- Стара я стала, — повторяла она постоянно. — Без Вайры я, как без рук...

Лишь во время болезни Вайры она поняла, как много успевала делать маленькая служанка. Выносливая де­вочка справлялась с работами по дому. Элота только ко­мандовала: «сделай то», «сделай это», да еще прикрики­вала на служанку, считая, что та делает все не так. Да, донья Элота убедилась, что Вайра была незаменима. Если Вайра уйдет, хозяйство очень пострадает. Искать другую служанку и учить ее чола уже была не в силах. Слишком трудно перевоспитывать ленивых и неблагодар­ных девчонок кечуа. И донья Элота пришла к выводу, что надо во что бы то ни стало сохранить Вайру. Дерзкая индианка получила по заслугам, это научит ее бояться хозяйку. А сейчас необходимо-сдерживать себя и пока отказаться от палки. Пожалуй, и кормить ее надо немного получше. Недаром говорится: когда желудок сыт, а сердце спокойно, дурные мысли в голову не идут. Донья Элота твердо решила быть с Вайрой поласковее и не за­ставлять ее работать, пока заживут раны.

 -Можешь лежать, но можешь и встать, делай как хочешь, — примирительным тоном сказала она, выходя из кухни, где две недели старая знахарка лечила Вайру.

Вайра сгорала от нетерпения: уж скорей бы начать ходить. Ей надоели и низкий покрытый сажей потолок, нависший над ее постелью, и мрачные грязные стены. Она чувствовала себя счастливой оттого, что может наконец стоять на земле, выйти во двор, полный солнечного света. Вайра встала. Сделала шаг, другой, и ей захотелось бе­гать, плясать, резвиться. Ах, если бы здесь был кто-ни­будь из мальчишек, с которыми она играла в горах! Они бы пошалили, побегали. Вайра, осторожно ступая, про­шлась по терассе, вышла во двор. Все казалось ей новым, словно она никогда не видела ни кирпичей, из которых сложен дом, ни каменной ограды, даже солнце светило по-иному. Появился дон Энкарно и с отеческой нежностью обнял ее за плечи.

— Татай ячан, как ты нас испугала, — мягко упрек­нул он Вайру. — Служанка не должна бегать от хозяев. Сама видишь, что получилось...

Потом из церкви вернулся священник. Лицо его было торжественным, он улыбался своей снисходительной улыбкой, а глаза его светились чем-то новым, нежным и таинственным. Он крепко, гораздо крепче дона Энкарно, обнял Вайру и ласково проговорил:

- Нельзя так себя вести, дочь моя. Такие поступки гневят господа.

Он повел ее в свою комнату и усадил на стул. Вайра смутилась, она привыкла, как все индианки, устраи­ваться на полу.

- Сиди на стуле, — сказал тата священник. — У тебя ноги болят...

Вайра повиновалась. Она посмотрела по сторонам и готова была поклясться, что первый раз попала в ком­нату падресито. Вдоль стен стояли стулья, в углу — пись­менный стол, на котором возвышалось распятие. Комната была перегорожена ширмой, расшитой летающими анге­лочками, а за ней виднелась кровать, накрытая белоснеж­ным покрывалом.

Усадив Вайру, тата священник заговорил. Он говорил бесконечно долго, а Вайра умирала от скуки. Уж лучше бы она осталась на кухне, чем слушать, как падресито своим нудным голосом взывает к ее совести. А тут еще раны разболелись. Сначала боль была едва заметкой, но постепенно усиливалась и наконец стала невыносимой. Потом Вайра увидела, как на повязках показались пят­нышки крови. Вайра заплакала. Тата священник, уверен­ный, что это слезы раскаяния, повысил голос и удвоил свое красноречие. Но каково было его разочарование, когда Вайра взмолилась:

- Падресито, я не могу больше! Ноги болят!..

- Если болят, иди, дочь моя. Иди, отдыхай...

