В арсенале самки для этого есть по меньшей мере двадцать три способа – так утверждает Билл Эберхард в своей книге «Во власти самки: половой отбор путем скрытого выбора», вышедшей в 1996 году. Это продолжение книги «Половой отбор и гениталии животных», увидевшей свет десятью годами ранее, было написано с одной целью: продемонстрировать, что спаривание самки с самцом еще не означает, что та не против стать матерью его детенышей. «Для самки копуляция не является решающим признаком согласия», – уточняет Эберхард. Это лишь один из множества этапов, расположенный примерно в середине полосы препятствий, расставленных самкой. Начинается эта полоса задолго до копуляции, и этот ее участок изучается уже довольно давно. Но она продолжается и после спаривания, причем весьма долго, и биологи 1990-х едва ли об этом подозревали. За копуляцией не обязательно следует осеменение, которое, в свою очередь, не всегда ведет к оплодотворению, а оплодотворение – это совсем не то же самое, что размножение. Каждый из этих шагов, по мнению Эберхарда, находится целиком во власти самки: так она проявляет свой «скрытый выбор». Он называется скрытым, потому что решения принимаются внутри организма самки – вдали от глаз партнера и наблюдающих за ней людей[93].

Биологи очень зря игнорируют это внутреннее волеизъявление, считает Эберхард. Самки – вовсе не безвольные инкубаторы для детопроизводства. Эволюция наградила их тончайшими инструментами, оптимизированными для того, чтобы обеспечивать свои интересы и интересы потомства. Эта оптимизация позволяет самке принимать репродуктивные решения как до, так и после того, как к ней пристроится самец. Перед копуляцией самка ориентируется на всевозможные сигналы, которые получает от самца и фиксирует при помощи зрения, слуха и обоняния: цвет и размер, феромоны, брачные танцы, песни и многое-многое другое. Но после начала копуляции вышеупомянутые инструменты, сигналы самца и чувства самки сосредотачиваются уже на гениталиях обоих партнеров. Половые органы – лишь малая часть тела, но важность их сигналов от этого не уменьшается – как и важность принимаемых на их основе решений.

Из всех самцов, которые с ней спаривались, самка может выбрать того, кто станет отцом ее потомства. Выбрасывание спермы – всего одна из многих предназначенных для этого стратегий, и притом весьма эффективная, хоть и не самая деликатная. В арсенале самок есть и другие способы сорвать планы несостоявшихся ухажеров, и эта глава будет посвящена именно им.

К самым хитроумным приемам можно отнести двухэтапный половой акт, который практикуют некоторые грызуны. Интимные предпочтения неотомовых хомяков (в это подсемейство североамериканских грызунов входит около полутора сотен видов хомячков, от карликовых до кузнечиковых) до сих пор оставались бы для нас загадкой, если бы не старания Дональда Дьюсбери, исследователя из Флоридского университета. С конца 1960-х Дьюсбери опубликовал почти три десятка статей, заголовок каждой из которых начинается словами «Копулятивное поведение», а заканчивается названием того или иного вида неотомового хомяка. В каждой публикации автор подробно описывал длительность, последовательность и частоту разных элементов копуляции, таких как «преследование с взгромождением», «возвратно-поступательные движения», «задержка перед эякуляцией», «генитальные ласки» и – это мое любимое – «отдых лежа». Нетрудно представить, о чем думали многострадальные редакторы, когда на их стол ложился очередной коричневый конверт со статьей про хомячий секс, – видимо, именно поэтому доктор Дьюсбери не ограничивался одним журналом и публиковался то в Animal Behaviour, то в American Zoologist, то в Journal of Mammalogy, то где-нибудь еще. Впрочем, если собрать все его статьи воедино, получится аналог «Отчетов Кинси»[94], посвященный спариванию грызунов. В нем можно вывести определенные закономерности – они позволяют понять, когда у хомячихи есть возможность проявить «скрытый выбор».

Во время спаривания гениталии большинства неотомовых хомяков прочно сцепляются друг с другом. Булавовидный пенис самца при возбуждении раздувается так, что его уже не вытащить из влагалища, и порой самец вынужден волочить за собой самку даже после семяизвержения, пока эрекция не спадет. Однако есть и виды, у которых спаривание проходит более комфортно для самки. Так, самец калифорнийского хомячка (Peromyscus californicus) забирается на самку два (а иногда и три) раза подряд с перерывами, каждый раз выполняя по несколько «глубоких тазовых толчков». Семяизвержение наступает только в последний раз: его легко узнать по «наступающей после нескольких глубоких толчков серии непроизвольных мышечных спазмов с быстрыми и неглубокими тычками. Далее следует долгий период покоя, во время которого самец крепко прижимает самку к себе». Милота, да и только[95].

Возможно, «сухой» секс, предшествующий «влажному», позволяет самке выбрать себе партнера. Ориентируясь во время первого этапа только на сигналы от гениталий самца – Эберхард называет такое поведение «копулятивным ухаживанием», – самка может решить, наступит ли у них решающий второй этап. Копуляция, состоящая из двух или более этапов, распространена среди животных на удивление широко: ее практикуют жуки скакуны и златки, некоторые бабочки и палочники, осы и крысы, клещи и пауки[96]. Впервые об этом поведении узнали в 1960-х, когда застали за «сухим» спариванием пауков из семейства линифиид (эти некрупные пауки плетут в высокой траве и кустах паутину, напоминающую простыню или гамак, и собирают в нее утреннюю росу). Такое откровение стало для арахнологов сюрпризом. Как вы помните из первой и третьей глав, секс у пауков проходит следующим образом: самец плетет из паутины мешочек (так называемую сперматическую сеточку), впрыскивает туда капельку спермы из генитального отверстия, вбирает ее в педипальпы и отправляется на поиски самки, которую сможет оплодотворить. Так ведет себя абсолютное большинство пауков, и именно этого в 1962 году ожидал голландский арахнолог Петер ван Хельсдинген, тогда еще студент бакалавриата, когда приступал к исследованию брачного поведения Lepthyphantes leprosus – европейских линифий, обитающих в подвалах и пещерах[97].

