Вопрос об уходе в лес дебатировался подпольщиками все эти два года. Еще весной 1943 года Ковнер расценивал уход как всего лишь «попытку личного спасения». «Желание безотлагательно уйти в лес доказывает непонимание идей ФПО, – писал он. – После того как мы выполним свою задачу, мы возьмем с собой как можно больше евреев и прорвемся в лес, в место, откуда продолжим борьбу с палачами». Но летом, после ареста Виттенберга, ситуация изменилась. К тому же из уст в уста передавались сводки Совинформбюро о новом наступлении Красной армии, и многих охватило чувство нетерпеливого ожидания.

24 июля первая группа вооруженных членов ФПО, названная в честь Виттенберга «Львом», покинула гетто и ушла в Нарочанские леса к партизанам, которыми командовал Федор Марков. «В те дни в гетто как раз находились два его посланца, – пишет Ружка Корчак. – Мысль об уходе в леса – очень заманчива. Ведь она обещает новую жизнь, борьбу. И… нужно признать, что немалую роль играет вновь пробудившийся инстинкт самосохранения».

Почти половина ушедших погибли в первом же бою, попав в засаду, устроенную, как подозревали, не без участия еврейской полиции. Во всяком случае, руководители гетто решили использовать это происшествие в своих целях. Генс дал знать подпольщикам, что, если молодежь покинет гетто, останутся только старики, женщины и дети, и немцы их немедленно казнят. На следующий день эсэсовцы нагрянули в гетто с обысками, семьи ушедших бойцов были казнены вместе с руководителями бригад, где те работали.

1 сентября 1943 года в пять часов утра гетто было внезапно окружено. Вооруженные автоматами эсэсовцы в сопровождении эстонских полицейских двинулись по улицам. Выяснилось, что немцы собирались отобрать тысячи здоровых мужчин для работы в Эстонии. В панике люди бросились по укрытиям. В толпе пробегали связные подполья, выкрикивая пароль: «Лиза зовет!»

В составленном Ковнером боевом уставе ФПО говорилось: «Мобилизация будет проведена по паролю. Пароль – “Лиза зовет!”. Услыхав пароль, командир обязан немедленно отмобилизовать свое подразделение и первым прибыть на мобилизационный пункт». Организация состояла из маленьких ячеек (по 3–5 человек), каждая из которых не знала тех, кто входил в другую. «ФПО вступит в бой в случае угрозы существованию гетто», – говорилось в его же комментариях к уставу.

В тот же день Ковнер написал новое воззвание, раздававшееся на улицах. «Знайте: внутри стен гетто есть организованная еврейская сила, которая поднимется с оружием. Присоединяйтесь к нам в восстании!» Но призыв выйти на улицы и сражаться топорами и палками не был услышан. Подпольщики решили уходить в лес.

До сих пор все их усилия прилагались к тому, чтобы пронести оружие в гетто, теперь же следовало его вынести. Из ворот гетто по нескольку раз на день увозят гробы с покойниками, в какие-то из них загрузили оружие. На кладбище заранее была вырыта «могила», откуда в ту же ночь бойцы ФПО достали припрятанное и взяли курс на лес.

Нескольким сотням членам ФПО удалось уйти через канализационные колодцы. «Я был одним из последних, кто спускался в канализацию вместе с Ружкой Корчак, а Аба Ковнер следовал за мной, – вспоминал Хармац. – Мы вошли в канализацию в самой старой части Вильно, где она была чрезвычайно узкая, диаметр труб едва достигал ширины наших тел, поэтому нам приходилось ползти на животе. День был очень дождливый, вонь была невыносимой. Часто те, кто были впереди, теряли сознание, задохнувшись от газов». После четырех дней ползания по канализации и пересечения по ночам полей и болот они добрались до леса, где встретились с партизанами.

Генс говорил, что как только конец гетто окажется близок, он будет сражаться плечом к плечу с молодежью. До конца гетто он не дожил. 14 сентября Генса вызвали в гестапо и в тот же день расстреляли. Он был заблаговременно предупрежден, что немцы заподозрили его в пособничестве подпольщикам. Генс, бывший литовский офицер, имел возможность укрыться среди литовцев, но не стал этого делать, побоявшись, что пострадают остальные.

24 сентября 1943 года часть узников отвезли в трудовые лагеря на территории Эстонии и Латвии, часть – в лагерь смерти Собибор, а оставшихся – женщин, детей и стариков загнали во дворы бывшей Биржи, где 6 тысяч человек пролежали под дождем и без еды и питья два дня и две ночи, а затем погрузили в вагоны и отвезли в Понары. Среди них была мать Абы, он так и не попрощался с ней и больше никогда ее не видел. Следом в гетто ворвались солдаты и начали грабить опустевшие квартиры и искать спрятавшихся. На Вильнюсском вокзале был вывешен плакат: «Вильно свободен от евреев».