Несмотря на заверения лечившей ее старухи, Вайра выздоровела не сразу. Раны то затягивалась, то снова открывались и начинали гноиться. Малейшее прикоснове­ние причиняло нестерпимые страдания. Донья Элота ста­рательно ухаживала за Вайрой, промывала раны и бин­товала их, хотя в минуту раздражения говорила, что девчонка поправляется медленно из-за «дурной крови». Терпеливо сделав перевязку, она вдруг махала рукой и заявляла:

- В конце концов, какое мне дело! Пусть хоть сгниет! Лентяйка проклятая! Мне и так. уже встали в ко­пеечку ее болячки!

Меж тем вездесущая молва не дремала. Ее всеслышащие уши улавливали каждое слово, произносимое в доме священника, ее всевидящие глаза, казалось, видели сквозь стены. По селению бродили пренеприятнейшие слухи. Говорили, что донья Элота истязает свою слу­жанку, как истязали пленников в старину, что она заста­вила Вайру съесть полное ведро экскрементов и выпить горшок мочи с учу чира. Рассказывали, что она била слу­жанку, пока та не потеряла сознания, а потом поджари­вала на жаровне, как святого Лоренцо. Людская молва не скупилась на подробности. Мучения Вайры рисовались в самых черных красках. Каждый рассказчик не просто передавал слышанное, а творил, создавал, поэтому донья Элота превратилась постепенно в жестокого палача, превзошедшего по своей свирепости палачей из самых мрачных легенд. Не пощадили заодно и дона Энкарно, и псаломщика, и певчих, как прямых соучастников доньи Элоты. Даже неприкосновенность духовного сана не оста­новила некоторых.

Когда слухи дошли до хозяев Вайры, те были пора­жены ими, как громом среди ясного неба. Донья Элота упала в обморок настолько глубокий, что в ее спальню сбежались соседи, пожелавшие присутствовать при по­следних минутах чолы. Дон Энкарно метался по своей комнате, как хищный зверь в клетке, а падресито заперся и появился в церкви лишь несколько дней спустя, в во­скресенье, с тщательно подготовленной проповедью, ко­торая вызвала сенсацию. В селении долго вспоминали об этой речи, полной величия, красоты и справедливости. Никогда еще священник не был столь красноречив, ни­когда не говорил так проникновенно. Этой проповедью он вернул себе не одно сердце.

- А мне-то нарассказали, — возмущался один.

- Как люди любят преувеличивать! — подхватывал другой.

- Я никогда не верил этой клевете, — утверждал третий.

Так священник задушил порочившую его болтовню, а если это и не удалось до конца, то теперь охотники до сплетен наверняка призадумаются, прежде чем неуважи­тельно отзываться о почтенном семействе.

Но, к сожалению, на ногах у Вайры, повыше щиколо­ток, остались весьма заметные шрамы — следы пыток. Здесь и знаменитая проповедь не помогла — люди ахнули, когда Вайра в первый раз вышла на улицу. Да она и не скрывала правды, если ее спрашивали, что с ней случи­лось. Она часто плакала, когда оставалась одна на кухне, смотрела на ожоги и осторожно трогала их.

- Они выжгли на мне тавро, как на скотине, — говорила она себе, — чтобы я не убежала…

Слезы лились из ее глаз, слезы бессилия...

А жизнь шла своим чередом. В доме появилась новая невеста, опять отпраздновали свадьбу. Потом другая не­веста, и еще одна свадьба. Иногда на свадьбу являлся коррехидор. Вайра видела, как он входил в дом, радостно потирая руки. Он запросто держался с доном Энкарно и весьма переменно с доньей Элотой. Хозяева принимали его очень любезно, дон Энкарно даже заискивал. Корре­хидор проходил в чичерию, бросал пачку денег в передник чолы и начинал хлестать чичу. Он требовал, чтобы другие от него не отставали, что вполне устраивало дона Энкарно.

