ЛАУРИ

«Жизнь становится проще, когда вы учитесь принимать извинения, которые вы так и не получили».

— Роберт Браулт

Прошло шесть месяцев с тех пор, как я умерла, шесть месяцев, как наконец-то живу каждый день так, словно он — последний. Вчера был завершающий день, когда я сидела для того, чтобы Робин закончил покрывать мои шрамы своими прекрасными чернилами. В конце концов он назвал меня своим проектом по раскрашиванию. Я не совсем понимаю, что буду делать со всем своим дополнительным временем теперь, когда он закончил, я также не уверена, что он закончил навсегда. Я обожаю произведения искусства, которые он вплел в мою кожу, и я уверена, что даже если мои шрамы исчезнут, я захочу еще. Боль от игл на моей коже была терапией в течение этих месяцев, стирающей боль, которую причинил Ренцо, и заменяющей ее болью, которая принадлежит мне. Это моя боль, и она принадлежит только мне. Его жена Амия стала моим другом, настоящим, с которым я могу быть обычной девушкой. Мы пьем вино, ходим по магазинам и смеемся вместе так часто, как только можем. Она научила меня принимать свое новое раскрашенное тело и демонстрировать его. У нее дикий стиль рокабилли, который я обожаю, но не могу воплотить в жизнь, поэтому она помогла мне создать свою собственную, более спокойную версию этого стиля, и мне это нравится. Она пытается убедить меня сделать несколько пирсингов, которых у нее больше, чем мне хотелось бы знать, но я не уверена, что мне нравится идея пирсинга. Я не говорю «нет», просто, возможно, не сейчас.

За последние полгода я поняла, что если раньше дышала, это еще не значит, что была жива. Моя жизнь в качестве жены была вовсе не жизнью, а смертью. Я умирала понемногу каждый день в течение восьми лет и теперь планирую наверстывать упущенное каждую секунду. Мы с Роуэном, кажется, неплохо сосуществуем. Я уволила его горничную через день и стала сама управлять домом — она наводила страха, а мне нравится, когда я провожу время дома и не беспокоюсь о том, что кто-то вторгнется в мое пространство. Я готовлю каждый день, и сейчас это моя страсть, даже большая, чем в тот день, когда я бросила кулинарную школу. Мы часто приглашаем Каллума на ужин, так как кажется, что мой кузен либо недоедает, либо влюблен в мою еду. Мы с ним сблизились, и мне приятно, что у нас есть семья, даже если он преступник, но при этом заботится обо мне так, как может заботиться только семья. Хотя я не доверяю ему, что-то в его глазах заставляет поверить, что есть нечто большее, чем то, что мы видим, и я боюсь этого. Хотелось бы, чтобы он подстриг волосы, они действительно ужасны. И Кэл, и Роуэн часто донимают меня просьбами показать им побольше моих татуировок, но я просто не могу. Я еще не готова поделиться ею со всем миром. Пару недель назад я узнала, что Каллум видел фотографии моих шрамов. Я была потрясена и отменила наши встречи. Роуэн не знал, как объяснить ему, почему я не выхожу на связь, и Каллум был обеспокоен. Он спросил меня, не хочу ли я встретиться с его психотерапевтом. Не знаю, что рассмешило меня больше: мысль о том, что он разговаривает с психотерапевтом, или то, что он считает, что мне это нужно. Он сказал, что у меня стокгольмский синдром, что на самом деле никто не захочет жить с Роуэном. Мои демоны останутся там, где им и место, заживо погребенные в моей душе.