Ван Хельсдинген направился в заброшенные искусственные пещеры под горой Синт-Питерсберг, что недалеко от Маастрихта. (В других странах этот 170-метровый холмик едва ли смог бы претендовать на гордое звание горы, но в Нидерландах любители гор вынуждены поумерить аппетиты.) Там, в каменоломнях, где раньше добывали мергель, ван Хельсдинген собрал с тракторов и прочей техники, забытой местными фермерами, несколько десятков самцов и самок Lepthyphantes leprosus, еще не достигших зрелости. Он отвез их в темный, холодный и влажный подвал зоологической лаборатории в Лейдене, где условия намеренно приближены к пещерным. Там, вооружившись микроскопом и крохотной лампочкой, он рассчитывал понаблюдать за тем, как пауки, завершив последнюю юношескую линьку, приступят к своему первому спариванию.

К немалому удивлению ван Хельсдингена, пауки вели себя вовсе не по-паучьи. Дрожа от холода над микроскопом, он обнаружил, что самец непосредственно перед копуляцией не вбирает в педипальпы сперму, а быстро и непрерывно прикладывает пустые педипальпы к эпигине самки (так называется сложно устроенный вход в матку). Поначалу, как обратил внимание ван Хельсдинген, самец мог орудовать педипальпами слегка неуклюже, так, что одна из них соскальзывала с эпигины, но спустя время он наконец понимал, что от него требуется. Каждый раз он прикреплял педипальпу к эпигине буквально на несколько секунд, после чего быстренько чистился и отдыхал, а потом начинал всё сначала. Эти телодвижения самец повторял сотни или даже тысячи раз – процесс мог длиться до шести часов! Прервав соитие, изолировав самку и дождавшись, пока та отложит яйца, ни одно из которых не было оплодотворено, ван Хельсдинген убедился: на этом этапе копуляции вся сперма остается у самца.

После длительного «сухого» этапа самец вдруг отходил от самки, добирался до края ее паутины и начинал плести там крошечную треугольную сеточку. В эту сеточку он выдавливал капельку спермы, вбирал ее обеими педипальпами и бежал обратно к самке, чтобы наконец заняться делом «по-настоящему». Только тогда сперма попадала в эпигину самки.

На протяжении нескольких лет ван Хельсдинген расспрашивал на конференциях коллег-арахнологов, случалось ли им видеть нечто подобное, но безуспешно. Оказалось, все остальные были уверены, что паук наполнял педипальпы спермой заранее, а уже потом приступал к копуляции. Однако биологи наконец начали приглядываться к тому, как совокупляются пауки, и стало очевидно: без продолжительного «сухого» этапа не обходится копуляция почти всего семейства линифиид и еще нескольких паучьих семейств. Так, в Северной Америке живут линифии Neriene litigiosa, плетущие в ветвях купола из паутины, и спариваются они во многом так же, как подопытные ван Хельсдингена. Эволюционный биолог Пол Уотсон из Университета Нью-Мексико более тридцати лет изучал этих пауков на своей полевой станции на берегу озера Флатхед, штат Монтана, и благодаря его изобретательности исследование «сухого» и «влажного» секса продвинулось еще на шаг вперед.

Рис. 4.1. Паучий секс, ни больше ни меньше. Многие линифии начинают копуляцию, пока их педипальпы совершенно пусты, а уже потом вбирают ими капельку спермы с помощью специально сплетенной сперматической сеточки и возвращаются к самке во всеоружии.

Уотсон разместил спаривающихся пауков внутри респирометра – прибора, который позволяет точно измерить количество энергии, расходуемое животным. Как выяснилось, во время отчаянной «сухой» копуляции самец нериены расходует около 0,1 мВт энергии – комнату этим не осветить, но по паучьим меркам цифры внушительные. «Это самая большая мощность, которую только способен выдать паук», – пишет Уотсон. Столько же энергии паук расходует, только если несется куда-то сломя головогрудь. Дело в том, что для закрепления педипальпы на эпигине самцу приходится активно наполнять кровью мешочек, расположенный внутри педипальпы, – так называемую гематодоху. Мешочек при этом надувается и разворачивается, как бумажная дуделка. Когда он набухает, многочисленные подвижные участки педипальпы получают способность расширяться и проникать в стратегические отверстия самки. Вот к какому выводу пришел Уотсон: чем быстрее самец надувает, сдувает и снова надувает педипальпы (результаты разнятся от одного до более чем десяти раз в минуту), тем больше он расходует энергии – и, вероятно, тем успешнее обольщает самок.

Еще Уотсон проанализировал геном пауков-родителей и их паучат, чтобы выяснить, кто из самцов оставил больше потомства. У самки, как правило, бывает от двух до пяти партнеров за сезон. Как оказалось, обычно больше всего яйцеклеток оплодотворяет первый партнер, а успех всех последующих самцов напрямую зависит от их «молодецкой удали» – частоты проникновений во время «сухого» этапа, его длительности и ловкости педипальп. Иначе говоря, из всей полученной спермы самка нериены выбирает ту, что передал ей самец, который энергичнее всего стимулировал ее эпигину и больше всего ей запомнился. Если партнер ее не впечатлил, она всегда может уйти не прощаясь, пока тот в спешке наполняет педипальпы перед «влажным» этапом копуляции. Тогда самец не сможет оплодотворить ни одну из ее яйцеклеток, несмотря на долгие часы сексуальных стараний. Такое поведение встречается и у многих других животных, практикующих «сухую» копуляцию перед «влажной»: в перерыве между этапами самка ретируется, и отвергнутому самцу остается только смириться[98].

НОВЫЙ БЕСПОЛЕЗНЫЙ ОРГАН

Спаривающаяся пара пауков-линифиид – это действенная, пусть и слегка затянутая, реклама, которая демонстрирует эффективность скрытого выбора самки. Если бы у нас не было тех знаний, что есть сейчас, мы взглянули бы на эту парочку сквозь викторианскую призму и подумали: паук-самец выбрал себе даму и теперь ухаживает за ней на правах успешного воздыхателя. Но теперь мы знаем, что на самом деле он лишь пляшет под дудку самки. Самец вынужден тратить часы своей недолгой жизни на бесплодную копуляцию, пока его педипальпы пусты, – хотя, умей его паучий мозг мыслить шире, он явно предпочел бы заранее наполнить педипальпы спермой и безо всяких ухаживаний осеменить самку при первой же встрече. Однако половой отбор вынуждает самца – и паука, и многих других – участвовать в длительном копулятивном процессе, не предполагающем оплодотворения, и это лишний раз доказывает, что его репродуктивной судьбой целиком распоряжается самка. Однако возникает вопрос: если самка может уйти до логического завершения процесса или выбросить драгоценную сперму, оправданна ли такая роскошь, как долгая и бессмысленная копуляция «всухую»? Иначе говоря, почему бы самцам не подбегать к самкам, по-быстрому совать в них педипальпу и убегать? В конце концов, сэкономленное время наверняка окупило бы сперму, потраченную на самок, которые ею не воспользуются.

