Хамфри Ужасный был привидением. На самом деле его звали просто Хамфри, но сам он добавлял «Ужасный». Он думал, что из-за этого он станет чуточку ужаснее, чем на самом деле.

Что случилось с Хамфри, не знал никто. Может, дело тут было в эктоплазме. Эктоплазма — это субстанция, из которой состоят привидения. Обычно это белесое, бледноватое, легчайшее нечто, напоминающее скользкий след улитки на влажной траве или туманные испарения гнилых торфяников. Эктоплазма у Хамфри, окрашенная в розовый, персиковый цвет, напоминала облачко или шерсть барашка. Кроме того, его глазницы вместо того, чтобы уставиться и сверлить взглядом, начинали моргать, а костяшки пальцев, которым положено греметь и стучать, звенели, точно колокольчики.

Конечно, его родителям хотелось, чтобы он был порядочным привидением — мертвенно-бледным, наводящим ужас, — поэтому они страшно беспокоились.

— Я просто не могу представить, почему он стал таким, — говорила его мама.

Мама у Хамфри была гарпией. У гарпий обычно крючковатый нос, сгорбленная спина, черные чешуйчатые крылья, а когда гарпии летают, то распространяют всякие запахи. Например, для мамы Хамфри ничего не стоило устроить запах тухлых говяжьих внутренностей, или немытых подмышек, или опарышей, копошащихся в мясе в знойный летний полдень.

Папа Хамфри старался как-то успокоить жену.

— Не стоит так волноваться, Мэйбл, — говорил он, — просто у ребенка задержка в развитии.

Нужно сказать, что папа у Хамфри — самое что ни на есть шотландское привидение. И имя у него самое что ни на есть шотландское — Хамиш. Его убили во время битвы при Оттенбарн в 1388 году. В этой на редкость кровавой битве англичане и шотландцы проявили удивительную изобретательность по части отправления друг дружки на тот свет. Так случилось, что в самом начале битвы некий английский барон отрубил папе Хамфри обе ноги. Но шотландец, стоя на обрубках, продолжал сражаться, пока другой жестокий англичанин не проткнул его насквозь мечом в грудь. Теперь его зовут Скользящая Юбочка, потому что, когда на него смотришь, то видишь край его шотландской юбки, подобной тем, в которые обряжаются все шотландские воины, в ниже юбочки пространство, где ног нет. Скользящая Юбочка — весьма впечатляющее привидение и хороший отец.

Но Гарпия не могла угомониться, потому что, как и большинство мамаш, ее хлебом не корми, дай только из за чего-нибудь побеспокоиться. Она стонала приблизительно так:

— Мой Хамфри, он совсем не похож на Джорджа или Винифред.

Орущий Череп — вот кем был Джордж, старший брат Хамфри. Орущие Черепа не имеют ничего, кроме черепа, только череп, без остальных причиндалов. Но если попытаться похоронить Орущий Череп, то он будет вопить, и вопить, и вопить, пока его не выкопают обратно. Он вопит, когда его двигают или, например, когда Череп не устраивает звук чьих-нибудь шагов. Так или иначе, но они орут почти все время, и эти вопли такие, как будто разом у семи или восьми человек вынимают потроха. Если человеку привелось хоть раз услышать вопль Орущего Черепа, он никогда уже не будет таким, как прежде. Родители с полным основанием могли гордиться Джорджем.

Что до Воющей Винифред, сестрички Хамфри, то она обычно парила в сером длинном саване, пытаясь поймать маленькую чашку с водой, которая все время увертывалась от нее. Винифред гонялась за чашкой, чтобы промыть кровавые раны. Никто не мог припомнить, как Винифред ухитрилась так израниться, но наверняка перед смертью она сделала нечто чудовищное, потому что буквально вся была покрыта засохшей кровью. Как ни быстро двигалась Винифред, чашка всегда двигалась немножечко быстрее. Винифред из-за этого так расстраивалась, что обычно подолгу плакала, потому-то ее и назвали — Воющая Винифред.

Все они жили очень дружно. На свете не сыскать было более любящих супругов, чем Гарпия и Скользящая Юбочка. Гарпия приберегала для муженька свои самые лучшие запахи. А он приходил в восторг от ее прищуренных узеньких глаз и черных длинных волосинок на носу. Родители очень любили Джорджа и Винифред. И Хамфри они тоже очень и очень любили, хотя он и не был ужасным. По правде говоря, Хамфри немного избаловали, но на то он и был младшеньким.

