Роуэн

«И как обложка книги, я — то, что я скрываю».

— leaveyouapen

Я все еще зол на Каллума после прошлой ночи, и, чтобы добавить к десяти метрическим тоннам дерьма на моем мозгу, у Лаури случился приступ паники, пока я спал, и она разбила свою гребаную голову. Я подумал, что она мертва, когда открыл глаза и увидел ее, истекающую кровью, на полу.

Каллум строит ей глазки, и я убью его. О чем он думает? Надо побыстрее доставить его в свой кабинет, чтобы не пришлось хоронить его сегодня в винограднике. Я бы предпочел не забивать его до смерти у нее на глазах прямо сейчас. Она и так нервничает из-за этого. Не нужно, чтобы она видела, что между ним и мной сейчас царит жесткая злость. Я просто хочу разобраться с этим дерьмом и устроить хороший ужин.

Я подталкиваю Каллума в сторону своего кабинета и улыбаюсь Лаури, когда мы уходим. Она такая хрупкая и в то же время такая свирепая. Она — ходячее противоречие. Я до сих пор поражаюсь, как она вообще выжила. Каллум все еще смотрит на нее через плечо. Черт. Лучше покончить с этим, сначала дело, потом ужин.

Я закрываю и запираю за нами дверь своего кабинета; я хочу, чтобы Каллум сейчас четко понял, что это бизнес, а не дружба. Я все еще киплю от его обмана и не потерплю, чтобы мне лгал любой клиент, даже если он мой лучший друг. Честно говоря, его ложь причиняет мне боль, режет душу, и я не могу понять, почему я так себя чувствую, но это так. Предательство моего единственного настоящего друга причиняет мне боль. Эти чертовы чувства, закрадывающиеся повсюду, эта женщина превратила меня в сумасшедшего. Я точно схожу с ума. Я должен застрелить его, чтобы доказать себе, что под всеми этими эмоциями я все еще остаюсь собой.

Я сажусь за свой стол, открываю ящик, достаю пистолет с глушителем и кладу его на середину стола, чтобы Каллум понял, что это работа и все серьезно. Я поднимаю глаза и вижу, как он опускает голову с беспорядочными волосами на руки в знак поражения, прежде чем мы успеваем обменяться хоть словом. Я потрясен предательством моего старого друга, и мне очень больно. Я вижу, что ему тоже больно. Его тоже что-то гложет.

— Тебе лучше начать говорить, Кэл, я в ярости от тебя, и мне не нужно объяснять тебе, почему. — Я сохраняю свой рабочий тон, но не дружеский. Я хочу, чтобы он знал, что это не просто нормально; я бы просто застрелил любого другого, кто нарушил мое доверие таким образом. Я не хочу, чтобы он знал, что я действительно что-то чувствую из-за этого. Кэл поднимает на меня глаза, и я вижу в этих чертовых зеленых глазах, что он понимает, что натворил.

— Роуэн, я не знаю, с чего начать. Думаю, в первую очередь мне жаль. Черт, я не знал, что еще сделать? Папа сказал, что это нужно сделать, и я не мог доверить своим головорезам сделать это без разговоров. — Кэл не смотрит на меня, отвечая почти раздраженным тоном. У него проблемы. Я знаю этого человека с четырех лет, и я знаю, что мой друг в дерьме, и не просто в дерьме. Он тонет в тоннах этого дерьма.

— Выкладывай, Каллум, все. Ты в беде, я могу сказать тебе, идиот, я знаю тебя всю твою жизнь, ты не можешь обмануть меня ложью. Так что не оскорбляй меня своими попытками, ты, гребаный идиот. — Теперь я повышаю на него голос. Моя правая рука лежит на пистолете на столе, а левая сжата в кулак, который я хочу разбить о его лицо прямо сейчас.