Ответ кроется в устройстве репродуктивного тракта самки. При преждевременной эякуляции самцы многих животных не просто уменьшают свои шансы оплодотворить яйцеклетки, а лишаются их вовсе. Дело в том, что мало у кого принято извергать сперму прямо на яйцеклетки. Как правило, эякулят самца попадает в приемную, а уже оттуда направляется в лабиринт узких коридоров, желобов, тупиков, клапанов и замков. У человека, к примеру, это устроено так: лужица спермы оказывается на пороге матки, и оттуда сперматозоиды отправляются вверх – по слизистой шейке в матку, затем по стенкам матки к закрытому клапаном входу в одну из двух фаллопиевых труб, которая содержит яйцеклетку, готовую к оплодотворению. Шанс оплодотворить эту яйцеклетку у сперматозоида есть только в том случае, если он проникнет в ампулярную часть фаллопиевой трубы – расширенный изогнутый участок рядом с яичником. При этом на своем пути к цели он встречает множество микроскопических волосков, узких канальцев и других препятствий.

И всё же сориентироваться в репродуктивном лабиринте женщины – пара пустяков по сравнению с той одиссеей, которая предстоит сперматозоидам хомяка. Вход в фаллопиеву трубу хомячихи находится рядом с тупиком в дальней части матки, а сама труба сложена по меньшей мере пятнадцать раз. У самок жуков-перокрылок и некоторых видов плодовых мушек всё устроено не менее сложно. Не отстают и знакомые нам пауки-линифии: канальцы, ведущие от эпигины самки к рецептакулам, в которых хранится сперма, бывают невероятно длинные и порой образуют по две стопки до десяти колец в каждой[99]. Этот факт напоминает нам о том, что осеменение – не то же самое, что оплодотворение. Для самца, вознамерившегося оставить потомство, эякуляция в нужное отверстие – лишь первый шаг к цели. Чтобы найти дорогу к яйцеклеткам, сперматозоидам нужна помощь самки.

Рис. 4.2. Целый лабиринт. У многих животных яйцеклетки спрятаны за сложными системами свернутых труб и клапанов. Здесь вы видите канальцы самок жука-перокрылки (А), плодовой мушки (Б) и паука-линифии (В), по которым сперматозоиды должны проникнуть внутрь. Также показаны канальцы линифии в полуразвернутом виде (Г).

Свои внутренние ворота самка откроет только в том случае, если во время копуляции «всухую» самец хорошо ее простимулировал и тем самым добился ее расположения. К слову, именно в этом кроется главная причина неудач при искусственном осеменении домашнего скота. Как подтвердит любой специалист по ветеринарной репродуктологии, на полиэтиленовую пипетку свинья реагирует далеко не с тем же энтузиазмом, что на живого хряка с настоящими гениталиями. Из этого следует, что, когда вместо привлекательного самца свинью осеменяет человек в лабораторном халате, в матку попадает намного меньше семенной жидкости. Поэтому при искусственном осеменении свинье часто приводят хряка – просто для настроения – и используют латексную пипетку, на ощупь напоминающую его пенис. Иногда пипетка даже оснащена особым вибратором. В свином сенсорном театре цель оправдывает средства[100].

Итак, у самца есть весомый повод ухаживать за самкой с помощью пениса: так он убеждает ее отворить перед своими сперматозоидами внутренние двери, запертые для менее удачливых самцов. Биологи давно выяснили, что в репродуктивной системе самок почти всех животных – и больших, и малых – имеется по меньшей мере один «клапан», которым непроизвольно управляет самка. У жуков-козявок Diabrotica undecimpunctata, к примеру, самец во время спаривания ритмично гладит самку усиками. Вот только ее влагалищные мышцы при этом напряжены, поэтому эдеагус не может проникнуть в так называемую совокупительную сумку, пока она того не захочет. Решив, что самец проявил себя достаточно хорошим любовником, самка расслабляет мышцы – а если этого не происходит, недовольный самец в конце концов слезает и уползает прочь[101]. Впрочем, в этом разделе я буду рассказывать в основном о млекопитающих, поскольку устройство гениталий самок лучше всего изучено именно у них. Кроме того, в третьей главе я обещал, что мы еще вернемся к женскому оргазму: не исключено, что это и есть ключ от того самого репродуктивного клапана.

Вы, наверное, думаете, что шумиха и полемика на тему женского оргазма (и, соответственно, клитора) ограничивается страницами глянцевых журналов, и это простительно. Однако научные публикации о нем – это не менее опасное минное поле, где каждое слово может привести к взрыву.

Началось всё с того, что в середине XVI века между двумя учеными разгорелся ожесточенный спор. Анатом Габриэле Фаллопий утверждал, что «обнаружил клитор» (вот сколько времени понадобилось на поиск ученым, среди которых практически не было женщин), а великий Андреас Везалий отвечал ему, что этот «новый бесполезный орган», вероятнее всего, имеется только у уродцев-гермафродитов. Следующие 450 лет обсуждения на эту тему проходили примерно в том же духе.

На протяжении почти всего XVII века анатомы при виде клитора сразу порывались его удалять: всё-таки сам Везалий заявил, что ничего подобного у женщины быть не должно. Только в 1672 году голландский врач Ренье де Грааф опубликовал подробное описание клитора во всей красе – а орган это, как мы скоро убедимся, внушительный. «Нас безмерно удивляет тот факт, что некоторые анатомы игнорируют этот орган, словно его вовсе не существует в природной вселенной», – писал он. Кроме того, он прямым текстом заявил, что природа подарила женщинам клитор не случайно. Разве стали бы они беременеть и рожать, рискуя собой, если бы ни один этап процесса не приносил им удовольствия?

Казалось бы, мир наконец должен был узнать, что такое клитор и для чего он нужен. Увы, вскоре после этого де Грааф впал в депрессию из-за анатомического спора со своим соперником Яном Сваммердамом и покончил с собой[102]. Лишившись своего главного защитника, клитор снова погрузился в бездну медицинского забвения и пробыл там больше полутора веков.