Поистине они были счастливы: не только любовь и дружба царили в этом семействе, но и чудесное везение. Они жили в таком месте, о котором любое привидение может только мечтать. За́мок на севере Англии, с затхлыми темными подземельями, где бегали большие серые крысы, с крепостным рвом, заполненным зеленой стоялой водой, и с подъемным мостом, на котором остались с давнишних времен засохшая кровь и прилипшие к ржавому железу волосы убитых грабителей.

Этот за́мок назывался Каменный Брод, так что Хамфри и его семью знали как привидений Каменного Брода.

Жизнь у них протекала спокойно и безмятежно. Хамфри спал в гробике под ветвистым тисом, росшим в углу церковного дворика. На ночь Гарпия всегда рассказывала сыну страшные истории. А когда она наклонялась над ним пожелать спокойной ночи, то его ноздри заполнял запах старушечьих ног или вонючей протухшей баранины, и тогда Хамфри, совершенно счастливый, засыпал.

Естественно, днем дети учились. Они ведь должны были уметь пронизывать взглядом, греметь цепями, забираться под пижамы и ночные рубашки ледяными костлявыми пальцами (Джордж, который, понятное дело, пальцев не имел, заменял последнее уроками суперпронзительного воя). Но самое главное — они должны были научиться исчезать.

Как раз это у Хамфри совсем не получалось. Он был самым непутевым, несобранным и рассеянным из всех привидений, когда-либо изучавших исчезновение. То он забудет ногу, то плечо, а один раз у него исчезло все, кроме живота, и этот живот висел посреди комнаты, как круг сыра. Хуже всего дело обстояло с локтем. Как будто левый локоть взбунтовался и вообще отказался исчезать.

— Хамфри, ты не стараешься, — ругалась удрученная Гарпия.

— Ну, честно, мамочка… я стараюсь, — голос у Хамфри срывался, — он как будто… прилип.

Винифред всегда пыталась сгладить острые углы, потому что, несмотря на бесконечный вой, она была очень кроткой и доброй девочкой. Она говорила:

— Мам, почти ничего не видно. Выглядит, как… ну, не знаю, как паутинка или горсточка пыли.

— Чушь, Винифред, никак это не похоже ни на какую пыль или паутину. Это похоже только на локоть. Давай, Хамфри, все сначала. Сосредоточься.

Но сколь ни трудны были занятия, всегда находилось время, чтобы поиграть в свое удовольствие. В лесу, где полно было сов с желтыми глазами, они любили поиграть в прятки или колдунчики. И, конечно, повсюду их ждали друзья. Например, Фред Петля, древесный дух, который жил на вершине Холма Повешенного в дупле дуба. Оттуда он стонал и бормотал, встречая прохожих таким незатейливым способом, от этого они могли в одну ночь поседеть. Затем Глюки Хряк, который жил на вересковых торфяниках за бродом. Вообще-то кабаны и свиньи редко становятся привидениями, но этого убил ни больше ни меньше, как троюродный брат самого Робин Гуда. Но Хряк не кичился этим. Напротив, он был удивительно миролюбивым и обожал, когда Хамфри чесал ему спинку, и, как обыкновенная сельская животинка, с удовольствием копал желуди.

Кроме того, можно было встретить Серую Даму, которая бродила по церковному дворику. Призраки Дам вне зависимости от цвета вечно что-нибудь ищут: спрятанные сокровища или тех, кого эти Дамы в свое время убили, — что-то в этом духе. Серая Дама искала свои зубы. Когда ее хоронили, у нее все зубы были на месте, по крайней мере, она так говорила, а потом кто-то раскопал ее могилу, и оттого она ужасно переживала. Но если удавалось отвлечь Серую Даму от мыслей про зубы, что, прямо скажем, случалось нечасто, то она могла придумать замечательные игры. Например, покидаться косточками больших пальцев или сыграть в «разрывные цепи» с настоящими цепями, ведь цепи имеются у каждого уважающего себя привидения.

Когда живешь со своей семьей такой вот мирной и счастливой жизнью, невозможно представить, что может быть по-другому. Хамфри, естественно, считал, что они будут жить в Каменном Броде еще пять сотен лет, или тысячу, или три тысячи. Но вокруг все менялось. Привидениям становилось все трудней и опасней. Но они не понимали, насколько трудней и опасней, пока однажды темной и ветреной ночью, сразу после праздника Всех Святых, Халоуина…

Все семейство собралось за ужином. Ужин был скромный, но вкусный: поджаренные кусочки крысиных хвостиков, вымоченных в охлажденной крови жаб. (Те, кто думает, что привидения не едят и не пьют или не принимают ванну, заблуждаются. Такого рода занятия необязательны, но очень и очень предпочтительны. Для привидений это времяпрепровождение.) В тот вечер Джордж капризничал и вопил непозволительно громко. Пришлось Гарпии, измученной головной болью, посадить на Джорджа бабу от чайника, чтобы хоть как-то заставить его замолчать. Знаете ли, когда ничего не видно, обостряется слух, может быть, поэтому Джордж первым вдруг прекратил жевать и спросил: «Что это там такое?»