Следующие сорок минут Каллум рассказывает о своем гребаном отцовском бизнесе по торговле людьми и о том, что контейнер, полный убитых мною женщин, был посланием «сообщнику», который пытался купить товар у другого поставщика. Я слышу страдание в голосе Каллума. Он не против наркобизнеса, более того, он скорее процветает в нем, но это съедает его заживо, ему не нравится то, что происходит, и он боится. Это больше, чем наркотики, это жизни. Каллуму ненавистна сама мысль о том, чтобы отнимать жизни. Он знает, что это часть нашей жизни, но проблема в том, что у моего друга есть чувства. У него в груди бьется настоящее кровоточащее сердце, и он не может его отключить. И никогда не мог. Мы уладили наши разногласия из-за этого инцидента, и я заставил его поклясться, что он будет держать меня в курсе событий. Я боюсь за него, ведь это не его обычные деловые партнеры. Я знаю, потому что тоже работаю на них. Я не хочу, чтобы его имя было на моем следующем заказе по электронной почте. В конце концов я убираю пистолет, и мы пожимаем друг другу руки за столом. Прежде чем мы уйдем есть то, что я уже чувствую через закрытую дверь, я задаю Каллуму еще один вопрос.

— Есть ли у тебя еще какие-нибудь дурацкие секреты, мой друг? Если да, то это твой единственный шанс со мной. В следующий раз я тебя пристрелю. Не убью, а пристрелю, блядь. — Его лицо тут же опускается. Вот дерьмо, что еще ты скрываешь, тупой ублюдок. Его широкие плечи чуть опускаются, и я понимаю, что с моим другом что-то еще не так. Почему он скрывает от меня все это?

— Роуэн, не доставай больше свой пистолет, но у меня есть секрет, который я скрывал от тебя с тех пор, как мы были мальчишками. Я хранил его всю свою жизнь. — Он нервничает, так что это не может быть хорошо. Я не отвечаю, просто смотрю на него, ожидая, когда он все расскажет. Неужели может быть что-то еще после той бомбы, которую он только что бросил?

— Ты знаешь, моя мама умерла, когда я был совсем маленьким, я никогда не знал ее. Но я знаю, кем она была, не многие знают. Нам никогда не разрешали говорить о ней. Не зря мой папа ненавидит меня, потому что он ненавидел ее почти так же сильно. Моя мама была Спиллейн; Роуэн, моя мама, была врагом моего отца.

Мой интерес разгорелся: Кэл ни разу в жизни даже не упомянул о своей маме, да и вообще никто не упоминал. Я вижу грусть в его глазах при упоминании о маме, мачеха обращалась с ним как с дерьмом, даже хуже, чем с дерьмом.

— Ни для кого не секрет, что мой папа ненавидел Мика и что связь между нашими семьями была плохой на протяжении многих десятилетий. Моя мама была сестрой Мика. Их отцы устроили брак, пытаясь сгладить противоречия между семьями. Но ничего не вышло, и мой папа убил маму, чтобы они могли снова ненавидеть друг друга. Вот и все. Эта сногсшибательная женщина на вашей кухне — моя кузина. Мой папаша убил мою маму у меня на глазах, а я был лишь сопутствующим ущербом в их маленькой войне.

У меня нет ответа на это; я всегда знал, что демоны в Каллуме не такие, как в у меня, что его потребность чувствовать все так глубоко должна была откуда-то взяться. Я всегда считал, что его отец просто недостаточно хорошо его учил. Теперь я знаю, что тьма моего друга рождается из другого места: мать, которую ему не дано было знать и любить, была убита на его глазах. Я знаю, что это может сделать с вашей душой. Я видел, как нож вонзился в сердце моего отца в день его смерти, я видел улыбку его убийц, и это сломило меня, но это же сделало меня тем, кто я есть. Другая часть его откровения, что он ее родственник, — это еще одно откровение, с которым я не знаю, что делать. Думаю, мы должны сказать ей.