В следующий раз о нем вспомнили лишь в 1844 году, когда у немецкого анатома Георга Людвига Кобельта вышла книга «Мужские и женские органы страсти у людей и некоторых млекопитающих». Как и Де Грааф в свое время, Кобельт обнаружил, что всем известная головка клитора (как правило, совсем крошечная) и изогнутый венчик сразу под ней – это лишь вершина айсберга. Почти весь клитор скрыт под тазовой костью и жировой прослойкой, причем скрывать там есть что. От головки назад ведут две тонкие ножки клитора длиной около 10 см, огибая две короткие толстые «луковицы», расположенные по обе стороны влагалища. Вместе ножки и луковицы формируют крупную пирамиду – снаружи видна только ее верхушка. Ко всему клитору подходит множество кровеносных сосудов, благодаря которым он набухает при возбуждении. Кроме того, он пронизан невероятно толстыми пучками нервных волокон, о которых Кобельт писал так: «Вот и они – настолько толстые даже перед их вхождением в орган, что сложно представить, как в этой крошечной структуре среди бесчисленных кровеносных сосудов уместилось такое обилие нервной массы».

Рис. 4.3. «Сам ты крошечный», – возразил бы Кобельту клитор. О внушительных размерах и сложном устройстве человеческого клитора в истории науки несколько раз забывали, а потом вспоминали снова.

Несмотря на попытки ученых пролить свет на устройство клитора, до недавних пор большинство учебников по человеческой анатомии или вовсе его игнорировали, или вскользь описывали небольшую его часть, видимую снаружи. Поэтому неудивительно, что публикация австралийского анатома Хелен О’Коннелл в 1998 году стала для многих большим откровением. Проведя исследование по последнему на тот момент слову науки, она заново описала весь человеческий клитор целиком. «Он в десятки раз крупнее, чем думает большинство!» – восторженно отзывался журнал New Scientist[103].

Клиторальный оргазм постигла та же судьба, что и ответственный за него орган. Мужчины (кто же еще), знающие о его существовании, или считали его рудиментом, доставшимся нам от диких предков, или – как Фрейд – рассматривали его как начальный этап сексуального созревания женщины, на смену которому по мере взросления должно было прийти полноценное вагинальное удовольствие. Встречалась и ровно противоположная точка зрения: некоторые полагали, что женский оргазм существует только у людей и что развился он для сближения мужчины и женщины, – в 1960-х эта точка зрения была особенно популярна. В своей знаменитой книге «Голая обезьяна», вышедшей в 1967 году, Десмонд Моррис пишет, что «женский оргазм – явление уникальное среди приматов» и что появился он «в качестве щедрой поведенческой награды, которая завершает совокупление с партнером. Как и другие усовершенствования сексуальности, он помогает укрепить узы, связывающие пару, и способствует сохранению семьи»[104].

На самом деле всё не так. Как клитор, так и женский оргазм встречаются не только у людей – скорее всего, и то и другое есть у большинства млекопитающих. А семья тут вообще ни при чем.

О наличии клитора у других млекопитающих никто уже не спорит. У нового эмбриона всех млекопитающих между задними лапами, похожими на весла, находится небольшой комок тканей – так называемый генитальный бугорок. У зародыша человека он сохраняется примерно до девятой недели беременности. По мере роста эмбриона у самцов бугорок нарастает верхушкой и превращается в пенис, а у самок развивается у основания и становится клитором. Плацентарные млекопитающие, такие как мы, до рождения находятся в удобной матке, куда поступают все питательные вещества, и появляются на свет уже с полностью сформированными гениталиями. У сумчатых же детеныши рождаются на раннем сроке и долго не покидают материнскую сумку. Гениталии самцов и самок на этом сроке неотличимы друг от друга. В семье валлаби новоиспеченные мама с папой далеко не сразу смогут ответить, мальчик у них или девочка. Им придется регулярно заглядывать в сумку, где живет малыш, и ответ станет ясен только спустя четыре месяца после рождения[105].

Однако и у сумчатых, и у плацентарных млекопитающих генитальный бугорок самки со временем становится полноценным клитором – и эти клиторы по разнообразию форм и размеров ничуть не уступают пенисам. У овец клитор маленький и неприметный, а у самок бонобо, некоторых игрунок и других южноамериканских обезьян, грызунов и многих хищных – крупный: его внешняя часть выпячена наружу, как небольшой пенис, и иногда покрыта щетиной, а внутри он часто бывает укреплен клиторальной костью. Дальше всех ушли самки кротов и пятнистых гиен: их клитор по форме и размерам напоминает пенис самцов, через него проходит уретра, и он способен на эрекцию. Через свой 17-сантиметровый клитор самки пятнистой гиены рожают детенышей (и нередко от этого умирают), а во время копуляции сворачивают его, как рукав[106].

У человека клитор отвечает за женский оргазм – считается, что так называемый вагинальный оргазм происходит при стимуляции клитора изнутри. Поскольку клитор есть у самок всех млекопитающих, вероятно, оргазм не чужд и им. (В следующем разделе я объясню, при чем тут скрытый выбор самки, а пока продолжим беседу на эту щекотливую тему.) Я не просто так сказал «вероятно», поскольку узнать ответ наверняка довольно сложно. Этим вопросом задавался когда-то орнитолог Тим Бёркхед: «Как понять, что кто-то другой испытывает оргазм?»[107] Многочисленным признакам, указывающим на «маленькую смерть» женщины, сексологи Уильям Мастерс и Вирджиния Джонсон посвятили целую главу своей знаменитой книги «Сексуальная реактивность человека», вышедшей в 1966 году. В качестве примеров они приводят «постепенное миотоническое напряжение» длинных мышц во всем теле, «непроизвольные карпопедальные спазмы» (сжатие ладоней и пальцев на ногах), ритмичные сокращения ануса, влагалища и матки, а также повышенное давление и учащенное дыхание. С тех пор технологии шагнули вперед, и этот список пополнился другими признаками, такими как выброс окситоцина в кровь и внезапная остановка активности орбитофронтальной коры головного мозга, заметная на снимках МРТ[108].

Конечно, многие из этих «симптомов» могут быть спровоцированы чем-то еще, и запыхавшаяся женщина вовсе не обязательно испытывает оргазм. Поэтому зоологи, которые интересуются интимной жизнью животных, сталкиваются с серьезной проблемой: женщина может сказать, достигла ли она оргазма, а лабораторная крыса – нет. И всё же они добыли вполне убедительные доказательства того, что самкам животных тоже не чуждо удовольствие.

Лабораторная крыса не сможет ответить на вопросы, зато ее можно анестезировать и снабдить датчиками.