Однажды, во время очередной попойки, коррехидор опять стал приставать к донье Элоте, чтобы она с ним чокнулась, но та сопротивлялась. Заметив недовольство на лице важного гостя, муж тоже принялся ее уговари­вать. Донье Элоте не оставалось ничего другого, как вы­пить. Однако что-то тревожило чолу, она подозвала Вайру и прошептала:

- Не отходи от меня ни на шаг, пока не уйдет дон Седесиас.

Но коррехидор заметил, что Вайра клюет носом, и приказал:

- Иди-ка спать, девушка, у тебя глаза слипаются.

Вайра послушалась. Коррехидора боялись все индейцы.

Она отправилась в кухню, но сон пропал, как только де­вочка перешагнула порог. Мысль о побеге не шла у нее из головы. «Сегодня они опять напьются, я не могу упускать такого случая...» — думала Вайра. Она вспо­мнила, что у нее совсем нет денег. Вспомнила и то, что те­перь на двери корраля хозяева каждый вечер вешают за­мок. Ну и что, пускай! Там будет видно... Она отправи­лась посмотреть, что делается в чичерии. В комнате таты священника было тихо, но из чичерии доносились голоса. Надо набраться терпения и ждать. Вайра забилась в са­мый темный угол. Ноги сильно болели. От укусов блох неприятно чесалось тело. Но Вайра не шевелилась. - Из своего угла она видела, как коррехидор тащил заснув­шего дона Энкарно в постель. Потом он вернулся к донье Элоте. Когда коррехидор наконец ушел, Вайра реши­тельно открыла дверь спальни. Донья Элота громко хра­пела. Вязаная сумка, полная денег, висела на поясе вместе со связкой ключей. Вайра отвязала ключи и от­крыла сундук. Она увидела много бумажных денег и целую кучу медяков, взяла пачку кредиток, обклеенных бумажкой, закрыла сундук, но ключ из замка не вынула и погасила свечу.

Во дворе, рядом с корралем, у стены, что напротив кухни, были сложены дрова. Вайра легко взобралась по ним на стену, прошла до того места, где спускалась про­шлый раз, и спрыгнула на пустырь. Почти не колеблясь, она направилась по дороге, ведущей в самое отдаленное селение долины. Теплая ночь ласково приняла ее в свои объятия. Где-то поблизости квакали в болоте лягушки. Доносился глухой лай собак. Вокруг стояла спокойная ободряющая тишина. Вайра шла ровным быстрым ша­гом, обдумывая, как быть дальше. Она понимала, что оставаться даже в дальнем селении было опасно. Хозяйка или псаломщик непременно найдут ее. Надо уходить как можно дальше, надо вообще уйти из долины, уйти туда; где никто не станет ее искать. На душе у Вайры было легко и весело. Ей казалось, что она может идти очень долго, несколько суток подряд, пока не окажется в незнакомых местах. Она поклялась, что никогда не вер­нется в селение, где ее продали в рабство. И вдруг Вайре вспомнилась мать, родная хижина, братишка и сестренки, всегда голодные. Больше она их не увидит. У Вайры выступили слезы. Как бы она хотела отдать матери хотя бы половину тех денег, которые у нее были. Но это не­возможно. Вайра плакала и ласково, и грустно разгова­ривала с матерью, будто та могла ее услышать.

Девочка благополучно достигла ручья, который про­текал на краю незнакомого селения. Во дворах, возве­щая приближение рассвета, пели петухи. Вайра заторо­пилась. Она вошла в селение и начала плутать по изви­листым улицам, не зная, куда они ведут и куда ей направиться. Вайра испугалась, что не найдет дорогу, по которой можно выбраться из селения. Ее опасения опра­вдались. Побродив по улицам, она очутилась у ручья, как раз в том месте, откуда вошла в селение. Улицы за­полнились предрассветным туманом. Вайра почувствова­ла, что страшно устала, и решила отдохнуть. Она спусти­лась в овраг и едва прилегла на песок, как сейчас же заснула крепким, спокойным сном.