— Мы идем туда, чтобы сказать ей. Ты, чертов идиот, не додумался сказать мне об этом все те годы, что я наблюдал за ней? А? — Я огрызаюсь на Каллума, встаю и иду к двери своего кабинета. Мне стало немного легче, когда между нами прояснилось. Но мне кажется, что я не так уж хорошо знаю своего лучшего друга, своего суррогатного брата, как мне казалось, все эти годы. Он несет в себе другую тьму, такую же опасную, как и моя, но другую. У меня нет семьи; его никогда не хотели, ненавидели, использовали и прогоняли.

Мои чувства переполняются, когда я открываю дверь и встречаюсь с запахом самой потрясающей еды. Мой желудок сразу же заурчал при мысли о хорошем ужине. Боже правый, эта женщина умеет готовить. Здесь пахнет как в раю.

Это может быть весело, на самом деле я думаю, что могу позволить Каллуму немного повариться, рассказывая ей о своем маленьком откровении. Я шепчу ему, чтобы он замолчал до конца ужина, когда мы вместе идем на кухню. Лаури передвигается по кухне так, словно была рождена здесь. Я вижу, что двери открыты, стол во внутреннем дворике накрыт очень красиво, и она даже зажгла свечи. Нам, двум бандитам, кажется, что это так много усилий, но очень приятно, что она постаралась «развлечь» моего гостя. Я забыл взять у него в офисе ее документы; надо будет спросить его после ужина. Меня отвлекает существо на моей кухне, которое не осознает, как оно меняет меня и заставляет чувствовать себя. Я хочу, чтобы это прекратилось, но теперь, когда я знаю, что это такое — чувствовать по-настоящему, я не думаю, что смогу остановится.

— Привет, мальчики. — Лаури приветствует нас широкой улыбкой, которая достигает ее глаз; я видел эту улыбку всего несколько раз. В основном, когда она готовит, и сегодня, когда ей наносили тату. Кажется, что она парит по кухне на маленьком облачке. Она кажется более живой, чем была с того дня, как приехала сюда.

— Привет, Лаури, я Каллум. Должен сказать, что рад наконец-то познакомиться с тобой. — Каллум представился должным образом, поскольку я, похоже, снова заблудился в собственных мыслях. Она нервно улыбается ему. Я знаю, что она знает, что он такой же, как и я, то есть преступник в некотором роде. — Привет, Каллум. Вы двое голодны? — Она спрашивает, глядя на меня, а не на него, ее голос немного дрожит и почти стесняется.

— Умираю с голоду, спасибо. — наконец отвечаю я. На заднем плане у нее играет мой IPod с песней «Каплями Юпитера». На кухне так чисто, что и не скажешь, что она только что готовила, а вся еда разложена по тарелкам, о которых я и не подозревал. От запахов и красок перед глазами у меня пересохло во рту.

— Вы наливайте напитки, а я принесу еду к столу; надеюсь, вы не против поесть на улице? — тихо спрашивает Лаури, подхватывая тарелку с едой и направляясь с ней к открытой двери.

— Отлично, я принесу вам вина, у нас уже есть скотч. — Я поднимаю свой наполовину наполненный бокал, чтобы показать ей, прежде чем идти за бокалом.

— Спасибо, Роуэн. — Она отвечает через плечо, неся еду к столику во внутреннем дворике.