Полученные данные показали, что стимуляция гениталий вызывает так называемый уретрогенитальный рефлекс – серию ритмичных сокращений влагалища и ануса, точно таких же, как у испытывающих оргазм людей. В далеком 1952 году бесстрашные исследователи Ноланд Вандемарк и Рэй Хейс занялись изучением оргазма у домашнего скота. Они изготовили из пальцев резиновых перчаток крошечные шарики, наполненные водой, и вставили их в матки коровам, у которых была течка. Затем они привели им быков, отошли на безопасное расстояние и начали отслеживать скачки давления в матке при помощи кимографа[109], прикрепленного к шарику тонкой резиновой трубкой. На то, чтобы взгромоздиться на корову, вставить пенис, эякулировать, достать пенис и слезть с коровы, быку требовалось всего пять секунд, но шкала давления показывала «тетанические сокращения матки» на протяжении двух минут после этого. Ну и что это было, если не оргазм?[110]

Распознать оргазм у самок приматов человеку проще, чем у других животных, так что с ними результаты получились более конкретные. В 1970 году считалось, что женский оргазм присущ только людям, как речь и использование орудий. Антрополог Фрэнсис Бёртон из Университета Торонто решила выяснить, так ли это на самом деле. Она уложила зрелых самок макака-резуса на живот, связала их по рукам и ногам, надела на них собачьи шлейки и подключила к ним приборы для отслеживания пульса. Подопытным всё это вряд ли нравилось, но Бёртон нужно было закрепить их в таком положении, чтобы потом довести до оргазма. Несмотря на сомнительную романтику происходящего, несколько раз ей это даже удалось. Позволив подопытным расслабиться при помощи ласк и кормления, Бёртон вводила в их влагалища муляж подходящего пениса и начинала ритмично им двигать. В некоторых случаях самка спустя время начинала стонать, оглядывалась на Бёртон и пыталась схватить что-то рукой сзади – приматологи уже догадывались, что это поведение свидетельствует о приближающемся оргазме. Несколько раз Бёртон даже наблюдала серии «мощных вагинальных спазмов» – таких же, как у оргазмирующих женщин[111].

ДАМСКИЕ СЕКРЕТЫ

Я не просто так рассказываю о женском оргазме в таких подробностях. Ученые не раз выдвигали предположение, что именно он позволяет самкам млекопитающих выбирать, чья сперма попадет в их репродуктивный лабиринт. Выходит, женский оргазм – это некий «босс» в мире полового отбора. Напомню, что обнаружили Робин Бэйкер и Марк Беллис: если женщина испытывает оргазм вместе с партнером или вскоре после него, из ее влагалища вытекает намного меньше спермы. Таким образом, оргазм позволяет женщине «выбрать» того или иного мужчину, как бы подталкивая его сперму в нужном направлении. Но как именно это происходит? Приверженцы так называемой гипотезы о втягивании жидкости считают, что ответ на этот вопрос нам даст гидравлика.

1952 год выдался богатым на ветеринарные эксперименты с применением самых незамысловатых методов. Пока Вандемарк и Хейс наполняли водой шарики, ветеринар Рамзи Миллар при помощи медной трубки подсоединял к матке породистой кобылы бутылку метиленовой сини. Согласно его статье в Australian Veterinary Journal, во время спаривания кобылы с жеребцом он увидел, что внутриматочное давление резко упало и матка всосала в себя около 80 миллилитров синей жидкости. Примерно тогда же другие зоологи проводили подобные эксперименты на мышах и крысах – и тоже убедились, что при «ручной стимуляции вульвы» матка втягивает цветную жидкость. В конце 1960-х ученые решились на очевидный шаг: провести тот же эксперимент на людях[112].

Точнее, на одном человеке. В 1970 году доктор Сирил Фокс и его коллеги из Национального института медицинских исследований в Лондоне рассказали о том, как разместили в матке женщины крошечный электронный датчик давления. Предположительно, испытуемой была супруга доктора Фокса Беатрис: в конце статьи авторы горячо благодарят ее «за неоценимую помощь». Обзаведясь датчиком, она занялась сексом – надо полагать, с первым автором статьи. Под матрасом был спрятан подключенный к датчику прибор, который отслеживал любые изменения давления в матке. Когда совокупление во имя науки завершилось (даже дважды), выяснилось, что внутриматочное давление оба раза резко падало сразу после того, как женщина испытывала оргазм.

Если гипотеза о втягивании жидкости верна, значит, у млекопитающих женский оргазм дает преимущество сперме того самца, который лучше всех стимулировал органы самки. Этому не противоречит факт, что большинство женщин (и самок обезьян) не достигают оргазма при каждой копуляции, а также тот, что среди мужчин (и самцов обезьян) есть те, которым проще довести партнершу до оргазма. Так, в 1990 году итальянские приматологи Альфонсо Троизи и Моника Карози взялись изучать брачное поведение в большой стае японских макаков в зоопарке Рима. Они обнаружили, что во время копуляции самки иногда оглядываются на самцов, демонстрируют мышечные сокращения и издают громкие звуки, совсем как макаки-резусы в эксперименте Фрэнсис Бёртон. Считается, что именно так эти обезьяны ведут себя во время оргазма (если, конечно, они его не имитируют). По наблюдениям Троизи и Карози, когда самка спаривалась с самцом, находящимся выше ее в иерархии стаи, это поведение демонстрировалось примерно в 60 % случаев. Если же у партнеров было близкое положение в иерархии или самец располагался ниже самки, та испытывала оргазм лишь в одном случае из пяти.

Впрочем, как мы уже знаем, без датчиков в гениталиях сложно понять, достигла ли оргазма самка бессловесного животного. Чтобы точно не ошибиться, лучше работать с теми, кто может просто ответить на вопрос, был оргазм или нет, – например со студентами. Дэвид Путс, Лиза Веллинг и их коллеги из Университета штата Пенсильвания предложили гетеросексуальным парам студентов четырнадцать долларов или зачет в обмен на то, чтобы те дали себя сфотографировать и ответили на вопросы о своем последнем половом акте. Всего набралось семьдесят пар. Девушек отвели в сторонку от молодых людей и спросили, испытали ли они в тот раз оргазм – и если да, то на каком этапе соития. Затем фотографии молодых людей отправили в британский университет, где комитет из девяти мужчин и девяти женщин оценил их внешность по шкале от нуля до семи. Результаты показали, что девушки, у которых был секс с привлекательными (по британским меркам) парнями, намного чаще достигали оргазма вместе со своим партнером или вскоре после него – то есть именно тогда, когда, по версии Бэйкера и Беллиса, шейка матки вбирает в себя больше всего спермы.

