Период относительного затишья продолжался до лета 1943 года. Число жителей гетто оставалось почти неизменным – около 20 тысяч человек. Это во многом объяснялось тем, что три четверти гетто работали на немцев – тем самым увеличивались шансы на защиту его жителей от уничтожения. Это – с одной стороны. А с другой – росла военная мощь Германии, позволявшая продолжать убивать евреев.

«“Только работа нас спасет!” – гетто уверовало в этот лозунг и с головой ушло в работу, подстегиваемое могучим желанием выжить, – пишет Ружка Корчак. – Возникают мастерские и даже целые фабрики, и это – невзирая на невероятные трудности, почти без сырья и станков. И все-таки всюду заметен прогресс благодаря неукротимой энергии, инициативе и знаниям еврейских инженеров. Работают слесарные, столярные, портняжные мастерские, фабрика керамики, выпускаются пасты, мыло, варенье, плетеные и кожаные изделия. Все необходимые производству станки были сконструированы еврейскими инженерами».

Производство развивалось во многом благодаря Якобу Генсу, бывшему офицеру литовской армии, назначенному Францем Мурером, заместителем гебитскомиссара Вильно и уполномоченным по еврейским делам, на должность начальника еврейской полиции, а в последующем – еще и председателем юденрата.

Он следил за тем, чтобы не допустить эпидемий, и это при том, что санитарно-технические сооружения самого старого района Вильнюса, в котором располагалось гетто, были ветхими и перегруженными. Были построены две общественные бани, и никто не мог получить хлебную карточку без справки о том, что он посещал их. Еврейская полиция наказывала тех, кто выбрасывал мусор в общественных местах и не поддерживал чистоту в своих комнатах. Лазарет работал круглосуточно, лекарства и витамины производились в самом гетто. Четыре открытые кухни раздавали бесплатные обеды нуждающимся. Были открыты дом престарелых, детские сады, две начальные школы и одна средняя, и, кроме того, музыкальная. Для рабочих, приходящих домой поздно вечером, проводились театральные представления и лекции, играл симфонический оркестр, выступали два хоровых коллектива, работала библиотека.

Была даже площадка для занятий спортом, с изображением схватки двух борцов на одной из окружавших ее стен в сопровождении лозунгов: «В здоровом теле – здоровый дух!» и «Посвящай досуг спорту!». Бруно Киттель, заменивший Мурера на его посту, однажды посетил состязания по легкой атлетике и выступил со словами, что знаком со всеми гетто на востоке и что ни в одном из них нет столько свобод, как в вильнюсском.

«Юденгетто» стало достопримечательностью, которую показывали высоким гостям из рейха, бывавшим в Вильнюсе проездом. В июле 1942 года 84 пожилых еврея увезли оттуда «на поправку» в летнюю колонию в Поспешках, где их в течение двух недель хорошо кормили для того, чтобы предъявить некоей важной иностранной делегации. После отъезда делегации стариков отправили в Понары.

При этом оккупационные власти не планировали специально создавать такое образцово-показательное гетто, как в чешском Терезине. То – построили, чтобы заморочить голову представителям Международного Красного Креста, которые и вправду приняли все показанное им за чистую монету. Им продемонстрировали школу, детский сад, театр и больницу, а после их отъезда Геббельс решил закрепить пропагандистский успех и сделать фильм под названием «Фюрер дарит евреям город». Съемки поручили Курту Геррону, известному актеру и режиссеру, другу Бертольта Брехта. После окончания съемок отснятый материал отправили на монтаж, а десять эшелонов с актерами и массовкой – на смерть в Аушвиц. Курт Геррон с семьей попал в последний, одиннадцатый. Всего в лагерь смерти было депортировано 88 тысяч, еще 33 тысячи погибли в самом Терезиенштадте.