Мы сидим на улице в свежем ночном воздухе, и Лаури подает самый потрясающий лосось, который я когда-либо пробовал. Я очистил свою тарелку, и Каллум тоже. Честно говоря, не уверен, что он ел что-то домашнее уже более десяти лет, и он поглотил ее блюдо целиком. Разговор был немного натянутым, поскольку она пока не чувствовала себя комфортно с Кэлом. Он спросил ее о татуировке, но она так быстро уклонилась от этой темы, что у него чуть голова с плеч не слетела. Я убираю наши тарелки, пока Лаури готовит десерт, который выглядит так, будто его должны подавать в каком-нибудь шикарном отеле, а не на моей кухне. Красивые тарелки стоят на наших местах на столе; Каллуму пришлось ответить на телефонный звонок по работе, поэтому он отошел немного в сторону, чтобы мы его не слышали. Когда я снова сажусь за стол, Каллум возвращается с немного раздраженным видом, пока не видит перед собой сладкое творение. Он обожает сладости, любое сладкое — наркотик для него. Дизайнерский сахар, как он его называет. Его реакция на десерт рассмешила Лаури, а ее смех звучит так хорошо после слез последних нескольких дней. Она смеется прямо из живота, и я могу привыкнуть к этому звуку. Наконец-то у них с Каллумом завязался не напряженный разговор — да, о десертах, о шоколаде и ванили. Я просто сижу и наблюдаю за ними, привыкнув за эти годы наблюдать за ней, и, кажется, я снова втянулся в это. Прежде чем успеваю понять, что происходит, они вдвоем планируют отправиться в какую-то пекарню в городе, чтобы продегустировать кексы после обеда. Я тут же завидую Каллуму, который проводит с ней время, но на мой вкус это звучит слишком по-девчачьи, к тому же я не любитель кексов. Тяга зеленого монстра к моему сердцу заставляет меня чувствовать себя немного неловко: она не твоя, снова напоминаю себе, и ты здесь только для того, чтобы помочь ей, не более того.

Я решаю, что пришло время рассказать ей, кто он такой, — мне не нужно говорить, мои глаза сами подсказывают другу, что именно он должен сделать. Я киваю головой, доедая остатки сладкого творения на своей тарелке.

— Лаури, прежде чем мы начнем строить планы, я должен рассказать тебе несколько вещей.

— О Каллуме? Конечно, ничто не может меня больше шокировать, я ведь на самом деле мертва и живу с убийцей в своем старом доме. — Ее голос немного саркастичен, я думаю, что она защищается, чувствуя, что ей может не понравиться то, что скажет Каллум, и пытаясь защитить себя от того, чего она боится.

— Ладно, начнем. Я не просто друг Роуэна. Я твой кузен. Мик был моим дядей. Ситуация с моей семьей сложная, и я не хочу в нее углубляться, но я хочу, чтобы ты знала, что у тебя есть семья. А у тебя есть я, если вообще считаюсь родственником? — Он говорит неловко, глупо и совсем не по-каллумовски. Лаури слегка качает головой, прежде чем ответить ему.

— Ты не врешь. У тебя бабушкины глаза, я сразу это заметила. Я смотрела на тебя, как будто видела призрака в твоих глазах. Спасибо, что рассказал мне. У меня не было семьи с тех пор, как умер мой отец. Я думала, что, выйдя замуж, смогу создать собственную семью, но этот план моментально провалился. — Лаури отвечает ему, и ее тон кажется искренним. Думаю, она чувствует облегчение от того, что не осталась совсем одна в этом мире. Возможно, они и вправду поладят, как только пройдет неловкость.

Это может быть очень полезно для нее и Каллума, ему не помешала бы доза проверки реальности, и она, я думаю, даст ему ее сполна. Мне кажется, что мы можем стать ее семьей, Каллум всегда был для меня братом, а теперь у него есть кузина. По крайней мере, он не может строить ей глазки или целовать. Эта мысль заставляет меня улыбнуться. Каллум протягивает Лаури манильский конверт, в котором, как я полагаю, находятся ее удостоверение личности и документы. Она выглядит очень смущенной. Каллум объясняет, что там документы, удостоверяющие личность, водительские права и паспорт, так что, если она захочет сбежать из страны, чтобы спастись от меня, она сможет это сделать. Не думаю, что Каллум верит в то, что я могу делить свое пространство с кем-то, а еще у меня такое чувство, что он боится, что она может испугаться меня и захочет убежать. Он также объясняет, что деньги, которые я перевел, и ее траст Спиллейна были объединены в один счет, а внутри находятся реквизиты, карточки с деньгами и контакт финансового консультанта. Я удивлен, что он сделал все это за один день. Он немного искупил свою вину. Только немного.

Мой телефон оповещает меня об электронной почте. Похоже, сегодня мне придется поработать. Каллум переводит взгляд на меня, он знает, что означает этот тон. Я знаю, что этот маленький пузырь настоящей жизни без хладнокровного бизнеса закончился. Каллум благодарит Лаури за ужин и оправдывается, чтобы поскорее уйти, а я мог приступить к работе.