В другом исследовании коллектив ученых из Португалии, Америки и Шотландии предложил 320 женщинам, в основном шотландкам, пройти опрос на тему оргазма и интимных предпочтений. Как выяснилось, почти все женщины чаще испытывали вагинальный оргазм, если пенис их партнера был больше среднего – «длиннее двадцатифунтовой купюры», уточнили в опросе исследователи[113].

Впрочем, мнение, что оргазм позволяет женщинам выбрать из нескольких партнеров отца своих будущих детей, разделяют не все. Есть целое учение, приверженцы которого сомневаются, что у женского оргазма вообще есть какой-то смысл. Дональд Саймонс, автор книги «Эволюция человеческой сексуальности» (1979), первым предположил, что женский оргазм может быть приятным, но бесполезным отголоском – только не дикого звериного прошлого, как выразился бы Фрейд, а плана, по которому в первые недели беременности развиваются зародыши обоих полов.

В анатомическом плане клитор и пенис – гомологичные органы. Это означает, что они развиваются из одних и тех же клеток – если точнее, из генитального бугорка между будущими ногами ребенка. К тому же совокупность нервов и гормонов, которая отвечает за уретрогенитальный рефлекс и провоцирует те самые сокращения половых органов длиной 0,8 секунды, у мужчин и женщин одна и та же. Как считает Саймонс, женщины испытывают оргазм только потому, что он бывает у мужчин, – а мужчинам он дан, чтобы копуляция и эякуляция ассоциировались у них с удовольствием. Для мужчин, да и вообще для любых самцов, это в самом деле имеет смысл, ведь еще Бейтман доказал, что многочисленные совокупления позволяют самцу (но не самке) оставить больше потомства. Логично было бы предположить, что эволюция распространит среди самцов механизм, побуждающий их спариваться как можно чаще. Не исключено, что женский оргазм при таком раскладе остался просто за компанию – как мужские соски, бесполезный аналог полезных и нужных женских грудей. Вот как существование мужских сосков и женских оргазмов оправдывал сторонник этой теории, знаменитый эволюционный биолог Стивен Джей Гулд: «Мужчины и женщины – не чужие друг другу существа, эволюционировавшие независимо друг от друга, а две разновидности единого плана». Иначе говоря, можно предположить, что оргазм дает эволюционное преимущество только мужчинам, а женщины испытывают его просто так[114].

Впрочем, маточная гидравлика у домашнего скота и мартышкины оргазмы говорят об обратном. Им вторят и другие любопытные открытия: к примеру, как показало одно исследование, выброс окситоцина способствует попаданию спермы именно в ту фаллопиеву трубу, в чьем яичнике созрела яйцеклетка. Лично я не готов поставить на то, что женский оргазм – это лишь побочный продукт мужского, но спор на эту тему еще далек от завершения. Элизабет Ллойд, философ из Индианского университета и бывшая студентка Гулда, с энтузиазмом обсуждала гипотезу о побочном продукте в своей книге «Дело о женском оргазме» (2005). Эта книга заново разожгла интерес к роли, которую играет женский оргазм у млекопитающих, и убедила ученых отправиться на поиски новых данных. А данные действительно нужны.

О биологии женского оргазма исписано немало страниц: только за пять лет о нем было опубликовано целых пятьсот статей[115]. Однако, несмотря на обилие теории, у нас очень мало объективных данных – особенно о нас самих. Никто, кроме госпожи Фокс в 1970 году, не достигал оргазма с датчиком давления в матке, и сторонникам теории о втягивании жидкости по-прежнему не на что положиться, кроме тех сведений полувековой давности. Бэйкер и Беллис, изучая отток спермы, опирались на материалы всего от одиннадцати женщин, причем две трети презервативов были получены от одной и той же испытуемой. Опросники – это замечательно, но не слишком информативно, даже если их заполнят все женщины Шотландии. Чтобы понять наверняка, какую роль играет женский оргазм в скрытом выборе самки, ученые должны выяснить, как именно он влияет на шанс сперматозоида встретиться с яйцеклеткой – хоть у людей, хоть у лабораторных животных, лишь бы подопытных было больше одного. Здесь уместно процитировать Оливию Джадсон, автора неповторимой книги «Каждой твари – по паре. Секс ради выживания»[116] (2002): «Пора заняться сбором данных. Без них этот спор так и останется подобным плохому сексу: таким же ожесточенным, унылым и бессмысленным».

СОХРАНЕНИЕ СПЕРМЫ И ПОТЕРЯ ПЛОДА

На новостных сайтах то и дело мелькают громкие заголовки о том, как женщина оплодотворила саму себя спермой своего бывшего партнера, которую хранила в морозилке[117]. В комментариях под каждой такой статьей разворачиваются обсуждения, насколько это законно и этично. В прессе животного царства – «Блошиной правде», «Черепашьих известиях», «Улиткиных хрониках» – такой новости никто не удивился бы: их читатели только помотали бы головой и буркнули, что люди вечно разводят панику на пустом месте. Ведь самки многих животных регулярно оставляют себе на память о партнерах сувениры – точнее, образцы спермы, бережно хранимые в репродуктивной системе. Цель у запасливых самок та же, что и у женщин с морозилками: не исключено, что рано или поздно они захотят обзавестись потомством от бывших партнеров, которых, возможно, уже и в живых-то нет.

Как мы все знаем, после эякуляции сперматозоиды живут недолго: их дни во влагалище женщины сочтены. Через три-четыре дня они умрут, а значит, оплодотворение должно произойти раньше. Однако недолговечные сперматозоиды человека – скорее исключение, чем правило: у большинства животных они могут прожить в организме самки намного дольше. К примеру, летучие мыши в холодных регионах по осени бурно спариваются и спокойно впадают в спячку, зная, что прилипшие к маточным стенкам сперматозоиды не утратят своей свежести до весны, когда настанет время беременеть и рожать летучих мышат. Некоторые змеи и черепахи хранят в себе сперму по несколько лет, потому что подходящие самцы попадаются им крайне редко. А муравьиные матки, десятилетиями правящие колонией, оплодотворяют миллионы своих яиц спермой из той единственной порции, которую получили в самом начале своей репродуктивной карьеры, – и все эти десятки лет сперматозоиды остаются жизнеспособными[118].