Моя маленькая псевдосемья — Роуэн и Каллум — помогла мне почувствовать, что я настоящая. У меня уже несколько месяцев не было панических атак, и я, кажется, преодолеваю свой иррациональный страх перед людьми и чувствами. Однако некоторые другие страхи мы просто не можем преодолеть. Я все еще боюсь физического контакта, близости и секса, больше всего секса. Я даже не могу смотреть на секс в фильме по телевизору без желания умереть. Я также поняла, что у меня глубоко запрятанный страх перед детьми. Я чуть не упала в обморок, стоя в очереди в местном гастрономе за мамой с плачущим ребёнком. Я бросила свои покупки и ушла. Эта рана слишком глубокая, и поскольку это единственная боль, которой я ни с кем не делилась, мне придется справляться с ней в одиночку. Увидев ребенка, я вспомнила тех, кого потеряла. Нет, не так, их у меня украли. Жестоко убили, и я до сих пор чувствую боль от их смерти в глубине сердца. Мои детские мечты о муже и детях были разрушены, и я не думаю, что когда-нибудь захочу их снова. Образ испорчен жестокой реальностью. Честно говоря, сомневаюсь, существует ли вообще любовь. Думаю, что, возможно, это всего лишь картинка, а вблизи она так же уродлива, как и все остальное в нашей жизни. Теперь я смотрю на вещи новыми глазами, в основном вижу, что существует целый мир зла, и никому до этого нет дела. Я и сама начинаю понимать это и задаваться вопросом, есть ли кто-то по-настоящему добрый. Я знаю, что мысли, которые каждый день проносятся в моей голове, делают меня все более чудовищем и все менее человечной.

Роуэн по-прежнему работает без отдыха, и мои чувства по этому поводу стали неоднозначными. Я чувствую, как страдаю за то, что сделал мой отец, и не могу не задаваться вопросом, окажутся ли слова Ренцо о том, что за грехи отцов расплачиваются те, кого они любят, и для него это была правдой. По правде говоря, я никогда не видела, чтобы ему нравилось что-то или кто-то, не говоря уже о любви, так что, возможно, все это закончится вместе с ним. У Роуэна нет никого настолько близкого, чтобы причинить ему боль. Иногда я задаю себе вопрос, каково это — лишить человека жизни, и с каждым днем мое желание пощадить Рензо все больше сменяется местью. Я хочу, чтобы он умер. Мне хочется причинить ему боль, ранить и заставить заплатить за то, что он сделал со мной. Я заставила Роуэна пообещать, что он не убьет его, если я не попрошу, так что пока он живет с мыслью, что я мертва, и также до меня дошли слухи, что у него теперь новая красавица-невеста. Уверена, ее ждет грубое пробуждение. Я почти чувствую себя виноватой. Почти. Мне кажется, что я становлюсь плохим человеком, как мой отец, как Роуэн и даже Каллум, на самом деле я думаю, что Каллум может быть настоящим злодеем, о которых описывается в книгах, просто он очень хорошо это скрывает. Теперь у меня есть чувства, я больше не оцепенела, как раньше, но меня беспокоит, что чувства, которые я испытываю сейчас, не те, которые должны быть. Я думаю о том, что нет ли в моей душе немного больше уродства, чем хочется верить. Ведь я родилась в семье убийц, крови и всего того уродливого, что никто не хочет видеть.

Сегодня вечером я готовлю ужин в честь завершения моих татуировок. Я пригласила Робин и Амию присоединиться к нам троим, и с нетерпением жду этого. Вчера я обедала с Амией, и она сказала, что они никогда не были в поместье Роуэна, видимо, он был отшельником. Меня с легкостью можно было обвести вокруг пальца: я видела, как за моим окном поджидал водитель в костюме, который привозил женщин домой, а потом увозил их посреди ночи. Мне также приходилось слышать его дикие, громкие и несколько неприятные сексуальные выходки через стену, разделяющую наши комнаты. Я обратила его тактику против него самого и просто включила музыку так громко, чтобы не слышать их. Я мельком видела несколько презренных лиц, когда их отправляли собирать вещи после того, как использовали и, судя по звукам, издевались над ними. Не удивительно: у доброго лорда Роуэна есть на что посмотреть, и он вскружит голову любой женщине. Он даже заставляет подростков поворачивать головы в его сторону. Его темные волосы, задумчивые голубые глаза и тело, которое не могло бы стать более твердым, даже если бы он попытался, в сочетании с этими татуировками, на которые вы не сможете не смотреть. А уж если он откроет рот и заговорит серьезным сексуальным ирландским голосом, любая растает. Я, да, вы не ослышались, часто ловлю себя на том, что пялюсь на него. Мне стало легче не попадаться ему на глаза, но я все равно смотрю. Несколько раз испытывала странный приступ ревнивого гнева, когда видела или слышала его с другой женщиной. Я быстро напомнила себе, что, может, и живу здесь, но Роуэн мне не принадлежит. На самом деле уверена, что он никогда никому не будет принадлежать, он использует их и отсылает, и никогда одна и та же женщина не приходит дважды. Пожалуй, так будет лучше. Никто не заплатит за ту жизнь, которую он выбрал, никто не приблизится настолько близко, чтобы причинить боль, и он защищает их таким образом. К тому же кто может любить убийцу? Он никогда не изменит того, кем или чем он является.

