Роуэн

«Порез не заживет, если не оставить его в покое»

— Of Mice & Men, Bones Exposed текст песни.

Лаури здесь уже полгода, за эти месяцы она вернулась к жизни, и я наблюдал, как она превратилась из испуганной и робкой в самую удивительную красивую и сильную женщину. Несколько месяцев назад я понял, что эта женщина станет моей погибелью. За все свою жизнь я никогда не хотел ничего так сильно, как ее. Дело в том, что я знаю, что ее пугает, и знаю, что ее пугаю я. Моя жизнь, моя работа и мой выбор делают меня худшим человеком в мире для нее. Я сделал все, что было в моих силах, чтобы держаться подальше, чтобы дать ей возможность исцелиться, и быть ее другом, хотя все, чего я хочу, — это быть больше, чем друг. Я никогда не думал о чем-то большем, чем прожитый день, всю жизнь у меня не было ни будущего, ни прошлого — только сейчас. Но Лаури заставляет меня жаждать будущего, о котором я и не подозревал, и жизни, которой, как я знаю, у меня быть не может. Больше всего на свете я хочу ее, она всегда будет моей, даже если она не захочет меня, я никогда не отпущу ее.

Я знаю, что она здесь, в моем доме, готовит, убирает и заботится обо мне, но я хочу, чтобы она доверяла мне, чтобы я прикасался к ней без того, чтобы ее тело застывало, а паника душила ее мысли. Я так хочу увидеть, как выглядит ее тело теперь, когда Робин сделал татуировку, чтобы скрыть шрамы. Боже, даже хочу почувствовать эти шрамы. В тот день, когда я их увидел, я был отвратителен, мне было физически плохо из-за них, но не из-за нее. Она была потрясающей для меня, несмотря на шрамы на ее теле. Робин не перестает хвастаться тем, как потрясающе они выглядят теперь, когда все закончено. Утверждая, что он Пикассо среди людей, он может быть таким тщеславным, когда захочет. А мне так хочется хоть мельком взглянуть на него, хоть раз увидеть его работы.

Кровавое сердце на моей груди продолжает расти с каждой работой, которую я выполняю номер за номером. Я знаю, что это то, что я не могу изменить. На самом деле я начинаю верить, что, если бы я не выбрал этот путь, я бы, скорее всего, все еще был убийцей, только другого рода, еще хуже. Во мне что-то сломалось, и убийство людей это исправляет, во всяком случае, на какое-то время. Лаури удалось исправить себя, и это меня удивляет — она не полностью исцелилась, но уже не та сломанная развалина, которую я должен был убить. Она взяла с меня обещание не убивать ее мужа, пока она сама не попросит меня об этом. Это обещание было труднее всего сдержать, когда мне хотелось разорвать его на мелкие кусочки и скормить акулам в Ложном заливе.

Интересно, сможет ли она любить меня, не желая, чтобы я изменился? Любить? Откуда это взялось? Я знаю, что не могу измениться, но также знаю, что чувствую к ней что-то. Что-то, чего я никогда не чувствовал в своей жизни. Это пугает меня до смерти, даже если думаю об этом. Я пытался заменить ее в своем сознании и в своей постели, снова и снова, но никто не сравнился с ней. Я прекратил попытки несколько недель назад. После того как в моей постели побывало бесчисленное множество женщин, ни одна из них не была ею, и я никогда не хотел их. Я хочу Лаури Спиллейн для себя. Хуже того, я хочу, чтобы она хотела меня. Я боюсь, что могу просто полюбить эту женщину, и это пугает. Я также знаю, что ни за что не позволю ей уехать отсюда. Мой монстр не отпустит ее, никогда. Мы всегда жаждем того, чего не можем иметь, наши сердца всегда хотят того, что под запретом. Сердце заставляет меня желать того, чего я не должен.