Надо сказать, еврейская полиция в вильнюсском гетто занималась отнюдь не только поддержанием порядка – она участвовала и в так называемых акциях. Возглавляемые Генсом полицейские, а в их число, как пишет Корчак, «набирали самых отпетых типов из местного преступного мира», вытаскивали стариков и больных из укрытий и помогали эсэсовцам отправлять их в Понары. Сам Генс говорил, что таким образом борется за выживание своего народа – жертвует старыми, чтобы спасти молодых. Когда немецкие власти потребовали от руководителей гетто составить список пятисот человек, обреченных на уничтожение, Генс выполнил это задание – мол, лучше пожертвовать некоторым числом людей, чем потерять всех.

«Акция прошла спокойно, – пишет Ружка Корчак. – И только одна девушка, родители которой давно уже были депортированы в Понары, отказалась бросить своего дедушку, бежала за ним, рыдая и умоляя, чтобы его отпустили, а когда поняла, что все напрасно, вернулась в квартиру, облила себя бензином и подожгла. Но в гетто тихо. На улицах уже не встретить старика, бредущего своей дорогой, опираясь на палку, или старушку, продающую сигареты на углу».

«Самым ужасным для меня и для любого, кто набирался мужества смотреть правде в глаза, было понимать, что любой обитатель гетто сегодня жив за счет другого еврея, который не прошел селекцию вчера», – признавался самому себе Ковнер. Сам себя таким образом он спасать не собирался.

«У нас была связь с “арийской стороной” – кругом либеральных литовцев, – вспоминал Аба. – … Они предлагали найти убежище вне Вильнюса, где могут спрятаться уважаемые люди из гетто: мы дадим им список уважаемых людей” – писателей, людей искусства, политиков, – и они их спасут. И они были потрясены, и так нас до конца и не поняли, когда мы ответили отказом. Нашим литовским друзьям я ответил: “Господа, вы нам предлагаете, в сущности, сделать то самое, против чего мы восстаем: собственной рукой, на бумаге, провести селекцию, пусть и позитивную. Выбрать 20–30 человек, достойных остаться в живых. А жить достойны все!”».

23 октября 1942 года Генс по приказу гестапо послал 30 полицейских-евреев в местечко Ошмяны, в то самое, где родился Аба, где они забрали из тамошнего гетто 406 больных и стариков и передали их немцам и литовским полицейским для расстрела.

«Господа, я собрал вас, чтобы рассказать об одном из самых страшных моментов в трагической еврейской жизни – когда евреи ведут на смерть евреев», – с этих слов Генс начал свое выступление в юденрате после возвращения из Ошмян. Он пояснил, что от него потребовали отобрать 1500 ошмянцев, в первую очередь детей и многодетные семьи, но в результате переговоров в число обреченных вошли лишь старики и неизлечимо больные. «Ушли те, чьи дни и без того сочтены… Я обязан запачкать руки, так как сейчас еврейский народ переживает свое самое страшное время. Пяти миллионов уже нет. Наша задача спасти сильных и молодых – не только по возрасту, но и духом, а не разводить сантименты».

На чьей стороне правда – Генса или Ковнера, писавшего в своих комментариях к Уставу ФПО: «Наша позиция состоит в том, что жизнь КАЖДОГО еврея заслуживает защиты и не может быть отдана без сопротивления в руки палачей»?

Похоже, прав был Ковнер, понимавший, что надеяться не на что, тогда как вся стратегия Генса сводилась к установлению очередности смерти и управлению этой очередью.

«Играть или не играть в шахматы с дьяволом? – так ставит историк Павел Полян вопрос, смысл которого – что стратегически правильнее: боясь смерти, терпеть, унижаться и выторговать каждую еврейскую жизнь за счет еврейской смерти или, не боясь смерти, бороться за каждую жизнь с риском погибнуть в бою? – … Переступив нравственный предел, человек обрекает себя на жизнь, утратившую главное – человеческие ценности, тогда как сам факт сопротивления возвращал всем и каждому достоинство, вселял надежду, возвышал их истерзанные души».

Яков Генс

И еще одна цитата, из Сергея Довлатова. «Что может быть ужасней смерти?! Ужасней смерти – трусость, малодушие и неминуемое вслед за этим – рабство».