Но как устроены семяхранилища в организме самок и в чем их секрет? У разных животных по-разному. Например, у многих змей в яйцеводе (это такой проток, ведущий от яичника к клоаке) имеются глубокие продольные складки, и запасенные сперматозоиды там всё время находятся в движении. У насекомых в дальнем конце вагины есть совокупительная сумка – как правило, большая и замысловато устроенная. Из нее длинные канальцы ведут к одной или нескольким сперматекам – мешочкам для спермы, где та хранится до тех пор, пока не понадобится. У сухопутных улиток всё еще сложнее. Как и у многих других моллюсков (о них – в первой и восьмой главах), перед передачей спермы самец заключает ее в особую капсулу – сперматофор. Попав в организм самки, сперматофор оказывается в так называемом семяприемнике. Там капсула рассасывается, и почти все сперматозоиды растворяются – кроме нескольких. Эти счастливчики отправляются в путь по яйцеводу, попадают в один из нескольких тупиков и остаются там до тех пор, пока самке не захочется отложить яйца.

Семяхранилища и в самом деле поражают своим разнообразием, но есть у них и кое-что общее: они полностью находятся во власти самки. Всё, что может самец, – это доставить сперму в приемный пункт склада. Попадут ли затем сперматозоиды в отведенную им камеру хранения, зависит от работы мышц и нервной системы самки, и забором спермы из семяхранилища тоже распоряжается она. Мобилизация сперматозоидов следует за активным втягиванием спермы, происходящим сразу после эякуляции, – а его, как мы уже убедились, у млекопитающих может спровоцировать оргазм самки.

Здесь важно отметить, что семяхранилище – это, как правило, не одно большое помещение, а несколько отдельных кладовок. У многих мух оно состоит из двух или трех мешочков, у улитки Cornu aspersum их насчитывается от трех до девятнадцати, а яйцевод черепах по всей длине усеян крошечными трубочками для хранения спермы. Вы, наверное, уже поняли, что это значит: в теории самка может хранить сперму каждого партнера, с которым спаривалась, отдельно и при желании использовать именно те запасы, которые ей нужны[119].

«В теории», потому что доказательств этому пока довольно мало. Главный довод в пользу того, что самки могут распоряжаться запасенной спермой по своему разумению, нашелся не где-то, а в свежих коровьих лепешках – точнее, в навозных мухах, которые там живут.

Навозница рыжая (Scathophaga stercoraria) встречается во всем Северном полушарии. Чаще всего ее можно найти на лугах и пастбищах, где она не знает нужды в свежем коровьем и овечьем помете. Взрослые особи питаются не им, а нектаром и мелкими насекомыми, зато помет едят их личинки, а значит, свежая коровья лепешка для навозницы – едва ли не самое романтичное место: там можно и приударить за самкой, и спариться, и отложить яйца. Навозницы летают над самой травой, а как только их усики улавливают ни с чем не сравнимый аромат свежих испражнений, падают на землю и идут к заветной находке пешком – угодить сразу в цель у них получается редко. Там, а иногда и по пути туда, самец хватает первую попавшуюся самку и пытается с ней спариться. Тот факт, что к ней уже успел пристроиться другой самец, его не сильно смущает, и к тому моменту, когда самка наконец добирается до лепешки, с нею могут одновременно спариваться двое, а то и больше самцов. Тот, что взобрался на самку первым, удерживает ее передними лапами, с помощью задних удерживает равновесие на лепешке, а средними пытается оттолкнуть конкурентов, которые пытаются пролезть под ним. Чаще всего страдает от этого самка: пока ее многочисленные ухажеры выясняют между собой отношения, она может в буквальном смысле утонуть в коровьих фекалиях. Все-таки романтика у мух довольно своеобразная.

Этими навозницами мало кто интересовался до тех пор, пока английский эколог Джофф Паркер – бывший однокурсник Робина Бэйкера, соавтора статьи про отток спермы, – не отвел им ведущую роль в изучении секса. Будучи соискателем докторской степени в Бристольском университете в конце 1960-х, он понял, что навозные мухи на коровьих лепешках – во многом идеальный объект изучения для диссертации по этологии. Во-первых, изучать их дешево: для работы Паркеру нужны были «секундомер, линейка, термометр, магнитофон, пробирки, булавки, записная книжка и карандаш». Во-вторых, навозные мухи водятся абсолютно везде, а значит, исследования не требовали лишних усилий: достаточно было выйти на ближайшее пастбище, повесить на подветренной стороне от экскрементов старое пальто и приступить к сбору данных. Единственное, что могло ему помешать, – «невесть откуда взявшиеся быки», а удовольствие от процесса портили только «дождь и любопытство не привыкших к гостям коров, собак и маленьких детей». Пока другие соискатели, мечтавшие изучать крупных млекопитающих в Африке, тратились на дорогостоящие экспедиции, проводили за наблюдениями в сумме несколько часов и спустя месяцы возвращались домой, Паркер удобно устраивался возле очередной коровьей лепешки и собирал ценнейшие сведения, которые с тех пор легли в основу классических исследований по экологии.

Оказалось, что по накалу страстей спаривающиеся навозные мухи ничем не уступают крупным млекопитающим.

«Будь навозницы размером с благородных оленей, мы бы вовсю писали о них книги и снимали документальные фильмы», – ехидничал Паркер.

Но вырасти в размерах навозным мухам не суждено, и к тому же из-за своей любви к испражнениям они не попадают никуда, кроме страниц сугубо научных журналов. Впрочем, Паркера и его учеников это не останавливает, и с конца 1960-х они регулярно публикуют статьи об этих любвеобильных насекомых. Среди прочего они выяснили, что у самки навозницы есть один центральный мешок для спермы – совокупительная сумка – и три мешочка поменьше (сперматеки), каждый из который соединен с сумкой при помощи длинного узкого канальца. Два маленьких мешочка находятся в правой части ее брюшка, а третий – в левой. В 1990 году Пол Уорд, бывший аспирант Паркера, устроил в Цюрихском университете в Швейцарии – там, где от жужжания навозных мух гудят холмы, – специализированную лабораторию для изучения этих насекомых. За последующие двадцать лет, до своей безвременной кончины в 2010 году, Уорд наглядно продемонстрировал, как виртуозно самки-навозницы играют на своих внутренних «волынках».