У нас был самый вкусный ужин с нашими друзьями, и я понимаю, что немного перебрал и должен пойти в свою комнату. Я запираю входную дверь и возвращаюсь в гостиную, намереваясь пожелать спокойной ночи и извиниться, но, черт возьми, она выглядит так сексуально, сидя в своей белой рубашке и струящейся юбке. Я чувствовал ее ванильный аромат, когда она сидела рядом со мной, это как наркотик, который мне просто необходим. Её стиль схож с Амией, и это чертовски сексуально. Не знаю почему, но я должен сидеть рядом с ней, мне просто необходимо быть рядом с ней. Я оставлял в покое ее так долго, как только мог, а сегодня мои способности покинули меня, должно быть, я сошел с ума, но сегодня мне необходимо быть рядом с ней. Мне все равно, что это с ней сделает; отказ от этого убьет меня. Я сажусь и сразу же замечаю, как в нее закрадывается страх; я опираюсь рукой на ее плечо и притягиваю ее к своей груди. Она так хорошо пахнет. Как ваниль, ее запах, который постоянно витает по всему дому, доводит меня до исступления, и я не могу усидеть на месте. Я чувствую, как она напряглась под моей рукой, страх так и сочится из нее. Я хочу, чтобы она успокоилась, хочу, чтобы она хотела моих прикосновений, а не боялась. Я благодарю ее за ужин, а она отвечает, что хочет в ресторан. Я поражен, что она действительно чего-то хочет, ведь за последние полгода Лаури ни о чем не просила, и мысль о том, что она движется вперед, делает меня счастливым. Я бы согласился на все, о чем бы она меня ни попросила, боюсь, я бы подарил ей весь мир, если бы она этого захотела. Глядя на красные розы, вытатуированные на ее руке, где покоится моя ладонь, я задаюсь вопросом, как выглядит остальное. Поэтому я спрашиваю, ожидая очередного отказа, который она давала всем, кто ее спрашивал. Но на этот раз, может быть, все дело в вине, которое она выпила, я не знаю, потому что Лаури встает и не сводит с меня глаз, расстегивая рубашку и бросая ее на пол. Как только вижу ее татуированную плоть, мой член становится твердым.

Я с трудом втягиваю воздух в лёгкие. Черт возьми, эта женщина великолепна. Что она творит? Она все еще смотрит на меня, и я боюсь, что если отвернусь, она остановится. Она снимает лифчик, черт возьми, я не думал, что мой член может стать еще тверже. Она собирается убить меня; мое сердце остановится, потому что оно не может биться быстрее. Она бросает лифчик на пол, где лежит ее рубашка, и при этом не отрывает взгляда. Я так хочу оборвать ее взгляд и посмотреть на стоящее передо мной произведение искусства, но пока не могу. Она спускает юбку с бедер и стоит там в одних кружевных черных стрингах и туфлях, от которых мой бедный член пытается разорвать молнию на джинсах.

Я прерываю наш взгляд и изучаю каждый потрясающий дюйм ее тела. Черт меня побери, но мой друг превратил ее уродливые шрамы в самое потрясающее произведение искусства, которое я когда-либо видел. Возможно, он Пикассо в человеческой плоти. Не могу говорить, в горле пересохло, поэтому я подаю знак рукой, чтобы она повернулась; мне нужно увидеть все это. Она поворачивается, и мне остается только не взлететь с дивана, когда мой взгляд падает на ее идеальную попку. Маленький бантик в верхней части ее стрингов — единственное, что замечаю, не считая колибри, танцующих по изгибу ее позвоночника. Краски оживают на ее коже, когда я подхожу к ней сзади. Я должен прикоснуться к ней, я не могу остановиться, я даже не пытаюсь. Я вижу, как по коже пробегают мурашки, и она тут же вздрагивает. Я перебрасываю ее густой хвостик через плечо, чтобы прошептать ей на ухо.

Я понимаю, без сомнений, что в этот момент я люблю ее. Она нужна мне. Я знаю, что без нее я никогда не буду целым. Теперь я боюсь. Я шепчу ей слова на ухо, говорю, что хочу ее и что, возможно, я люблю ее. Я прошу ее позволить мне прикоснуться к ней. Понятия не имею, какую чушь несу, но уверен, что впервые в жизни я чувствую. Действительно чувствую. Это больно, оно горит во мне, и мне нужно выплеснуть это наружу.

Когда Лаури поворачивается, смотрит на меня и кивает головой, мое сердце замирает. Я собираюсь поцеловать ее прямо здесь и сейчас.