Через мгновение этот звук услышали остальные: по воздуху тарабанили лошадиные копыта. Все ближе и ближе. Множество копыт, звон колокольчиков на сбруе, скрип кожи… И вот в окно, порывом воздуха раскидав по тарелкам крысиные хвостики, со свистом ворвалась призрачная карета, влекомая четверкой черных лошадей, и зависла над головами обитателей Каменного Брода.

— Не может быть! — воскликнул Скользящая Юбочка.

— Нет, может! Тетя Гортензия! — И Гарпия в восторге захлопала крыльями.

Дверца кареты распахнулась. Оттуда прямо на обеденный стол вылезла тетя, одетая в длиннющую белую ночную рубашку, расшитую розочками. Над воротничком, весьма и весьма замызганным, отсвечивал розовеньким обрубок шеи, немного сморщенный там, куда пришелся удар топора.

— В чем дело? Что случилось, тетушка? — спросила Винифред.

Последовала пауза, во время которой тетушкина шея повертелась, будто бы высматривая что-то. Потом тетя нырнула обратно в карету и вытащила нечто. Это нечто оказалось головой.

— Меня выжили из дому, — произнесла голова. Она глядела сердито и печально, окруженная ореолом седых растрепанных волос.

— Ох, нет!

— Ох, да! — Голова кивнула, и из левого глаза вытекла слезинка.

— Такие дела, — продолжила она. — Вы-то помните, как уютно мне было в моем Ночном Аббатстве?

Все закивали. Когда тетя Гортензия была жива, она служила кастеляншей при дворе короля Генриха Восьмого. Однако Гортензия была не в ладах с арифметикой, и однажды она сказала, что пять жирных каплунов, бутыль медовухи и две сальные свечи стоят одиннадцать пенсов и три фартинга, хотя на самом деле все это добро стоило одиннадцать пенсов и полпенни. Король Генрих Восьмой, который целую неделю терпел и никого не казнил, приказал немедленно разбудить ее, арестовать и казнить прямо в ночной рубашке и длинных шерстяных панталонах. Тете отрубили голову.

Поначалу она бродила по дворцу, но там привидений было как сельдей в бочке (только три жены короля Генриха чего стоят: от них столько стонов по всем коридорам). Кроме того, Гортензия чувствовала себя ужасно неловко в этой ночной рубашке и шерстяных панталонах среди изящных, разряженных в пух и прах фрейлин. Так что как-то ночью в 1543 году она наняла в королевских конюшнях карету, не настоящую, а призрачную, и укатила искать себе пристанище.

И она нашла его. Ночное Аббатство — одинокое, развалившееся здание на Восточном побережье. Там все было как положено: скрипучие дверные петли, стаи летучих мышей на стропилах, а вокруг пустынные болота, где могли порезвиться тетушкины безголовые кони.

— Четыре сотни и тридцать два счастливых года я провела в этом доме, — продолжала тетина голова, — но три месяца назад…

Три месяца назад человек по имени мистер Харт купил Ночное Аббатство и решил модернизировать его.

— Что значит — модернизировать? — спросил Хамфри.

— Что значит? Что значит? — простонала голова. — То и значит: стиральные машины в моих любимых подвалах, где жили мои любимые лягушечки, трясучка от ламп дневного света. Это значит центральное отопление.

— Уф! — Гарпия и Скользящая Юбочка поежились.

— Вот вам и «уф», — сказала Гортензия. Она протянула руку, так что из-под ночной рубашки стало видно, какая у нее высохшая комковатая эктоплазма, нездорового желтоватого оттенка. — Говорю вам, там стало совершенно невозможно.

— В таком случае ты, конечно, останешься у нас, — предложила Гарпия.

— Дело, право же, не во мне, — печально произнесла тетя Гортензия. — Везде теперь одно и то же. Сносят старые здания, осушают милые заросшие прудики, благородные развалины превращают в отели или казино. Я слышала, что бедный Безобразный Леофрик бродит теперь по колбасной фабрике!

— Ну уж в Каменном Броде с нами ничего не случится, — заверила Гарпия, пододвинув безголовой Тетушке тарелку с крысиными хвостиками.

Но тут-то она ошиблась.