Лаури

Сила — это не о том, сколько ты можешь выдержать до того, как сломаешься. А о том, сколько выдержишь после того, как сломаешься.

Автор неизвестен

На мгновение я подумала, что, возможно, у меня может быть всё, что мне захочется. Может, я смогла бы почувствовать то, что моё сердце хочет чувствовать к Роуэну. Теперь я понимаю, что ревность, которая охватывала меня каждый раз, когда он был с другой женщиной, была настоящей. Она была настоящей, потому что я хочу, чтобы Роуэн был моим. Я хочу оставить его себе. Знаю, он не питомец, и звучит это глупо, но не знаю, как выразить словами то, чего хочется больше всего, потому что я не хочу этого хотеть.

Не знаю, почему я чувствую себя так. Я знала, чем занимается Роуэн, с того дня, как он вошёл в мою комнату. Я знала, что он убийца. Так почему же правдивость его цифр вызывает у меня такие противоречивые чувства? Их так много, что я должна ненавидеть его и бояться, а не хотеть, чтобы его руки снова касались меня. Эти руки убили более двухсот людей. Да, именно так — числа в сердце Роуэна давно перешагнули отметку в двести. Я знаю, что я должна чувствовать, но я не чувствую этого. Да, я ненавижу то, что делает Роуэн, но после восьми лет, прожитых в аду, могу честно сказать, что убила бы Ренцо, если бы увидела его сейчас, не моргнув глазом и ничего не почувствовав. Может быть, внутри я такая же, как Роуэн, и мне просто нужно выпустить это наружу. Жаль, не могу поговорить с кем-нибудь, потому что разговоры с самой собой только всё усугубляют. Моя голова вот-вот взорвётся. Возможно, это из-за вина. Мне необходим сон, но каждый раз, когда закрываю глаза, чувствую губы Роуэна на своих, его руки скользят по рисункам на моей коже, и я знаю, что это то, чего я хочу. Мне просто нужно решить, смогу ли я полюбить убийцу, и может ли убийца полюбить меня в ответ. Может ли он вообще любить? Может ли Роуэн любить меня и при этом оставаться холоднокровным, бесчувственным убийцей?

Я задремала, но мой сон был беспокойным и прерывистым, наполненным снами о Роуэне, моём прошлом и о разрушенных жизнях моих детей. Я ворочаюсь и пытаюсь уснуть, но это бесполезно — уже вижу, как солнце начинает подниматься над холмами вокруг нас; я даже не закрыла шторы прошлой ночью. Голова пульсирует от вина и слишком большого количества мыслей, когда сажусь на кровати. Я громко стону, встаю и иду в душ. На мне всё ещё ничего нет, и я останавливаюсь перед зеркалом, любуясь человеческим холстом, которым стала. Теперь, когда татуировка полностью зажила, я чувствую, как стала собой, настоящей. Новые свежие работы будут ужасно болеть в душе, но это боль, которую я научилась любить за последние шесть месяцев. Подобно жжению вода пронзает мою кожу. Я встаю под струю горячей воды в стеклянной душевой кабине и позволяю воде смыть головную боль. Позволяю боли от татуировки забрать всё остальное, и на несколько мгновений мой разум полностью освобождается от тяжести, которая была там раньше. Я мою свои густые непослушные волосы и тщательно кожу. Всё ещё чувствую каждый шрам, но их больше не видно, только я знаю, что они есть. Я склоняю голову и молюсь. Да, молюсь Богу, который забыл обо мне на восемь лет. Может, теперь он вспомнил и видит. Если так, может быть, он позволит Роуэну полюбить меня.

Вода начинает остывать, прежде чем я выхожу из душа и вытираю себя и волосы. Я собираю их красной повязкой и надеваю красное платье с бретельками. Сегодня я не хочу одевать каблуки и вместо этого беру красные кеды. Нужно поесть, чтобы избавиться от пульсации в голове после вина, поэтому иду на кухню. Я нахожу её в идеальном состоянии. Роуэн, очевидно, прибрался после того, как я попросила его уйти прошлой ночью. Дверь на террасу открыта, я выхожу на утренний воздух, когда замечаю Роуэна спящим на шезлонге, всё ещё в джинсах с прошлой ночи. Его щетина немного отросла, а волосы растрепались, но, Боже мой, на него всё ещё невозможно не смотреть. Роуэн — настоящий мужчина, в нем нет ничего мальчишеского, и единственный раз, когда ты видишь маленького Роуэна, это когда на его лице появляется озорная улыбка. Я отвожу взгляд и возвращаюсь на кухню, чтобы приготовить что-нибудь на завтрак; пустая бутылка виски на полу рядом с ним говорит, что он будет нуждаться в ней больше, чем я.