— Думаю, я могу полюбить тебя, Лаури, и я боюсь этого больше, чем ты меня. — Я шепчу ей в мягкие губы, прежде чем поцеловать ее. Я целую ее всем сердцем и душой, целую так, как никогда раньше не целовал и не был поцелован. Все, что я держал в себе, только что взорвалось, и огонь, который горит во мне для этой женщины, я знаю, убьет меня. Я не могу сделать это здесь. Я останавливаюсь и поднимаю ее на руки, ее мягкое тело тает в моих. Я несу ее в ее комнату; мне почему-то не хочется нести ее в свою, где до нее было так много других. Она не такая, как все остальные. Я не собираюсь ее отсылать, никогда. Лаури моя, хочет она того или нет, этот поцелуй сделал ее моей.

Прости меня, Мик, я знаю, что она была твоей маленькой девочкой, но, Боже мой, она чертовски хороша собой, и я больше не могу скрывать от себя то чувство, которое испытываю внутри себя. Я понимаю, почему Кэсси прыгнула в этот момент, это вполне логично, потому что я скорее умру, чем останусь без нее.

Лаури больше не напрягается под моими прикосновениями, но я чувствую, как ее сердце бьется о мою грудь, когда я укладываю ее на кровать, и понимаю, что она все еще боится. Я так сильно хочу забрать этот страх и заменить его всеми хорошими чувствами, которые должны быть там. Желание, потребность, жгучее стремление к другому человеку — я хочу отдать ей все это.

Я укладываю ее на спину посреди кровати; на ней по-прежнему только стринги и туфли. Я встаю на колени на краю кровати и снимаю с нее туфли, а затем освобождаюсь от своих. Я нервничаю; еще ни одна женщина не заставляла меня нервничать. Я медленно забираюсь на кровать рядом с ней и просто смотрю; смотрю на это произведение искусства, которое превратило ее из женщины, молившей о смерти всего несколько месяцев назад, в женщину, которая находится здесь со мной, готовая бороться со своим страхом и продолжать двигаться вперёд. Я прослеживаю линии, проходящие по ее бедрам, где летают изящные ласточки. Я чувствую, как под кожей проступают шрамы, когда мое прикосновение из легкого превращается в прикосновение моей ладони к ее коже. Я поднимаю взгляд и вижу, что она закрыла глаза, а ее неглубокое дыхание говорит о том, что она на грани панической атаки. Я приподнимаюсь, чтобы прижать ее к себе, и нежно целую, пытаясь успокоить. Я не хочу упустить этот момент, и если она запаникует, я знаю, что все будет кончено и никогда не смогу вернуть это. Я хочу этого, и то, что чувствую, прикасаясь к ней, не может быть больше нигде. Видите ли, эта женщина проникла в мое чертово сердце.

На этот раз она целует меня в ответ, но не крепко, а мягко, как будто учится наслаждаться тем, что наши рты находятся вместе. Через несколько мгновений я чувствую, как ее руки скользят по моей шее, притягивая ближе к себе, и мое громогласное сердце пропускает пару ударов. Она хочет, чтобы я был ближе. Она целует меня; я замедляюсь и позволяю ей взять все в свои руки. В жизни я помешан на контроле, поэтому передача ей контроля требует от меня всего моего самообладания, но я думаю, что это может быть секретом того, как удержать ее страх от выхода из-под контроля. Честно говоря, я никогда в жизни не боялся прикоснуться к женщине, я ужасно боюсь, что прикосновение к ней сломает меня. Я просто беру от женщин то, что хочу, но с Лаури мне нужно, чтобы она сама этого хотела. Она должна мне это позволить, а это для меня очень сложно.

Когда она отстраняется, прерывая наш поцелуй, ее ореховые глаза открыты и смотрят прямо в мои, в них все еще присутствует страх, но я вижу, что и ее стены рушатся. Я стягиваю с себя футболку, пытаясь сделать так, чтобы ей было удобнее раздеться. Она кладет руку на мое сердце, и тут же ее рука тянется к самой уродливой части меня — к моему монстру. Я уверен, что она чувствует, как оно бьется. Мы не произнесли ни слова, просто касались друг друга, обнимались, и этот сладкий нежный поцелуй, который, я знаю, будет сниться мне сегодня ночью.