Проснувшись от ярких солнечных лучей, бивших ей прямо в лицо, Вайра не сразу сообразила, где находится. Ее опять охватил страх. Она не узнавала оврага, все во­круг было ей незнакомо. Но, осмотревшись, она вспомнила, что произошло, и засмеялась. Вот дурочка! Она ведь заснула в овраге у реки, куда спряталась, когда стало светать. А теперь солнце уже высоко и греет так, что на лице выступили капельки пота. Во рту пересохло, и хотелось есть. Надо укрыться в тени, попить и подумать о хлебе. Денег у нее хватит: целая пачка кредиток, можно сказать, пачка обещаний и надежд, уместившаяся в маленькой сумке. Приятно было ощущать, как лег­кая сумка, таившая в себе такое богатство, билась о ко­лени, пока Вайра ходила по улицам в поисках пекарни. И дома, и люди, и даже воздух и солнце были какими-то странными, непривычными. И чувствовала себя Вайра тоже необычно: взрослее и выше ростом. Через открытую дверь какого-то дома она увидела корзину с булками, стоявшую на столе. Вайра смело постучала и, когда на стук никто не отозвался, крикнула:

- Пожалуйста, продайте мне хлеба.

На ее голос в дверях появилась пожилая чола, с на­половину очищенной картофелиной в одной руке и узким кухонным ножом в другой. Приветливо посмотрев на Вайру, чола сказала:

- Входи, девушка. Вот хлеб, выбирай...

Что-то ласковое, почти материнское звучало в ее го­лосе. «Если бы моя хозяйка была такой, как эта добрая чола», — подумала Вайра, вынимая деньги, чтобы рас­платиться, и спросила:

- Вы не дадите мне воды?

Чола внимательно взглянула на девочку. Было еще совсем рано, люди только что встали. Кто же в такую рань просит воды? Вайра понимала, как странна ее просьба, но ее мучила жажда. Однако чола не стала за­давать вопросов. Не сказав ни слова, она жестом при­гласила Вайру сесть на скамейку и подала кружку. Вода была из колодца, немного солоноватая, но что ж поде­лаешь, она ведь тоже утоляет жажду.

- Ты не похожа на здешнюю, — проговорила чола все так же ласково. — Ты не из нашего селения, но, сдается мне, ты хорошая девушка. Я пожила на этом свете и научилась узнавать людей. Мне стоит только взглянуть на человека. Расскажи-ка, откуда ты идешь?

У Вайры заранее был готов ответ, она назвала селе­ние, но не то, в котором жила.

- Зачем же ты пришла сюда?

- Я иду дальше. Сюда я зашла по пути.

- Смотрите, какая путешественница! Ходит одна, а ведь еще совсем девочка. Ну а куда же ты напра­вляешься?

Вайра назвала самое отдаленное селение долины и прибавила совершенно естественным тоном:

- Там у меня живут мать, братишка и сестренки. Отец давно умер...

Но чола оказалась не только доброй, но и весьма про­ницательной. Она так ставила вопросы, что солгать было невозможно, а ее теплый материнский взгляд вызывал на откровенность. Поэтому, когда она спросила: «Расскажи-ка мне правду, что с тобой случи­лось?» — Вайра не смогла ни промолчать, ни выдумать небылицу.

Чола умела слушать, и не только слушать, но и пони­мать. Она выслушала Вайру так внимательно, словно та была ее дочерью, а не девчонкой, которая несколько минут назад впервые переступила порог ее дома. Потом чола кое-что рассказала о себе. Она была вдовой, детей у нее не было. Зато у нее был собственный домик, она торговала хлебом и чичей, но варить ее не умела и на­нимала для этого женщину. Она очень нуждалась в по­мощнице.