В лаборатории Уорд позволил самкам спариваться с одним или двумя самцами на протяжении двадцати минут. Затем некоторые самки отложили яйца в кусочки коровьих лепешек, аккуратно разложенные в чашках Петри. После этого Уорд установил отцовство каждой личинки. Чтобы это было возможно, он заранее занялся разведением мух с определенными генными мутациями, по которым можно определить их потомство. Остальные самки были убиты и препарированы сразу после спаривания – благодаря этому Уорд смог подсчитать, сколько сперматозоидов содержится в каждом мешочке. Оказалось, что самка предпочитает хранить сперму крупных самцов – то есть, как показали предыдущие исследования Уорда, более привлекательных – в бо́льших количествах, чем сперму самцов поменьше. Кроме того, сперму, полученную от крупных самцов, она запасает в одном или обоих мешочках справа, вместо того чтобы равномерно распределить ее по трем мешочкам, как она поступает со спермой своих некрупных ухажеров. А еще Уорд обнаружил, что, когда наступает время откладывать яйца, самка в первую очередь выдавливает сперму из правого мешочка, чтобы отцом большей части потомства стал крупный самец.

Рис. 4.4. Внутренняя «волынка». У самок навозных мух есть три мешочка (сперматеки) для хранения спермы партнеров. В сдвоенный мешочек попадает сперма самых привлекательных самцов, а в одинарный – менее качественная сперма.

Позже, когда ДНК-дактилоскопию научились проводить для навозных мух, команда Уорда смогла извлечь сперму из обоих мешочков и выяснила, что она действительно получена от разных самцов и хранится в разных пропорциях. Тот факт, что самка «разливает» сперму по мешочкам без участия самца, доказали коллеги Уорда, Барбара Хелльригель и Джорджина Бернаскони, в ходе любопытного эксперимента. Они разделили самок, которые только что спарились, на две группы, и усыпили одну из групп углекислым газом. Самостоятельно распределить сперму по мешочкам смогли только бодрствующие самки, а у тех, что были под наркозом, сперматозоиды оказались перемешаны в случайном порядке[120].

Итак, рыжая навозница завершает длинный перечень организмов, демонстрирующих, что самкам дано самим решать, чья сперма оплодотворит их яйцеклетки, и для этого у них есть целый арсенал приемов. Самка может принудить самца к копуляции «всухую» и сбежать до логического завершения процесса, а может выбросить его сперму или не подпустить его сперматозоиды к своим яйцеклеткам. Даже приняв от самца порцию семени, она может запасти ее в укромном месте, а потом уже решить, использовать ее или нет. И это не исчерпывающий список. Даже когда яйцеклетки уже оплодотворены, самка может сама прервать свою беременность. К этой крайней мере, известной как «эффект Брюс», прибегают некоторые млекопитающие, и он называется так вовсе не потому, что никто не хочет заводить детей от мужчин по имени Брюс. Его назвали в честь английского зоолога Хильды Брюс, которая и открыла этот феномен в 1959 году.

Своим открытием эффект Брюс во многом обязан счастливой случайности. Изучая воздействие гормональных добавок на лабораторных мышей, Брюс обратила внимание, что у беременных самок после встречи с новым самцом иногда случался выкидыш и они беременели снова, но уже от нового самца. С тех пор зоологи наблюдали эффект Брюс у многих других лабораторных животных, чаще всего грызунов, и оказалось, что у разных животных провокаторы выкидыша разные. У сосновой полевки (Microtus pinetorum) это запах незнакомого самца, а темной полевке (Microtus agrestis) достаточно одного прикосновения к чужаку, чтобы у нее случился самопроизвольный аборт. У самки луговой полевки (Microtus pennsylvanicus), в свою очередь, выкидыш и новая овуляция происходят только после спаривания с новым самцом.

На протяжении многих лет эффект Брюс наблюдался только в лабораториях. Многие биологи открыто сомневались, встречается ли это явление в природе, и предполагали, что к нему приводят непривычные для животных условия. Впрочем, в 2011 году его впервые зафиксировали в естественной среде. Зоолог Элия Робертс, много лет изучавшая в Эфиопии дикие стаи гелад (родственников бабуинов), обнаружила в их фекалиях признак, указывающий на самопроизвольный аборт. Измеряя уровень эстрогена в испражнениях самок, она понимала, беременны ли они, – и если тот внезапно падал и не возвращался на прежний уровень, это означало, что у самки случился выкидыш. Почти каждый раз это происходило сразу после того, как группу самок возглавлял новый вожак-самец[121].

Вероятно, эффект Брюс – это попытка самок приспособиться к той печальной истине, что в мире животных широко распространен инфантицид. Самцы многих видов, у которых наблюдался этот феномен, регулярно убивают детенышей, зачатых конкурентами. Так происходит и у гелад: изгнав побежденного вожака, новый глава стаи первым делом расправляется со всем его потомством. А значит, понимая, что ее будущие детеныши в любом случае обречены, самка может сама спровоцировать у себя выкидыш, чтобы не тратить время и силы на их вынашивание.

Однако не исключено, что в эффекте Брюс проявляется способность самок прерывать беременность по воле своего организма.

Выкидыши у млекопитающих – далеко не редкость: считается, что до двух третей беременностей у людей прерываются на раннем сроке, причем женщина, как правило, даже не догадывается, что была беременна.

Вероятнее всего, в большинстве случаев выкидыш провоцируется защитной системой, выявившей тот или иной генетический дефект, но есть и другие, менее явные факторы. Например, у свинохвостых макаков, как и у людей, чаще случается выкидыш, если у отца и матери плода схож иммунитет. Эта стратегия, судя по всему, развилась для того, чтобы организм будущего ребенка лучше боролся с болезнями: выгоднее унаследовать от обоих родителей разные защитные механизмы, чем одни и те же. Неизвестно, кто в таком случае провоцирует выкидыш: самка или зародыш. Впрочем, все эти явления говорят о том, что самка в самом деле может избавиться от плода, чтобы в последний момент лишить самца шанса на отцовство. (На этот феномен вопреки всякому здравому смыслу любят ссылаться представители антиабортного движения: по их мнению, если организм женщины умеет прерывать беременность естественным путем, то искусственные аборты нужно запретить[122].)

Итак, самка – это вовсе не ходячий инкубатор, чье единственное предназначение – лелеять жизнь, которую соизволил вдохнуть в нее самец. Ее тело оснащено сложными механизмами, предназначенными для того, чтобы чинить партнерам всевозможные препятствия. Эти механизмы вступают в дело при каждом совокуплении: с оглядкой на самца и его «прибор для ухаживания» они процеживают семя, отбраковывают сперматозоиды и регулируют систему внутренних клапанов и пружин, подобную аппарату для сортировки писем. Как покажет нам следующая глава, именно это едва уловимое взаимодействие гениталий служит движущей силой эволюции, направляя ее по самым непредсказуемым тропам. Но еще мы убедимся, что эта сила не безгранична.