… На торжественном построении с участием командиров партизанских отрядов бойцы-евреи принесли присягу. «Кому, как не вам, биться с фашистами, чтобы отомстить за пролитую кровь ваших братьев?» – сказал командир партизанской бригады Федор Марков, в будущем Герой Советского Союза, прославившийся благодаря удачному покушению на гебитскомиссара Вилейского округа генерала Йозефа фон Бека. Он предложил присвоить отряду, которым командовал Аба Ковнер, символическое название «Месть».

Прятавшаяся в землянках и шалашах еврейская молодежь пошла записываться в отряд. Окрестные литовцы стали называть лес «Еврейским государством». Аба Ковнер разработал подробный план операции по разрушению моста на шоссе Гродно – Вильнюс, по которому двигались немецкие колонны. Группа партизан ворвалась на фабрику химикалий в местечке Олькеники и выкатила оттуда бочки с горючим, их на подводах доставили на базу. Следующей ночью к мосту отправился отряд под командованием Абы. Но мост обледенел, пришлось скалывать снег и лед, раскладывать на бревна смолистые еловые ветки, после чего облитые бензином конструкции загорелись. Как только появилось пламя, прибыли немцы и открыли стрельбу, но партизаны под минометным огнем держались до тех пор, пока мост не начал разваливаться.

Слева – Витка Кемпнер, справа – Ружка Корчак

Евреи в лесу вынуждены были добывать себе оружие сами. Однажды небольшая группа во главе с Абой Ковнером, вооруженная кто настоящими, а кто – деревянными «ружьями», пришла ночью в первый попавшийся сельский дом. У хозяев потребовали сдать оружие. Несмотря на их уверения в том, что его нет и никогда не было, Аба приказал мужчинам выйти во двор, а женщинам было сказано, что их мужей и сыновей поставят к стенке, если оружие не найдется. Раздался выстрел (в воздух), после чего хозяйка выдала 4 винтовки.

«Мы превратились в грабителей со строгим этическим кодексом чести», – признавалась Витка Кемпнер. Он прежде всего относился к отъему еды. Партизаны договорились между собой, что не будут брать с собой больше, чем необходимо для выживания: никаких фруктов и овощей, никакого масла.

Хармац пишет, что обеспечение отряда продовольствием было более сложной задачей, нежели нападение на немцев. «Мы понесли больше потерь во время наших экспедиций за продовольствием, чем при подрыве поездов и мостов».

В лес с самолетов сбрасывалось оружие, распределявшееся по различным частям, но еврейские отряды часто обделяли. Однажды часть тюков отнесло в сторону, и группа еврейских бойцов, возвращавшихся с операции, наткнулась на несколько парашютов с оружием и взрывчаткой, зацепившихся и оставшихся висеть на деревьях. Аба Ковнер принял у них оружие, хотя и запретил впредь так поступать. Начальник особого отдела по фамилии Станкевич, узнав об этом, посадил Ковнера под арест, из-под которого его временно освободили для командования боевой операцией, а после возвращения хотели расстрелять, но Москва не утвердила приговор, Ковнера лишь сняли с должности командира отряда.

Иосиф Хармац

Еще раньше особый отдел партизанской бригады, выяснив, что в отряд взяли нескольких бывших еврейских полицейских, отдал их под расстрел. В то же время в особом отделе проигнорировали жалобу с требованием наказать партизана, который бахвалился тем, что убивал евреев, расценив это как просто «хулиганство». «Я укокошил уже десятки и сотни евреев и отправлю на тот свет еще. Двадцать два года ходил я в Союзе как слепой, но в немецком плену у меня открылись глаза».

Отношение к Ковнеру со стороны партизанского командования осложнялось еще и тем, что его, не скрывавшего свои сионистские взгляды, оно не могло считать «своим». И уже потому к нему относились с подозрением. В отличие от его товарища по подполью Иосифа Хармаца. К тому, как к коммунисту, обратился начальник партизанской разведки с вопросом, что там пишет Ковнер в своем блокноте. Его часто видели в лесу сидящим на пеньке и что-то пишущим. Писал он, понятно, стихи. Возможно, эти (перевод И. Ермакова).

Хармац по секрету поделился этим разговором с Виткой Кемпнер с тем, чтобы она попросила Абу заниматься собственным творчеством подальше от людских глаз.

Иосиф вступил в компартию в 16 лет, хотя сам принадлежал к богатой семье в литовском городе Рокишкис, его дед и отец торговали лесом. С приходом Красной армии их предприятия были национализированы. «В юности мы все находились под большим впечатлением от Советского Союза, – писал он в своих мемуарах, – мы любили советскую музыку, танцы. Мы не видели недостатков, не осознавали, как страдали наши родители. Хуже того, мы были к ним враждебны и даже критиковали их за то, что они были бизнесменами, – ведь это противоречило идеалам коммунизма». Его дед, отец и два брата не вышли из гетто.