15 июля 1943 года Генс пригласил руководителей подполья к себе в кабинет. О том, что случилось дальше, расскажу при помощи выдержек из показаний Ковнера на суде над Эйхманом.

«Боковая дверь в кабинете Генса распахнулась, и вошли эсэсовцы, нацелив на нас автоматы. Они велели нам встать и спросили: “Кто из вас Виттенберг?” Никто не ответил. Тогда Генс указал на Виттенберга. На него надели наручники и вывели под дулами автоматов».

За ним пришли после того, как оккупанты схватили руководителей городского коммунистического подполья, и один из них под пытками назвал имя Виттенберга. По дороге боевики ФПО отбили своего командира, переодели в женское платье с платком на голове и спрятали в одном из кварталов гетто, готовые отбиваться до последнего, даже баррикаду начали возводить.

В ответ на это Генс объявил, что в случае его невыдачи гетто будет разбомблено с воздуха, а тех, кто останется в живых, будут утюжить танки. Той же ночью толпа принялась прочесывать гетто в поисках Виттенберга. Вокруг домов, где жили подпольщики, собрались женщины, кричавшие: «Убийца наших детей!», «Как ты смеешь приносить нас в жертву?».

«В безрассветную ночь шестнадцатого июля жалкая толпа готова сожрать тебя живьем», – это уже из стихотворения Абы Ковнера, посвященного Виттенбергу.

Подпольщикам, забаррикадировавшимся в мастерских, предстояло сделать выбор – выдать командира или поставить под удар все гетто. Виттенберг предложил покончить с собой. Но немцы требовали его живым. Было решено, что он должен сдаться. Виттенберг, прежде чем выйти, вручил Ковнеру свой револьвер. Он пошел в юденрат, после чего был выведен из гетто и сдан гитлеровцам.

«Виттенберг добровольно идет на смерть, – пишет Ружка Корчак. – Гетто облегченно вздыхает. … И он идет с поднятой головой, не сгибаясь, вольный человек… Он, старый коммунист, испытанный боец за свободу и социализм, теперь идет принять смерть, как принимали ее его отцы и деды, взывая к Всеблагому».

«Никто точно не знает, кто принял решение сдаться, – пишет другой подпольщик, Иосиф Хармац. – Но если бы это решение не было принято, то, очевидно, евреи начали бы убивать друг друга задолго до того, как немцы пришли ликвидировать гетто: в гетто не было ни одного немца».

Иосиф к тому моменту по заданию подполья служил в еврейской полиции, куда ему удалось попасть благодаря тому, что он учился в гимназии вместе с дочерью Генса Адой. Как только Виттенберг скрылся, люди Генса схватили Хармаца вместе с еще семерыми полицейскими, поддерживавшими связи с ФПО, и отвезли в юденрат, где безжалостно избили дубинками. После того как Виттенберг сдался, все они предстали перед еврейским судом гетто и были уволены из полиции.

«Виттенберга, наверно, будут мучить, а потом убьют. Не знаю, сколько я сама буду жить, но за это я должна быть благодарна Виттенбергу. Сегодня он меня спас. Не только меня – маму, Миру, детей, тысячи матерей и детей…» Это из дневника литовской Анны Франк – Маши Рольникайте, попавшей в гетто в четырнадцать лет. Под названием «Я должна рассказать» он был в конце 60-х годов опубликован в СССР, где редко обнародовали свидетельства о Холокосте, и потому о нем знали едва ли не в каждой еврейской семье.

На следующий день после ареста Виттенберга нашли в тюремной камере мертвым. Обстоятельства его смерти точно не известны. По одним слухам, он отравился цианистым калием, который ему дал Генс, по другим – тот подмешал ему в питье цианид замедленного действия, по третьим – умер от пыток.

«В результате трагической ситуации, в которой мы очутились, командир организации Виттенберг предал себя в руки гестапо добровольно и с нашего согласия, – говорилось в принятом в тот же день решении штаба. – История, возможно, возложит вину на нас. Память о Виттенберге будет жить в нашем народе, а нам послужит навсегда примером высокого героизма. Его имя будет присвоено первой боевой группе ФПО, которая уходит в лес. Там, в бою с врагом, она отдаст последнюю почесть нашему командиру».

Спустя несколько месяцев в партизанском лесу будет начато расследование «дела Виттенберга», чтобы выяснить, как подполье могло сдать своего командира. Ковнеру передадут слова одного из партизанских кураторов в Москве – «всех виновных следует расстрелять». Но до этого, к счастью, не дойдет.