— Расскажи мне о своих номерах, Роуэн, пожалуйста? — тихо шепчет она, не убирая руку. Если я не скажу ей, она подумает, что я ей не доверяю, а я хочу, чтобы она мне доверяла, но если скажу ей, она точно узнает, кто я такой. Я наклоняюсь и снова целую ее. Я скажу ей, но мне нужен еще один поцелуй, прежде чем порву с ней, прежде чем потеря ее сломает меня навсегда. Я целую ее, чтобы она поняла, что чувствую, прежде чем узнает, кто я такой.

— Лаури, если расскажу, ты возненавидишь меня, ты узнаешь мою тьму и мое чудовище. Ты будешь бояться меня каждый раз, а я этого не хочу, но хочу рассказать тебе, потому что хочу, чтобы ты доверяла мне и всегда говорила правду. Каждое число — это жизнь, которую я забрал. Каждый раз, когда я убиваю кого-то, он получает номер — это способ напомнить себе, кто я такой. Каждый номер — это жизнь, которую я оборвал, человек, которого я украл из их жизни, и душа, которая питала моего монстра. Вот этот, красный, это ты. Ну, не ты, а Элия. — Я говорю ей, но не могу смотреть ей в глаза. Я жду, кажется, целую вечность, прежде чем она хоть как-то отреагирует на мои слова. Жду, когда она оттолкнет меня, возненавидит или испугается. Ее палец обводит номер, затем она закрывает рукой половину сердца и смотрит мне в глаза. По ее щекам текут беззвучные слезы.

— Многовато цифр для Роуэна, — ее голос дрожит от эмоций. — Я не ненавижу тебя, я знаю, кто ты, Роуэн, знаю с того дня, как ты вошел сюда и сказал, что должен убить меня. Ты — не эти цифры. Они — часть тебя, но они не определяют тебя. Я могу ненавидеть эту часть Роуна, но другая часть… Та часть тебя, которая прикасалась ко мне и целовала, та часть, какой бы маленькой она ни была, которая может любить меня, — эта часть. Я хочу, чтобы эта часть была моей. Только моей. — Ее слова разрывают меня на куски. Я думал, что она оттолкнет меня и возненавидит, когда узнает, сколько крови на моих руках. Она не отстранилась, она смотрит мне прямо в душу, и я не знаю, что делать. Она наклоняется и снова целует меня, короткий мягкий поцелуй. Прежде чем успеваю что-то сделать или сказать, она отстраняется и сквозь слезы шепчет:

— Роуэн, мне нужно немного времени, чтобы подумать. Пожалуйста, уходи. Это была долгая ночь, и мой разум и мое сердце переполнены мыслями, я не могу думать, когда ты так близко ко мне. Прикасаешься ко мне и заставляешь чувствовать то, о чем я даже не подозревала. Я не могу дышать. — Я слышу панику в ее голосе, он вернулся, и волшебство момента исчезло. Я не хочу уходить. Я хочу обнять ее и умолять не ненавидеть меня. Я хочу сказать ей, что люблю ее, но не могу. Я хватаю свою рубашку, нежно целую ее и оставляю Лаури наедине с её мыслями. Сердце в моей груди болит и колотится от эмоций, с которыми я не знаю, как справиться. Мне нужен скотч. Что угодно, лишь бы чувства перестали причинять боль. Почему чувствовать что-либо так невыносимо тяжело?

Если она возненавидит меня завтра, по крайней мере, я знаю, что сегодня у меня была ночь с ней, и я чувствовал ее в своих объятиях, даже если это все, что я когда-либо получу от нее, это были те несколько мгновений, которые изменили мою жизнь, и я знаю, что никогда не буду тем человеком, которым был несколько часов назад.

Я никак не могу уснуть, все, что я вижу, — это ее тело, я все еще чувствую ее запах на своей рубашке и, Боже, ее вкус все еще на моих губах. Мне будет больно, я это точно знаю. Эта женщина способна уничтожить меня прямо сейчас. Она сломает меня.

Я выхожу на террасу и наливаю себе еще виски в надежде успокоить бурю, бушующую внутри. Я сижу там, положив голову на руки, и, хотите верьте, хотите нет, но я молюсь. Не то чтобы Бог прислушался к мольбам убийцы, но, может быть, он позволит мне завоевать ее. Я откидываюсь на спинку шезлонга, заглушая шум в голове и пытаясь остановить учащенное биение своего чертова сердца. Ее губы впечатались в мой мозг, и никакое количество виски теперь не смоет их.