Амия несколько раз предлагала мне попробовать найти мужчину. Я не хочу, чтобы она знала, что я до ужаса боюсь прикосновений и что мысль о сексе меня парализует. Поэтому я просто отмахиваюсь от нее и говорю, что не готова к свиданиям или жду кого-то особенного. Она иногда верит в это, но я знаю, что она не бросит это занятие, пока я действительно не проявлю интерес к мужчинам. Однажды она спросила меня, предпочитаю ли я девушек. В результате я поперхнулась вином, пытаясь сдержать приступ смеха. Я точно не люблю девушек; считаю, мне просто не нравятся те, кто подходит ко мне достаточно близко, чтобы дотронуться. Я рада, что мои друзья здесь, чтобы поесть моей еды в моем доме.

Кухня наполнена ароматами свежеиспеченного хлеба, который уже остывает, и соуса из морепродуктов для свежей пасты. Я в раю, потягиваю вино и танцую на кухне под любимые песни на iPod, которые у меня в ушах. У меня есть идея превратить один из старых сараев в поместье в ресторан, который будет открываться по выходным, но я еще не обсуждала эту тему с Роуэном. Я посоветовалась с Амией, и она считает, что это будет здорово, но я еще не до конца верю в себя. Мне просто нужно чем-то заниматься, и мне становится скучно от нахождения дома. Я хочу заниматься тем, что мне нравится. Я люблю готовить; мне нужно иметь какую-то цель, чтобы продолжать, иначе сойду с ума.

Мои идеально нарезанные феттучини готовы к отправке в кастрюлю, как только придут гости, а я работаю над шоколадным десертом, который, я уверена, может вызвать сахарную кому. Я накрыла стол во внутреннем дворике на вечер, я люблю есть там на свежем воздухе, это просто идеально с видом на виноградники, уходящие на многие мили. Сумрачное вечернее небо над долиной так красиво, что я могла бы теряться в нем каждый день. Я влюблена в долину Франсшук и думаю, что останусь здесь навсегда. Возможно, Роуэн со временем не согласится, но пока я дома и собираюсь наслаждаться каждой минутой пребывания здесь. Я уже собираюсь нарезать тарелку антипасто для сегодняшнего итальянского пира, когда вижу в окно кухни, как машина Роуэна въезжает на подъездную дорожку, а следом за ней — рев несносного «Мерседеса» Каллума. Мужчины дома, и я уверена, что Роб и Амия не заставят себя ждать, так что достаю наушники и приступаю к ужину. У меня сегодня исключительно хороший день, и я очень хочу показать Робину, как много значит моя татуировка, а лучший способ, который я знаю, — это вкусная еда, приготовленная от всего сердца.

Ребята вваливаются через кабинет Роуэна. Я никогда туда не захожу; просто не хочу туда заходить — это место, где он работает, это его пространство, я вторглась в его дом, но офис кажется каким-то священным. Сама мысль об этом немного пугает меня, но в то же время напоминает о моем отце и его кабинете, поэтому я держусь подальше. Они оба вторгаются в мою кухню, пытаясь ковыряться в еде, и мне приходится несколько раз отмахиваться от их рук, прежде чем Кэл целует меня в щеку и приветствует дружеским объятием. Я все еще напрягаюсь от его прикосновений. Знаю, он пытается отвлечь меня, чтобы Роуэн мог украсть кусок хлеба. Может, они и взрослые, но вместе похожи на мальчишек-подростков.

— Прекратите, вы двое, у нас сегодня гости, — говорю им двоим, пытаясь отпихнуть. Они добираются только до другого конца острова, но, по крайней мере, до еды им пока не добраться. Роуэн наливает им по скотчу и наполняет мой бокал вином, пока они наблюдают за тем, как я готовлю. Глаза Каллума изучают мои разноцветные руки, когда он прерывает мою готовку.

— Итак, наконец-то все готово, мы когда-нибудь увидим еще что-то, а не только эти руки? — Каллум говорит сквозь шум моей стряпни, ему так хочется увидеть остальные части рисунка.