Я почти закончила готовить завтрак, когда Роуэн вошел через дверь с террасы. Я уверена, его разбудил запах бекона, который я только что положила на сковороду. Я протягиваю ему чашку крепкого чёрного кофе через барную стойку и продолжаю готовить. Он делает глоток, а затем обходит кухню и подходит ко мне. Роуэн ставит свою кружку на стол и забирает лопатку из моих рук, прежде чем притянуть меня к себе и сказать:

— Доброе утро, красавица, — с той самой озорной улыбкой на лице. Он отпускает меня, все еще не уверенный в том, где мы находимся после прошлой ночи, и я возвращаюсь к своей готовке, прежде чем ответить ему. Его прикосновения всё ещё пугают меня, а желание их, черт возьми, парализует от страха.

— Доброе утро. Ты выглядишь дерьмово этим утром. — Я не могу сдержать смешок, глядя на его явное похмелье, но и из-за нервов, которые бушуют внутри, делая меня неустойчивой и взволнованной.

— Это не смешно. У меня голова раскалывается, и я чувствую, будто лижу наждачную бумагу. — Он хрипит, корча гримасу и показывая мне язык.

— Иди прими душ, Роуэн, а потом можешь приступить к сытному завтраку, который должен немного помочь. — Я протягиваю ему пузырек аспирина. Он одними губами благодарит меня и удаляется по коридору в ванную. Я возвращаюсь к готовке, но всё, о чём могу думать, — это ощущение его твердой груди, прижимающейся к моему телу, и его рук, обнимающих меня. Даже несмотря на похмелье и отвращение, он возбуждает меня, и я не знаю, что с этим делать. Знаю, что придётся поговорить с ним, но я ещё не готова. Мой мозг всё ещё осознает это. Мое сердце знает, чего оно хочет. На самом деле я уверена, что мое сердце хотело Роуэна с тех пор, как мне исполнилось пятнадцать.

Я качаю головой и отправляю Каллуму сообщение с вопросом, можем ли пойти на обед за капкейками. Надеюсь, немного сахара и разговор с ним помогут избавиться от моих смешанных чувств. Он знает настоящего Роуэна, и, возможно, я смогу поговорить с ним о прошлой ночи и разобраться, что делать со всеми этими чувствами. Кэл отвечает почти мгновенно — мне никогда не нужно просить его дважды, если дело касается сахара. Однажды я спросила его о пристрастии к сладкому; он объяснил, что в его мире дизайнерских наркотиков искушение всегда присутствовало, поэтому он заменил свою потребность в “плохих конфетах”, как он их называет, на сладости и спортзал, поэтому он никогда не толстеет. Я подумала, что это довольно умно, но всё же беспокоюсь, что у него может развиться диабет из-за того, как он поглощает всё сладкое. Мы договариваемся встретиться в пекарне Чарли в городе в одиннадцать.

Пока раскладываю еду по тарелкам, возвращается Роуэн, одетый только в спортивные шорты. Его загорелая кожа всё ещё влажная от душа и блестит, когда он двигается. Каждая мышца его тела тренирована до совершенства. Я знаю, что он поддерживает своё тело в такой форме ради своей работы, и знаю, что после завтрака он пойдёт наверх тренироваться, а потом снова примет душ. Я ловлю себя на том, что снова смотрю на него, и, когда поднимаю глаза, его улыбка говорит, что он заметил это. Я протягиваю ему тарелку, и мы оба идем завтракать в залитую солнцем столовую. Утреннее солнце льётся через окна коттеджа и согревает комнату, делая её уютной и безопасной. Даже в детстве утренние часы здесь были наполнены комфортом. Мне нужно поговорить с ним, но я ещё не знаю, что сказать. Сначала поговорю с Каллумом. Как сказать, что моё сердце любит тебя, но мозг сопротивляется?

