- У меня ты будешь не служанкой, а помощницей, — убеждала она Вайру.

Но Вайра и не думала отказываться. Она чувствовала себя в доме чолы, как в родной хижине.

Они приготовили завтрак и поели за одним столом. Чолу звали Альтаграсия, но для соседей она была Састрепанчу. Это прозвище объясняется профессией ее отца, который был портным[77] [77].

Вайра быстро обжилась у Састрепанчу. За несколько дней она так переменилась, что сама себя не узнавала. Вайра была счастлива, как никогда в жизни; временами она спрашивала себя, не сон ли это. Она не могла сдер­живать своего счастья, и оно переливалось через край, как вода переливается через края наполненного сосуда. Привыкшая к грубостям и издевкам своих прежних хо­зяев, она не смела поверить, что ей повезло, что она встретила чолу, которая ни разу не выругалась и на лице которой ни разу не появилось и тени раздражения или насмешки. Если бы Састрепанчу накричала на нее или замахнулась, Вайра приняла бы это как должное. Она бы только подумала: «Совсем, как донья Элота» или: «Все хозяйки одинаковые». Но Састрепанчу оказалась не такой, как донья Элота. Она всегда была добра и держа­лась с Вайрой, как старшая подруга, как Анакила. Она вообще не умела приказывать и сидеть сложа руки, пока другие выполняют приказание. Если надо было что-ни­будь сделать, она говорила: «Давай сделаем это...» или: «Вайра, помоги мне, пожалуйста».

И Вайра принималась за работу с радостью и вооду­шевлением. Ее даже огорчало, что Састрепанчу тоже ра­ботает. Иной раз она не выдерживала:

- Не надо. Я одна справлюсь.

Састрепанчу также была в восторге от своей юной помощницы и любовалась ее старательностью и рвением. Она заметила, что Вайра берется за работу сразу, не откладывая дела в долгий ящик; девочка никогда не го­ворила «сейчас», или «одну минуточку», или «будет сде­лано», как любила говорить племянница Састрепанчу, жившая у нее некоторое время. В этом доме все было по-иному. Здесь Вайра не спала на полу; в первую же ночь Састрепанчу постелила ей кровать, положила чистые шкуры, еще пахнувшие милым запахом овец, и накрыла их двумя домоткаными покрывалами, а с утра села шить новую рубашку для Вайры, потому что старая была совсем грязная и кишела вшами. Волосы Вайры были еще грязнее рубашки: девочка никогда их не мыла и не расчесывала. Састрепанчу пришла в ужас, когда увидела голову Вайры, и спросила, давно ли она в последний раз причесывалась. Вайра ответила:

- Не помню. Давно. Все некогда было.

- А по вечерам?

- Мне свечу не давали. Я и постель стелила при свете очага...

Донья Альтаграсия только вздохнула и заговорила о другом. После мытья Вайра обновила только что сшитую рубашку. Она не помнила, когда в последний раз меняла белье. Наверно, еще до смерти отца... Вайре всегда приходилось ждать, пока донья Элота не износит рубашку и не отдаст ей.

- Надо тебе юбку сшить, а то твоя не выдер­жит и одной стирки, — заметила как-то донья Альта­грасия.

Юбки Вайры, кроме той, в которой она впервые по­явилась в доме хозяев, прошли тот же славный путь, что и рубашки. Стирать их было невозможно, они и так держались еле-еле, а попав в воду, тотчас же развалились бы. Вайра, получив новую рубашку, хо­тела заплатить за нее, но Састрепанчу денег не взяла.

- Побереги их, — сказала она, может быть, они тебе еще пригодятся.

Через несколько дней чола отправилась купить мате­рии на юбку. Но возвратилась поздно и с пустыми ру­ками.

- Не везет нам с тобой, — проговорила она, смахи­вая слезы. — Опять я останусь одна. Тебе придется вернуться...