Розы, покрывающие мои плечи и верхнюю часть руки, переплетаются с черной филигранью, которая соединяет их со всеми остальными аспектами татуировки. На груди у меня сердце, почти как у Роуэна, но оно пустое. Единственное место, где еще видны мои шрамы, как бы символизирует, по словам Робин, шрамы, которые находятся внутри, как окно в мою боль. На позвоночнике и части спины потрясающие колибри, окруженные самыми яркими цветами, а по бокам, соединяясь спереди и сзади, вьется такая же черная нить. На животе сотни маленьких детализированных бабочек ярких цветов поверх черной филиграни. Филигрань спускается по бедрам и прерывается лишь несколькими маленькими ласточками, выполненными в черно-сером цвете. Я влюблена в него и каждый день вижу какие-то новые детали. Но я еще не готова к тому, чтобы кто-то еще увидел это. Амия видела кое-что из этого, потому что она сидела и болтала со мной, пока Робин работал. Никто из них никогда не спрашивал, где и как я получила свои шрамы, и не думаю, что Роуэн им рассказывал. Я просто качаю головой на просьбу Каллума и показываю ему палец для убедительности.

— Пока нет, Кэл, я еще не готова. — Он не спорит, просто продолжает, как будто его это не беспокоит, но я-то знаю, что беспокоит. Может, он и мой кузен, но он все равно мужчина, и обнажать перед ним свою плоть мне более чем неудобно. Поскольку моя кожа покрыта искусством, я никогда не чувствую себя полностью обнаженной, словно у меня есть дополнительный слой собственной защиты, но я не собираюсь обнажатся перед кузеном. Это как-то странно.

Мои мысли прерывает звонок в ворота: Робин и Амия пришли. Роуэн идет открывать ворота, а я наношу последние штрихи на ужин, чтобы поприветствовать их, когда они войдут.

Амия встречает меня на кухне, крепко обнимая и протягивая бутылку вина. Она выглядит, как обычно, собранной и сексуальной, и я вижу, что все трое мужчин смотрят на нее. Они могут быть такими извращенцами. Ее очень сексуальное приталенное платье обнажает плечи, а черные волосы уложены в очень сексуальный хвост. Уверена, что больше всего они слюнки пускают из-за сексуальных красных туфель на каблуках, которые делают ее ноги похожими на конфеты. Робин целует меня в щеку и приветствует, когда я снимаю фартук, и мы выходим из кухни, чтобы посидеть на террасе. Вечер прекрасен: пасмурное небо скрывает звезды, и лишь вдалеке виднеется несколько мерцающих огоньков наших дальних соседей. Я подаю антипасто на диванах, которые стоят по бокам патио, а мы все перебираем закуски и болтаем о всяких пустяках. Робин спрашивает Роуэна о винном бизнесе, и я не могу удержаться, чтобы не поперхнуться вином. Роуэн понятия не имеет, он даже не пьет вино, а я за последние несколько месяцев успела познакомиться с нашим поместьем и ежедневным управлением им, и мы неплохо справляемся, если можно так выразиться. Впрочем, Роуэну наплевать, лишь бы все работало, а оно, похоже, работает. У нас очень талантливый управляющий, молодая женщина, которой есть что доказывать, и, похоже, она именно это и делает. Робин просто издевается, но мы все смеемся. Я встаю, чтобы убрать со стола тарелки, и Амия помогает мне отнести их на кухню. Ее каблуки щелкают по шиферу, когда она идет за мной в дом.

— Ты выглядишь такой счастливой сегодня, подруга, и еда невероятно вкусная, что я не могу дождаться, когда смогу наесться этой пасты. — Она говорит, пока я опускаю макароны в кипящую воду на плите. — Я счастлива, во многом благодаря тебе и Робу. На самом деле все здесь меня немного спасли.

— О-о-о, ты уже показала их тем двоим? Что они думают? — Она дразнит, указывая головой на сидящих мужчин.

— Нет, ты с ума сошла? Каллум — мой кузен, и мне очень неприятно, если он увидит меня обнаженной, а Роуэн, эта шлюха в мужском обличии, не хочет видеть, он даже не спрашивал. — Я объясняю ей все по буквам. Роуэн спросил только один раз в самом начале, когда я сказала «нет», он больше не спрашивал. Я думала, что он бы уже спросил, но, по правде говоря, в последнее время он, кажется, держится подальше от личных вопросов.