— Я собираюсь в пекарню Чарли на обед с Калом сегодня. Тебе что-нибудь нужно, пока я буду в городе? — наконец спрашиваю я, прерывая молчание чем-то банальным, чтобы избежать неловкости.

— Нет, у меня есть кое-какие дела в офисе по недвижимости сегодня днем, и мне, возможно, потребуется некоторое время, чтобы прийти в себя после вчерашнего, — мягко отвечает Роуэн. Я знаю, что мы не можем просто вернуться к тому, что было до прошлой ночи. Слишком многое произошло между нами, и я боюсь того, что это значит. Я чувствую, что ему так же неловко этим утром, как и мне. Он не знает, как себя вести. Его глаза не могут встретиться с моими, а его руки дрожат. Также он постукивает ногой, даже не замечая этого, — это его сигнал, который говорит мне, что Роуэн на грани. Ситуация неловкая и неудобная, и я действительно хочу, чтобы он надел рубашку. Боже, он что, пытается меня убить, но на этот раз по-настоящему? Мои глаза сами собой скользят по каждой части его кожи, с новым желанием узнать, что именно написано там. Под словами и многочисленными рисунками скрывается монстр.

Мы оба закончили есть, но никто не встаёт. Мы просто сидим и смотрим друг на друга, в никуда, в окно, на что угодно. Я больше так не могу, моя голова и так раскалывается от похмелья после красного вина, которое просто убийственно, и от чувств, которые не знаю, как пережить. Я наклоняюсь вперёд и касаюсь руки Роуэна, которая крепко сжимает край стола. Его взгляд встречается с моим, и в ту же секунду я вижу миллион вопросов в его глазах.

— Я знаю, что мы не можем отмотать все назад, Роуэн, и знаю, что нам нужно поговорить об этом. Мне просто нужно немного времени. Мне нужно разобраться в своих чувствах, пожалуйста, но, как бы то ни было, прошлая ночь была незабываемой. Просто дай мне время, вечером мы сможем поговорить об этом, если всё ещё захочешь. Не знаю, что ты чувствуешь сегодня, но мне нужно сначала разобраться в своих чувствах.

— Лаури, я ждал так долго, могу ждать столько, сколько тебе нужно. Просто не совсем понимаю, как вернуться к тому, чтобы не прикасаться к тебе, когда это всё, чего я хочу прямо сейчас, — говорит он, отводя взгляд туда, где я всё ещё касаюсь его руки. Его хватка на столе усиливается, чтобы удержаться от прикосновения ко мне. Я знаю это. Он сдерживает своё желание прикоснуться ко мне, потому что знает, что я боюсь.

— Ты можешь прикасаться ко мне, Роуэн. Я не боюсь твоих прикосновений. — Я лгу и сжимаю его руку, прежде чем встать, чтобы убрать тарелки. Я в ужасе от его прикосновений и от того, как сильно, по-моему, я этого хочу. Как и ожидала, он сбежал наверх в спортзал со скоростью света. Я даже отсюда слышу его тяжёлые шаги на беговой дорожке. Он бегает очень долго сегодня, я слышу, как он ускоряется, не останавливаясь. До меня доходит, что он наказывает себя.

Я прибралась на кухне и тихо поднялась наверх, чтобы сказать ему, что ухожу, но, стоя в дверях, вижу Роуэна, сидящего на скамье рядом с его гантелями. Его голова опущена, и я вижу слёзы на его щеках. Я не говорю ни слова, просто ухожу, прежде чем он меня заметит. Огромный ком сжимает горло, как только завожу машину, и плачу, размазывая тушь по щекам. Видя, что Роуэн испытывает такие чувства, я только еще больше запуталась. Он так же сломлен, как и я, и, возможно, мы просто разрушим то, что осталось. К тому времени, как я добираюсь до Кейптауна, чтобы встретиться с Каллумом, я чувствую себя разбитой. Пытаюсь привести себя в порядок в зеркале заднего вида и насколько это возможно, но знаю, что Каллум сразу увидит, что что-то не так. Он видел достаточно моих взлётов и падений с тех пор, как я здесь, чтобы знать, когда не в себе.