Я помогаю Лаури убрать со стола и собрать посуду в посудомоечную машину. Мне нужно нанять новую горничную, я чертовски плохо справляюсь с работой по дому, и у меня уже заканчивается чистая одежда. Мне нужно снова затронуть с ней тему работы, и я знаю, что она будет не в восторге.

— Лаури, мне нужно поработать сегодня. Скорее всего, вернусь не раньше завтрашнего вечера. Я знаю, что ты не хочешь этого знать, но я не могу просто уйти без объяснений. — Я стараюсь как можно теплее и пушистее рассказать ей о том, что собираюсь пойти и убить человека во сне, а потом сжечь его бизнес. Я продолжаю собирать посуду, ожидая взрыва, который неизбежно последует за этим.

— Все в порядке, если тебе нужно работать, ты должна, но давай просто решим, что сейчас я не твой ребенок, Роуэн. Я взрослая женщина, и ты не обязан говорить мне, где ты и что делаешь, мне это не нужно и не интересно. Так что, если тебе действительно нужно поделиться со мной своим дерьмом, просто скажи, что ты нужен в офисе. Я все равно хотела завтра пройтись по магазинам. Мне немного надоела одежда, которую ты выбрал. Не обижайся, но это не самый лучший выбор. — Язвительный тон ее голоса говорит о том, что каждое слово — это удар по мне. Я предполагал, что она прокомментирует одежду, в конце концов, она почти ничего из нее не носила, я не понимал, что покупаю для дамы, которая все время держит себя полностью прикрытой. Я ухмыляюсь и киваю ей, не давая понять, что ее слова ранят меня, когда она так нарочито неприятна.

— Хорошо, мы соседи по комнате, тогда я не буду обращаться с тобой как с ребенком, но мы можем быть хотя бы дружелюбными в этом вопросе. Сегодня же я найму новую горничную. Я ненавижу работу по дому, а ты здесь не рабыня. — Мне противно смотреть, как она убирает мой дом.

Я отворачиваюсь и иду в свой кабинет, не в силах сосредоточиться, когда собираю свою рабочую сумку и выхожу через дверь кабинета. После вчерашней ночи глаза горели от долгого бодрствования, а дневной сон был сведен на нет шоковым пробуждением, но сон подождет. Я бросаю сумку в багажник своей машины. Ее элегантная красная машина, припаркованная рядом с моей, заставляет слегка улыбнуться. Она — глоток свежего воздуха в моей жизни, и я не могу отделаться от мысли, что это будет означать для меня неприятности во всех смыслах. Я уже чувствую то, что не должен, вообще, ведь жизнь была такой легкой, когда я не думал

Перед отъездом я отправляю управляющей поместьем письмо со своего телефона, чтобы она как можно скорее наняла горничную для главного дома. Пока мне не пришлось работать в нижнем белье — никто не будет всерьез воспринимать убийцу в его Calvin Klein's.

Я еду в темноте ночи и думаю только о прекрасной женщине, которую оставил на своей кухне. На самом деле я должен сосредоточиться на работе, она готовилась уже несколько месяцев, просто ждала, когда мне позвонят и дадут добро на ее выполнение. Мой мозг не может сосредоточиться ни на чем, кроме нее, с тех пор как она появилась в моем доме посреди ночи под воздействием наркотиков и по моей милости.

Она разрушила все годы воспитания, превратив меня в бесчувственного монстра, одним гребаным взглядом сокрушила мои стены и защиту и ворвалась в мой мир. Мир, в котором ей нет места, но я не могу позволить ей уйти.

Сейчас я пойду и убью человека, и пока я это делаю, все, о чем могу думать, — это она. Я хочу ее, хочу того, чего, как знаю, у меня быть не может, и это будет моей погибелью, я просто знаю это.

Мне нужно найти способ выкинуть ее из головы.