У Амии странное выражение лица.

— Он изменился после тебя, ты в курсе? Раньше он был таким холодным, а теперь почти человек. Тебе не нужно притворяться, что я знаю, кто он и чем занимается, Лаури, Робин работал вместе с ним раньше. — Она отпивает немного вина, и я прерываю ее прямо на месте. Я вижу, как за ним тянется женский шлейф, и у меня не возникает иллюзии, что он вообще что-то чувствует.

— Он не изменился, Амия, я слишком хорошо знаю, что такие мужчины, как он, не меняются, он научился этому у моего отца. Он такой, какой есть. Я ничуть его не изменила. Он просто теперь лучше ест. — Я шучу, пытаясь разрядить обстановку. Слава богу, паста уже готова, и мы можем пойти поесть и покончить с этим неловким разговором. Однако она так просто это не оставит. Она хватает меня за руку, и мне приходится посмотреть на нее.

— Он чувствует, когда ты рядом Лаури, Роуэн никогда раньше ничего не чувствовал. Он никогда бы не спас жизнь, за которую ему заплатили. — Она полушепчет, пока мы несем ужин к столу, за которым сидят трое мужчин и разговаривают о футболе. Сейчас сезон чемпионата мира по футболу, а я сейчас так увлечена футболом.

Мой взгляд говорит Амии, что на этом наш разговор окончен. Мужчины погружаются в еду, как стая ганнатов.

— Разве ты его не кормишь? — передразниваю я Амию, указывая народ на через полную тарелку. Она громко смеется, глядя на меня: — Я не повар, но если он хочет есть, он должен сам это сделать.

Ужин съеден, непринужденная атмосфера между друзьями освежает, и я действительно получаю удовольствие от сегодняшнего вечера. Думаю, моя страсть к хорошей еде победит; возможно, стоит поговорить с Роуэном о ресторане сегодня вечером. Может быть, вино придаст мне смелости. На этот раз мужчины убирают со стола и уходят смотреть поздний матч. Мы с Амией остаемся на свежем воздухе, допиваем вино и наслаждаемся тишиной вдали от всех и вся. Здесь изолированно и спокойно, нет городского движения и шума, сплошная тишина.

— Я хочу спросить его о ресторане позже, как думаешь, он позволит мне это сделать? — спрашиваю я Амию, пока мы сидим на улице. Она смотрит на меня, прежде чем резко ответить:

— Ты уже взрослая женщина, Лаури, тебе не нужно его разрешение, и ты можешь делать все, что захочешь. — Она громко вздыхает. — Но если это что-то изменит, думаю, ему понравится эта идея.

Я не отвечаю ей, а просто теряюсь в размышлениях: мне всегда приходилось получать разрешение на все, что хотела, от отца или Ренцо, и возможность делать то, что я хочу, — достаточно новое для меня чувство. Некоторое время мы сидим в тишине, слушая, как мужчины кричат по телевизору, прежде чем я предлагаю пойти в дом и взять десерт. Амия любит сладости почти так же, как и Каллум, поэтому при упоминании десерта она вскакивает. Я спрашиваю мужчин, проходя мимо, хотят ли они десерт, и неудивительно, что все они хотят.

Я достаю из духовки свое липкое шоколадное творение, выкладываю сверху клубничную мышку и подаю им. Тишина стоит оглушительная, все едят, не отрываясь, — это всегда хороший знак для шеф-повара, когда все затихает. Должна признать, вкус просто райский, и я горжусь собой. За все это время я не разучилась работать на кухне. Я хочу этот ресторан, и я его получу. Амия права, мне не нужно его разрешение, но поддержка была бы кстати.

Амия прижимается к Робину на диване, а Каллум устраивается на единственном стуле, оставляя меня сидеть рядом с Роуэном на другом диване. Он поднимает ноги, я сажусь, а он просто кладет их обратно мне на колени. От такой близости и прикосновений у меня в груди поднимается паника, но я стараюсь ее скрыть, пока они смотрят игру, а я делаю вид, что мне все равно, выиграет Италия у Уругвая или нет. Когда игра, наконец, заканчивается и Италия проигрывает, наши друзья устают и отправляются спать. Каллум уходит с ними, чтобы они могли вместе поехать обратно в город. Мы все немного перебрали с алкоголем, и я чувствую легкий дурман по всему телу. Попрощавшись с ними, я сажусь в гостиной. Роуэн выбирает место рядом со мной, прямо вплотную, почти поверх меня, обычно он сидит на другом стуле. Стараюсь, чтобы он не почувствовал, как я нервничаю, пока он сидит. Но потом он кладет руку мне на плечо и притягивает к себе. Я инстинктивно напрягаюсь, и он понимает, что я не в порядке, но мы оба немного пьяны, и никто из нас не двигается. Хочу, чтобы он отпустил меня, но вроде и нет.