Я выхожу из своей ярко-красной машины, и моё красное платье развевается на типичном кейптаунском ветру, пока беру свою сумку и иду к пекарне, раскрашенной как гигантская розовая коробка для торта. Уверена, что пекарню Чарли можно увидеть из космоса, настолько это место яркое. Моя красная одежда контрастирует с розовыми стенами. Машина Каллума уже стоит на улице, так что я знаю, что он там и заказывает себе «сахарную кому».

Он бросает на меня один взгляд, когда вхожу в дверь, и вопросительно поднимает брови. Запах сладостей и сахара делает воздух в пекарне густым и манящим. Я целую его в щёку в знак приветствия.

— Не спрашивай, мы поговорим, как только съедим по капкейку. — Каллум заказал коробку разноцветных капкейков, и мы снова выходим на улицу с двенадцатью яркими, огромными, свежими капкейками, от которых текут слюнки. — Давай съедим их в Компани Гарден в городе, а потом я отвезу тебя за твоей машиной, — предлагает он, и по его голосу понимаю, что он беспокоится обо мне. Компани Гарден — исторический парк в центре города, недалеко от здания парламента, где можно на мгновение сбежать от реальности, если это необходимо. Мне нравится это место, и я часто гуляю там, когда бываю в городе. Там растут старые деревья, создающие прохладную тень и немного защищающие от ветра. Повсюду расставлены скамейки с табличками в память о тех, кто любил эти сады, а ещё там можно кормить белок, и я знаю, что они тут же начнут воровать наши капкейки, как только мы сядем.

Мы едем до сада на машине и находим скамейку под деревом. Как только Каллум поворачивается ко мне, я разражаюсь слезами, прежде чем он успевает спросить, что случилось. Каллум знает, что я ненавижу, когда меня трогают, поэтому он не прикасается ко мне, а просто ждёт, пока я успокоюсь. Затем спрашивает, и его тон звучит немного мрачно и сердито:

— Что он сделал? — Как он понял, что эти слёзы связаны с Роуэном, а не с моим обычным эмоциональным срывом, понятия не имею, но Каллум очень хорошо читает людей. Думаю, он понял, что вчера вечером что-то сломалось в Роуэне.

Я шмыгаю носом и вытираю лицо салфеткой из коробки с капкейками, которая лежит, между нами, на скамейке.

— Думаю, он любит меня, Каллум. И мне страшно. Вчера вечером… вчера… — Я не могу выговорить больше ни слова из-за новой волны рыданий.

Каллум кладёт руку на моё плечо, но тут же убирает её.

— Я знаю, что он любит тебя, Лаури. Дело в том, что Роуэн никогда никого не любил, поэтому он не знает, как это делать. Я давно знаю, что он любит тебя. На самом деле, думаю, он любит тебя дольше, чем мы все можем себе представить. — Спокойные слова Каллума немного замедляют мои слёзы, но в его тоне всё ещё чувствуется злость по отношению к Роуэну.

— Что случилось вчера вечером, Лаури? Почему ты так боишься, что он полюбит тебя? Ты же знаешь, он никогда не причинит тебе вреда. — Каллум быстро съедает капкейк, пока ждёт моего ответа на свои вопросы. Те же вопросы я задаю себе.

— В этом всё и дело, Кэл. Он может ранить меня сильнее, чем кто-либо другой, потому что я тоже люблю его, и не знаю, хочу ли того же. Он поцеловал меня вчера вечером, Кэл, и моё сердце остановилось. Но он также рассказал мне о своём сердце и своих числах. Я не знаю, смогу ли полюбить Роуэна-убийцу, и знаю, что не могу просить его быть кем-то другим. Я так растеряна, что хочу убежать прямо сейчас. Это утро было таким неловким. Как я могу любить одну его часть и ненавидеть другую, Каллум? Я знаю, что он разобьёт мне сердце, а это всё, что у меня осталось, ведь я никогда никому не позволяла его разбить.