Донья Альтаграсия рассказала, как один из служащих субпрефекта встретил ее на улице и пригласил к своему начальнику. Тот немедленно принял ее и сказал, что по­лучена телеграмма о бегстве индейской девушки и что ему известно, кто ее прячет. Субпрефект потребовал, чтобы донья Альтаграсия сама привела к нему Вайру. Он был неумолим и в случае невыполнения приказа гро­зил наказанием.

- Как нам было хорошо вместе, — плача, говорила добрая Састрепанчу. — Подумать страшно, что с тобой сделают твои проклятые хозяева!

Вайра дрожала всем телом, когда предстала перед субпрефектом, но он ограничился тем, что отобрал у нее деньги, все, до последнего реала, и посадил в подвал. Там уже сидело несколько мужчин и женщин, они тоже были индейцами. Прощаясь с доньей Альтаграсией, Вайра выплакала все слезы и теперь сидела, прислонив­шись к стене подвала, с сухими глазами, ни на кого не глядя и не отвечая на расспросы. Утром за ней явился пономарь. Ехидная усмешка кривила его губы. Вайра по­следовала за ним, упорно не отрывая взгляда от земли, го­товая к тому, что ей на спину снова положат камень. У ворот их ждал осел с грязной попоной вместо седла. Верхом на осле за спиной своего конвойного въехала Вайра в хозяйский двор, низко опустив голову и ссутулясь от горя и отчаяния. Донья Элота стояла на пороге с плетью в руках. Глаза ее, как всегда, сверкали злобой, Вайра похолодела, ее трясла нервная дрожь. «Будет еще хуже, чем тогда...» — промелькнуло в голове бедной де­вочки. Но донья Элота не торопилась.

- Где деньги? — спросила она у пономаря.

- Их и след простыл, донья Элота, — отвечал тот. — Сеньор субпрефект сказал, что девчонку в его присут­ствии обыскали с ног до головы и ничего не нашли.

- У-у! Супайпа вачаскан!.. Суа явар[78]!.. [78] — завопила хозяйка, темнея, словно туча, из которой вот-вот ударит молния, и бич змеей извивался в ее руке, — негодная, где деньги?..

- Какие деньги, мамитай? — едва пролепетала де­вочка непослушным языком, но постаралась придать своему голосу самое искреннее удивление. — Татай ячан, мама Белай ячан, тата Токой ячан... Я не видела никаких денег, мамитай...

Донья Элота, еле сдерживая ярость, объяснила, что в ту ночь, когда она опять убежала, из сундука пропали деньги. Ясно, кто их украл. На что же тогда она жила целую неделю, и откуда у нее совсем новая рубаха? Вайра, видя, что хозяйка пока не пускает плеть в ход, овладела собой и защищалась невинным голоском, спо­собным убедить даже самых недоверчивых. Никаких де­нег она не брала. Эту неделю она прожила у Састрепанчу, которая кормила ее и сама сшила ей рубашку. Видно, небо послало ей эту добрую женщину. Она не только подарила рубашку, еще и юбку хотела сшить, но помешал субпрефект. У нее не было никаких денег, она и не думала о них. А если бы они ей понадобились, разве стала бы она запускать руку в хозяйский карман? Не брала она денег и не возьмет, хоть с голоду умирать будет.

Донью Элоту, уже совсем поверившую Вайре, вдруг осенило. Она вспомнила о святом Антонии. Среди свя­тых не было более надежного сыщика. Когда случалась кража, стоило хорошенько помолиться и он указывал вора. В комнате доньи Элоты стояла небольшая гипсо­вая фигурка святого Антония, но у соседки была воско­вая статуэтка покрупней. Да, святой Антоний не подве­дет... Вайра сама вызвалась сбегать к соседке. Девочка почти успокоилась. Плеть висела на стене в комнате дона Энкарно, костра во дворе не раскладывали, и ночной горшок стоял на месте. А вдруг святой укажет на нее?..