Он хорошо пахнет для человека, который не принимал душ, думаю я, вдыхая его неповторимый аромат лосьона после бритья, и весь день изо всех сил стараюсь успокоиться и расслабиться под его прикосновениями. Из его груди доносится голос:

— Спасибо за ужин, он был потрясающим. Ты можешь поджарить штаны любому парню, это точно.

Чувствую, как его голос вибрирует в груди, когда он говорит со мной, и это так странно — быть так близко к нему. Я чувствую, как он говорит; я так близко, и это пугает меня до смерти. Он не был близок ко мне с первых недель моего пребывания здесь, когда он обнимал меня, когда я плакала на полу. После моей первой поездки к Робину он перестал заходить в мое личное пространство, думаю, из-за приступа паники он не хотел подходить слишком близко.

Я решаю, что сейчас самое подходящее время затронуть тему моего ресторана, и мне нужно отвлечься от того, как близко я нахожусь к Роуэну и от того, что он прикасается ко мне.

— Я хочу свой собственный ресторан; хочу готовить больше, чем когда-либо. — Я бормочу, не глядя на него, я боюсь его глаз, они всегда говорят мне больше, чем его слова. Другой рукой он поднимает мой подбородок, и у меня не остается выбора, кроме как посмотреть на него. Я встречаю его улыбку, что он делает крайне редко, а затем вижу в его глазах, что его улыбка затрагивает и их.

— По-моему, это блестящая идея, Лаури, ты будешь великолепна. — Своим ответом он подтверждает все мои чувства.

— Спасибо, Роуэн. — Это все, что мне удается вымолвить в ответ: он так близко ко мне, и я чувствую, как мою грудь сдавливает от его прикосновений, его запаха и глаз — все это слишком. Я опускаю взгляд на его грудь, пытаясь успокоиться, пока не начала паниковать. Он целует меня в макушку, когда я смотрю вниз, — нежный жест, к которому я не привыкла. Это заставляет меня вздрагивать и не помогает моему нынешнему состоянию тревоги. Мы просто сидим так некоторое время, и никто больше ничего не говорит. Я просто не могу, потому что мой мозг не работает от такой близости к нему, и все мое внимание сосредоточено на том, чтобы не потерять сознание. В конце концов он снова поднимает мое лицо к себе и смотрит мне в глаза. Теперь я вижу, что в них что-то горит. Они стали еще темнее, чем раньше.

— Покажи мне свою татуировку, Лаури, пожалуйста? — Его глаза умоляют меня, когда он произносит эти слова.

Я не уверена, вино ли это, или его глаза, или тот факт, что он все еще прикасается ко мне, но я киваю и встаю перед ним с внезапным приливом смелости. Я расстегиваю пуговицы на белой хлопковой рубашке и бросаю ее на пол; тянусь сзади и расстегиваю бюстгальтер. Не знаю, откуда взялась эта бравада, но уверена, что все дело в вине. Дело в том, что с тех пор, как моя кожа покрылась рисунками, я больше не чувствую себя по-настоящему голой, татуировки плетут свою собственную магическую ткань на моей коже, одевая меня даже тогда, когда на мне ничего нет. Я не смею отвести взгляд от глаз Роуэна, они прикованы к моим, и это единственное, что удерживает меня от того, чтобы выбежать из комнаты прямо сейчас. Я сбрасываю бюстгальтер вместе с рубашкой и просовываю пальцы в пояс юбки. Я сдвигаю ее за бедра и позволяю ей упасть к моим ногам. Я стою перед ним в одних кружевных черных трусиках-стрингах и черных лакированных туфлях-балетках. Его глаза, наконец-то, покидают мои и прослеживают каждую деталь рисунка, нарисованного на моей коже. Он кажется завороженным, и я вижу, как напрягается его челюсть, когда он смотрит на меня. Он машет рукой, чтобы я повернулась, и я не знаю почему, но просто следую его указаниям. Как только я поворачиваюсь спиной, он встает и подходит ко мне сзади, я слышу и чувствую, как он приближается, хотя и не вижу его. Его пальцы начинают обводить изображения на моей спине, переходя на каждую татуировку. Я дрожу, и моя кожа покрывается мурашками, а его запах поглощает меня. В этот момент я ужасно боюсь его, но не могу заставить свое тело реагировать. Он убирает мой хвост, чтобы прошептать на ухо:

— Ты, Лаури, самая красивая из всех, на кого я когда-либо смотрел. Я хочу проследить каждую линию, нарисованную на твоем теле. Боже. — Он прорычал последнюю часть своего предложения. Я застываю на месте от страха и чувствую, как мое сердце пытается вырваться из груди, я слышу, как оно взрывается в барабанных перепонках. Уверена, он тоже это слышит, ведь он сейчас так близко ко мне. У меня шатаются ноги, я плотнее закрываю глаза, и он снова говорит:

— Я знаю, что ты боишься меня, чувствую, как из тебя сочится страх. Я держался подальше от тебя Лаури, я так старался не прикасаться к тебе все эти месяцы, забыть, что ты такая красивая. Но сегодня я не могу. Сегодня я не хочу забывать. Я просто хочу тебя. Я знаю, что это неправильно и что я не должен, но хочу. И это убивает меня. Пожалуйста, позволь прикоснуться к тебе. Пожалуйста, позволь мне показать тебе, что не нужно меня бояться, что мое прикосновение никогда не причинит тебе боли.

Его слова звучат с придыханием и отчаянием, когда он шепчет мне на ухо. Я не могу открыть глаза, боюсь, что потеряю сознание. Не могу поверить, что он так думает обо мне, что он хочет прикоснуться.

Он знает, насколько я уродлива под этой картинкой, но при этом называет меня красивой... Мой разум хочет взорваться, настолько он сейчас запутан. Мое тело предает меня, паника пробирается в горло и проникает в грудь. Паника скрывает что-то еще, что я тоже чувствую, чувство, которое не могу определить, потому что оно новое, чужое и пугающее. Более пугающее, чем паника.

Я глубоко вдыхаю, легкий горят и я заставляю свои шатающиеся ноги повернуться. Я не могу отрицать, что в эту минуту я действительно чувствую себя красивой и что доверяю Роуэну. Я хочу, чтобы он прикоснулся ко мне, но не уверена, что он сможет это сделать без того, чтобы паника не поглотила меня, не засосала под землю, в черноту, в уродство. Я открываю глаза и смотрю в его, они горят от чувств, которые я не осознаю: монстр здесь, и он жив. Я не могу говорить, но кладу руку на его сердце и киваю. Я просто надеюсь, что ты не причинишь мне вреда, Роуэн; я не хочу больше страдать, лучше умереть. Роуэн наклоняется, чтобы встретиться с моими губами, и я уверена, что мое сердце замирает: он собирается меня поцеловать. Я не думала, что он имел в виду именно это, честно говоря, даже не задумывалась. Когда его губы прикоснулись к моим, у меня перехватило дыхание, и он провел руками по моим рукам и волосам, удерживая голову.

— Думаю, я могу полюбить тебя, Лаури, и я боюсь этого больше, чем ты меня, — шепчет он мне в губы, прежде чем поцеловать. Поцелуй, который говорит больше, чем любые слова. Поцелуй, который я чувствую каждым сантиметром своего тела. Поцелуй, который завладевает моим сердцем и душой. В этом поцелуе я понимаю, что Роуэн владеет мной. Я в ужасе от него, и я должна бежать, мой мозг говорит: беги, тебе будет больно, и на этот раз никто тебя не исцелит. Но мое сердце, это глупое гребаное сердце бьется для этого человека, чей язык проникает в мой рот, когда он держит меня так крепко, что я не могу вырваться, даже если бы захотела. Его поцелуй заглушает панику, и я вынуждена чувствовать все остальное. Этот мужчина одновременно и убил меня, и спас жизнь. Роуэн отстраняется, и я тут же хочу его вернуть. Он притягивает меня ближе, так что мое тело сталкивается со всем его телом, затем поднимает меня с пола на руки и несет по коридору в мою комнату.