Каллум тяжело вздыхает. Видно, что он не знает, что сказать. Поэтому я продолжаю говорить. Думаю, он так же эмоционально ограничен, как и Роуэн, но просто лучше вписывается в общество, обманывая всех нас.

— Я пошла сказать ему сегодня, что ухожу, и увидела, как он плачет. Я просто ушла. Я не могла смотреть, как он плачет. Убийцы не должны плакать, Роуэн не должен плакать. Ты когда-нибудь видел, как Роуэн плачет? Ты знаешь его всю свою жизнь, Каллум. Это я его сломала?

Плечи Каллума опускаются, его крупная фигура сгибается пополам, когда он наклоняется и прищуривается, глядя в пол, не глядя на меня.

— Только однажды я видел, как он проронил одну-единственную слезу. Он не плакал, когда умерли его родители. Я помню только одну слезу за все годы нашей дружбы, но это не моя история, чтобы рассказывать тебе, Лаури. Что я могу сказать, так это то, что, если Роуэн плакал, значит, что-то наконец тронуло его сердце и заставило почувствовать. Я не могу указывать тебе, что делать, Лаури, но знаю, что ты можешь разбить Роуэна на миллион осколков. Я также знаю, что он никогда тебя не отпустит, любишь ты его или нет. Он любит тебя и скорее умрёт, чем позволит уйти. — Каллум говорит мягко, пытаясь помочь увидеть того Роуэна, которого он знает всю свою жизнь.

— Я знала с той самой секунды, как Роуэн вошёл в мою комнату и раскрыл себя, что он не отпустит меня. Даже когда он сказал, что я могу уйти, я знала, что он не позволит. Подсознательно я всегда знала, что принадлежу ему. С той минуты, как он решил не убивать меня, я стала принадлежать ему. Я знаю, что монстр, скрывающийся под поверхностью, сделает всё, чтобы удержать меня. На мгновение мне кажется, что у меня синдром Стокгольма.

Мы больше ничего не говорим, в этот момент сказать больше нечего. Но перед уходом из сада, я выплёскиваю последние из бушующих во мне чувств.

— Я люблю его, Каллум. Но мне так страшно. Я чувствую, как паника поднимается в груди, просто признавая это вслух. Я так боюсь, что когда он поймёт, насколько я сломлена, он перестанет меня любить. У меня есть другие секреты, Кэл, о которых я не готова ему рассказывать. Те, о которых я, возможно, никогда никому не расскажу. Были вещи хуже, чем мои шрамы, Каллум. Вещи, которые я не могу отпустить, вещи, которые превращают меня в монстра внутри. Боюсь, если я полюблю Роуэна, то стану такой же, как он. — Я вижу, как Каллум сглатывает, и он останавливается, прежде чем повернуться ко мне.

— Ты думаешь, Роуэн не знает, насколько ты сломлена? Он самый сломленный человек, которого я знаю, Лаури, но вы двое, кажется, уравновешиваете друг друга, и это стоит больше, чем хранить какой-то секрет. Лаури, умоляю тебя, хотя бы раз, просто отпусти страх и панику, которые постоянно парализуют тебя, и посмотри, что может произойти. Что можешь получить, если полюбишь его и позволишь ему, чёрт возьми, любить тебя. Этот мужчина никогда никого не любил за всю свою жизнь, и он выбрал тебя.

Мы садимся в его машину и больше не говорим ни слова. Я знаю, что он прав, но не скажу этого вслух — его эго и так достаточно раздуто. Я всё ещё плачу, когда мы подъезжаем к моей машине. Каллум хватает меня за руку, когда я тянусь к двери, и смотрит мне в глаза. Я вижу, что он волнуется.

— Просто скажи ему, Лаури. Всё. И, ради всего святого, позволь ему любить тебя. Ты заслуживаешь этого.

Я просто киваю и выхожу из его машины в свою. Слова Каллума — позволь ему любить тебя — звучат у меня в голове всю дорогу домой. Мои глупые глаза не перестают плакать, потому что не могу заставить своё сердце и разум прийти к согласию. Я чувствую, как каждый мой вдох вот-вот разорвёт лёгкие. Я хочу снова стать бесчувственной. Больше не могу это испытывать, это причиняет боль. Даже не прикасаясь, он может ранить меня.