Держа обеими руками святого с завязанными глазами, Вайра, пока шла по улице, страстно молилась ему, обе­щая поставить свечку, когда у нее опять будут деньги. Вот святой установлен на тот самый сундук, откуда не­известный вор вытащил деньги, и по обе стороны заж­жены две толстые свечи. Донья Элота, стоя на коленях, обратилась к Антонию, уговаривая его найти вора, ибо похищенная сумма была не маленькой. Громким голосом перечислила чола кары небесные, которые обрушатся на преступника, если он не покается. Она повторяла их, пока отводила Вайру в чулан и запирала двери на замок.

Вайре было не по себе. Конечно, это лучше, чем ноч­ной горшок, или костер, или плеть, но все же в темной клетушке ей сделалось страшно. Ну а если святой ска­жет хозяйке правду? Что тогда делать? Со святым не поспоришь... Вайра пыталась найти успокоение в воспо­минаниях о прекрасных днях, которые провела в доме доньи Альтаграсии. «Она мне вторая мать, —думала Вайра. — Как только будет можно, вернусь к ней. Пусть она меня спрячет так, чтобы и субпрефект не на­шел...»

Обращение к помощи святого привело к непред­виденной развязке. Донье Элоте еще не наскучило ждать чуда, как вдруг в кухню, куда она удалилась, донеслись испуганные крики дона Энкарно. Когда она, вытирая на ходу руки, прибежала к себе в комнату, дон Энкарно, сокрушенно ворча и вздыхая, стоял на коленях перед сундуком. На сундуке, между двух оплывших свечей, вместо прекрасной статуи чудотворца виднелась боль­шая лужа воска. С громким плачем рухнула донья Элота на сундук, обхватив его своими могучими руками.

- О святой Антоний!.. Что ты наделал? Что ты на­делал? Господи! Он ведь чужой... Мне же придется пла­тить за него!.. Во сколько ты мне обойдешься, святой Ан­тоний?..

На вопли матери прибежал священник. Поняв, что случилось, он воздел руки к небу и застыл, тихо шепча молитвы. Может, в этом, странном исчезновении святого нужно видеть перст божий? С неприятным чувством пад­ресито удалился в свою комнату, где стал молиться с еще большим рвением.

Донья Элота решила, что Вайра не виновна, об этом, безусловно, говорило исчезновение святого. Но кто же тогда залез в сундук в тот злосчастный вечер? Только не саламандра... Во-первых, на сундуке лежала соль, во- вторых, в замке остался ключ, а ключ саламандре не ну­жен, и, наконец, исчезли только бумажные деньги... Кто? Внезапно в памяти доньи Элоты смутно всплыло доволь­ное лицо коррехидора... Он? После всего? Не может быть!..

Вскоре выяснилось, что результаты молитв падресито тоже благоприятны для Вайры.

- Я молился (это значило: «Я разговаривал с бо­гом»), и мне было открыто, что с имильей надо лучше обращаться.

- Татай ячан, Хесуекристай ячан!.. — выругался дон Энкарно. — Разве я ей не говорил! Спроси свою мать… Не говорил я тебе, Элота?.. Не говорил, что нельзя так бить девчонку, что ее надо лучше кормить и дать кое-что из одежды?..

Глаза доньи Элоты расширились и угрожающе сверк­нули, но она не знала, на кого обрушить свой гнев: на мужа или на сына.

- Ты не сердись, мама, — успокаивал ее падре­сито. — Если ты не послушаешься нас, имилья уйдет...

Страх потерять служанку уже давно не давал покоя чоле, она понимала, что надо уступить, но она не была бы доньей Элотой, если бы удержалась и не напала на сына.

- Так, так... Значит, теперь ты защищаешь имилью? По-твоему, мать обижает ее... Уж не хочешь ли ты соблазнить ее, как матерей Фансито и Хуанорсито?

Священник устремил на мать печальный, полный крот­кого упрека взгляд. Он уже повернулся, чтобы уйти, но тоже не удержался:

- А зачем ты послала меня в семинарию? Зачем заставила всю жизнь носить сутану?..

— Вот оно что!.. Как будто ты не знаешь зачем?.. Тебе что, хуже живется, чем другим молодым чоло? Тебя меньше уважают?.. Неблагодарный!

Падресито быстро вышел и заперся в своей ком­нате.

С этого времени жизнь Вайры заметно изменилась. Плеть валялась под кроватью. Кормить ее стали лучше, ежедневно в полдень выдавали миску каши из маисовой муки, о которой она раньше и мечтать не смела. Совсем перестать ругаться донья Элота, конечно, не могла, но брань ее теперь не была такой грубой. Чола даже пере­шила для Вайры одну из своих поношенных, но еще вполне пригодных юбок и подарила (правда, самую ста­рую) мантилью. Упоенная собственной щедростью, она как-то пообещала:

- Будешь хорошо работать, куплю тебе туфли.

Но зато Вайра больше не спала на кухне. После ве­черней молитвы хозяйка собственноручно запирала её в чулан, и ночью, когда Вайра просыпалась, ей казалось, что ее зарыли в могилу, из которой никогда не выбраться. А днем, если ее посылали в селение, то она ходила только в сопровождении обоих мальчишек.

Вскоре падресито заявил, что Вайре пора принять первое причастие. Оно, само собой разумеется, будет бес­платным, учитывая ее бедность и происхождение. Впро­чем, индейцев падресито почти всегда исповедовал и причащал бесплатно, чтобы их не потянуло назад, к язы­ческим богам. Донья Элота, услышав о новой затее пад­ресито, по привычке поворчала немного, но возражать не стала. Она призналась, что сама давно подумывала об этом.

Когда однажды вечером тата священник заговорил с Вайрой о причастии, она почувствовала, что земля ухо­дит у нее из-под ног. Ей сразу все стало ясно. Никакими пытками им не удалось заставить ее признаться в краже денег, так они решили добиться этого на исповеди. При­частие — только предлог. В селении больше нет священ­ников, значит, исповедоваться придется хозяйскому сыну. Ему она будет вынуждена рассказать все, начиная с того, как похитила первый реал, и кончая последней кра­жей пачки кредиток... Перед причастием не солжешь, а солжешь—попадешь в ад... Однако Вайра сделала вид, что очень рада.

- Я всегда завидовала взрослым, падресито, ведь они исповедуются. Теперь и я смогу очистить душу. Я тоже приму причастие, должно быть, это очень приятно...

Священник, тронутый ее благочестием, произнес це­лую проповедь. Пока он бродил по нескончаемым лаби­ринтам красноречия, Вайра, казалось, слушала его, как зачарованная, и он, вдохновленный ее вниманием, не мог остановиться.

Подготовка к первому причастию велась долго и тща­тельно. Все необходимое для того, чтобы достойно по­дойти к таинству исповеди, падресито излагал в длинней­ших наставлениях, сдобренных глубокими иносказаниями и образными примерами. Каждый вечер Вайра плавала по волнам красноречия таты священника, подобно гони­мому ветром листику. Пока он говорил, единственным желанием Вайры было очистить свою душу от скверны. Она уже собиралась покаяться в совершенных ею кра­жах. Но по ночам, сидя под замком в чулане, девочка рассуждала по-иному. Если хозяева узнают от таты священника, что воровала она, они поймут, что прежние пытки были недостаточно суровы. Как же избежать новых мук? Выход один — не исповедоваться. Бежать до исповеди, бежать во что бы то ни стало. А как? Днем не убе­жишь, а на ночь ее запирают. Значит, надо вести себя так, чтобы перестали запирать. И в последние дни перед при­частием Вайра превратилась в послушную, примерную девочку. Открывая по утрам дверь чулана, донья Элота находила служанку уже одетой; стоя на коленях со сло­женными на груди руками, она творила молитву. Любую работу по дому она выполняла с таким усердием, что хо­зяйка не переставала удивляться. Приказания и замеча­ния она выслушивала молча, смиренно склонив голову. Хозяева были поражены. Что там ни говорите, но даже подготовка к святому, таинству облагораживает и просве­щает душу. Падресито гордился, когда до него доноси­лись восторженные речи родителей, восхищавшихся ре­зультатами проповедей: