Как уже говорилось, Герчик благополучно вернулся в Латвию, где к концу войны партизанское движение было расформировано, а латвийские партизаны влились в состав регулярных частей Красной армии. «За десять месяцев, что он сражался в рядах бригады, Герчик успел убить около шестидесяти немцев и около двухсот взять в плен, уничтожить около двух десятков танков», – писал о нем Герой Советского Союза комиссар Советской партизанской бригады Ошкалнс. В числе других партизан указом Президиума Верховного Совета от 28 июня 1945 года Герчик был награжден орденом Красного Знамени.

Эти строки Бориса Слуцкого будто о моем отце написаны. В 42-м он отказался от брони, в 45-м – мечтал о демобилизации, вот только демобилизовали его лишь в 1950 году – после войны он продолжал срочную службу в авиации, механиком, а оттуда солдат, призванных во время войны, увольняли в последнюю очередь. Каково ему было в 1948-м узнать по радио из речи Вышинского в ООН, что все солдаты-участники войны уже демобилизованы? А ведь солдаты его, 1924 года рождения, как и 1923-го – это «выбитый призыв», который понес максимальные потери по сравнению с другими возрастами. Хорошо помню, как в шестидесятые годы они, сорокалетние, узнавали друг друга на улице и, незнакомые, обнимались. Интересовались, кто на каком фронте воевал, говорили о том, что живут за погибших тоже, потом за них пили. Задолго до того, как эти честные слова опошлила советская пропаганда, придумав почин «за того парня».

Григорию Герчику повезло больше – сразу после войны ушел «на гражданку». «Среднего роста, плотный брюнет с высоким лбом и цепким взглядом умных карих глаз» (так его описывал Андрей Жданович) вскоре женился. На красавице-землячке Раисе Арав, принадлежавшей к уважаемой в колонии семье потомков Мовши Арава, одного из первых переселенцев, отказавшихся от привычной нужды в Белоруссии ради надежды на украинском черноземье. В дальнейшем Раисе, прошедшей рядом с Григорием всю жизнь и родившей ему двоих детей, этот генетический опыт не раз пригодится.

Со слов племянника, Григорий всегда жил в одной квар – с тещей и никогда с ней не ругался. У него в памяти остались его немаленькие кулаки, непроизвольно сжавшиеся, когда та сделала ему какое-то мелкое замечание.

Из Советской Латвии, где за год пребывания оброс связями, он никуда не уехал. Отомар Ошкалнс, комиссар партизанской бригады, в состав которой входил отряд Герчика, стал республиканским наркомом (министром). Артур Спрогис был назначен заведующим военным отделом ЦК Компартии Латвии.

Так что ничего удивительного, что Герчик получил должность директора Рижской табачной фабрики – старейшего предприятия, основанного известной караимской семьей Майкапарс в конце позапрошлого века. После войны фабрика, по словам Герчика, лежала в руинах, и его отправили в командировку в Восточную Германию забрать в счет репарационных поставок демонтированное на немецких заводах оборудование.

В 1949 году случился следующий эпизод. «Мне было предложено подготовить и направить в распоряжение МГБ весь автотранспорт для оперативных нужд. Машины я подготовил и готов был в любую минуту их направить по указанному адресу. Но, узнав, что машины нужны для очередной репрессивной акции против латышей, я распустил всех водителей по домам, а сам отправился спать… После моей ссылки на то, что не смог собрать водителей, я отделался легким испугом, получив только строгий выговор».

Речь идет о депортации в марте 1949 года из Латвии более 42 тысяч человек, объявленных «кулаками» или пособниками «лесных братьев». Казалось бы, Герчик, с учетом своего партизанского прошлого, должен был одобрить этот шаг советской власти – латышские крестьяне, по его словам, в ту пору видели в нем бандита, но, видно, чувствовал несправедливость происходящего.

«В августе 1950 года пришло анонимное письмо в горком партии, в котором высказывалось недоумение, за какие деньги я приобрел машину “Москвич”, ношу новый костюм и курю папиросы “Казбек”… Секретарь горкома мне доказывал, что директору иметь собственную машину – это, по меньшей мере, нескромно, люди меня не поймут, и предложил мне машину продать». Тогда автовладельцев было немного – в 1950 году сошел с конвейера 10-тысячный «Москвич», представлявший собой копию довоенного «Опель-Кадета».

В какой-то мере повторилась история с трофейным кортиком – Герчик от машины не отказался. Пришлось уйти с фабрики, но он был все еще в фаворе и получил должность директора предприятия помельче. «Я принял завод безалкогольных напитков, который был в запущенном состоянии и еле выполнял план на 50 %, с колоссальной задолженностью поставщикам сырья и тары. Вскоре завод вышел в передовые предприятия, меня награждали очередными побрякушками, грамотами и премиями».

Все шло хорошо. «В таком “одухотворенном” состоянии я пребывал до августа 1955 года. В сентябре на завод якобы с целью проверки хозяйственной финансовой деятельности прибыла комиссия из десяти человек работников госконтроля и ОБХСС. Почти два месяца они все переворачивали вверх дном». Результатом стало возбуждение уголовного дела и исключение из КПСС.

«В горкоме партии со мной без каких-либо церемоний разделались и выгнали из ее рядов как закоренелого преступника». В то время неукоснительно действовало правило: член партии не мог быть под судом. «При выходе из здания горкома партии меня любезно встретил человек, пригласивший только для формальности пройти с ним в прокуратуру республики… Накануне годовщины Октябрьской революции, в честь которой я столько воевал, меня в “черном вороне” отвезли в центральную тюрьму».

7 декабря 1955 года он предстал перед Верховным судом Латвийской ССР. Председатель коллегии, выслушав два десятка свидетелей, «объявил перерыв на один день, но в ЦК партии, куда он направился для получения консультации, его в этот день не приняли, и перерыв пришлось продлить еще на сутки. Прокурор потребовал три года лишения свободы. Суд, вернувшись из совещательной комнаты, объявил приговор – 10 лет заключения в исправительно-трудовых лагерях». Тогдашний закон предусматривал по статье 109 Уголовного кодекса РСФСР («Злоупотребление властью или служебным положением») лишь минимальную меру – лишение свободы на срок не ниже шести месяцев, и назначенный срок действительно мог свидетельствовать о «заказном» характере дела. Герчик пишет, что его жене по секрету рассказал двоюродный брат судьи о вызове того к заведующему отделом административных органов ЦК КП Латвии, где он получил указание назначить предельный срок.

Причиной случившихся с ним неприятностей он считал свое неподчинение указаниям Рижского горкома партии. «Горком партии предложил мне все делопроизводство на заводе перевести на латышский язык. Я отказался исполнить эту директиву, мотивируя тем, что подавляющее большинство рабочих – русские. Через несколько дней эти же деятели предложили мне освободить с руководящих должностей девять человек, в основном евреев. Где только возможно, латыши старались вытеснить с руководящих постов непрошеных гостей – русских, пришедших в роли завоевателей, и заменить их представителями коренной национальности. Я и это указание проигнорировал».

Всему этому в принципе можно поверить, за исключением того, что дело выросло вовсе на пустом месте. По всей вероятности, директора отличало вольное, так сказать, «партизанское» отношение к законам и всякого рода инструкциям. В его записях есть о том, как он «стимулировал рабочих» путем выдачи из фонда директора водки, поскольку «выплачиваемые рабочим деньги, при наличии карточной системы на продукты питания и предметы первой необходимости, были абсолютно обесценены». С другой стороны, советский хозяйственник был со всех сторон опутан таким количеством нормативных актов, что соблюсти все их было немыслимо, и потому каждому из них – под угрозой суда – следовало быть послушным партийной власти, от которой суд был зависим.

В 1956 году архипелаг ГУЛАГ еще недалеко ушел от наследия сталинщины. Герчик пишет, как ночью заключенных вывезли из тюрьмы и как в железнодорожном тупике в окружении автоматчиков и овчарок заставили сесть на корточки, после чего был подан «столыпинский» вагон, где «под нижними полками разместились шесть человек, а остальные боком вплотную один к другому сели на верхние полки». На дорогу выдали по буханке хлеба и по две ржавые селедки, обещанную воду получили только спустя трое суток по прибытии в ленинградские «Кресты», где «по указанию прокурора Латвии мне предоставили “льготные” условия содержания – поселили в сырую одиночную неотапливаемую камеру, из стен которой стекали капли воды, а цементный пол весь был покрыт льдом». Этапирование в «Ивдельлаг» длилось больше месяца.

«На второй день после моего прибытия в лагерь произошло мое первое столкновение с начальством на почве отсутствия единого мнения о методах моего перевоспитания. Они утверждали, что я для своего блага и повышения сознательности должен взять пилу в руки и за десять километров от лагеря в тайге пилить лес для очередной стройки коммунизма. Я был совершенно противоположного мнения. Я исходил из того, что с таким сроком, который мне прописан, торопиться некуда, тем более что этот лес не мною посажен».

Первое время он не вылезал из штрафного изолятора. «А потом произошло необъяснимое – меня вызвал заместитель начальника лагеря… и предложил должность председателя совета актива». Благодаря этому Герчик получил «право ночевать в лагерной библиотеке, а не в общем бараке… рекомендовать на должность повара, зав. баней и другие теплые места людей, “внушающих доверие”». Следом случилось еще одно необычное явление, которое он никак не объясняет. Неожиданно к нему прониклись уважением «отпетые воры-рецидивисты, но с мозгами в черепке… Они расправлялись с теми, кто посмел в мой адрес отпустить какое-нибудь нелестное слово. Они сочли даже нужным назначить мне из их числа телохранителей, которые находились при мне неотлучно круглые сутки. В одну из майских ночей в каморке, где я спал, я услышал звон разбитого оконного стекла и тут же ощутил резкий удар металлическим предметом по локтю. Кость у меня оказалась раздробленной, но у нападавших были размозжены головы, челюсти и переломаны руки».

Думаю, объяснение этим «необъяснимым» явлениям – так называемая «сучья война», которая шла в местах заключения 10 лет, с 1946 до 1956 года. «Воровской закон» запрещал ворам где-либо работать и малейшим образом сотрудничать с властями. Тех, кто нарушал этот закон, называли «суками». К их числу «правоверные» относили воров, побывавших на фронте, как предателей блатных идей. Варлам Шаламов, сидевший в то время в лагерях и являвшийся очевидцем тех событий, пишет – воры в законе, придерживавшиеся старых блатных «понятий» и не попавшие на фронт, отказывались признавать авторитет уголовников-фронтовиков. Тогда-то фронтовики, чтобы вернуть власть на зоне, под предлогом наведения порядка предложили сотрудничество лагерной администрации, а та в ответ стала оказывать «сукам» скрытую поддержку. По всей вероятности, Герчик, пользуясь собственным тюремным опытом, сумел найти свое место в «сучьей войне». К тому же новый воровской закон разрешал блатным работать в лагерях и тюрьмах на «сытых» должностях, к назначению на которые Герчик имел отношение.

Так продолжалось несколько месяцев. «3 июня 1956 года в лагерь приехала комиссия из семи человек с заданием проверить на месте сомнительные дела. В лагере находилось еще много политзаключенных, просидевших без какой-либо вины по 19 лет, начиная с 1937 года». Герчик, понятно, к ним не относился, и, тем не менее, он нашел понимание у «председателя комиссии по проверке всех этих липовых дел – женщины, депутата Верховного Совета СССР, просидевшей во времена Сталина 15 лет». «Да, произвол не прекратился, и это настораживает…» – сказала она после ознакомления с его делом. В результате ее визита Герчик был освобожден.

Похоже, речь идет о старой большевичке Ольге Шатуновской, в 1954 году реабилитированной и в 1956 году в качестве члена КПК при ЦК КПСС занимавшейся реабилитацией репрессированных. В то время старые большевики, видевшие Ленина, были в чести. На XXII съезде КПСС дали слово Доре Лазуркиной, проведшей 18 лет в лагерях и ссылках: «Вчера я советовалась с Ильичом, будто бы он передо мной как живой стоял и сказал: “Мне неприятно быть рядом со Сталиным, который столько бед принес партии”». И, представьте, следующей же ночью Сталина вынесли из Мавзолея и похоронили у Кремлёвской стены рядом с Дзержинским. Главный чекист, согласно анекдоту, поинтересовался: «Ты сюда на время или насовсем?» – «Не знаю, – ответил Сталин, – подожду до следующего съезда: куда партия прикажет, туда и лягу».

«… Возвратившись в Ригу, я зашел в горком партии и поставил вопрос о возвращении мне прежней работы, но меня просто высмеяли и заявили: “Что с возу упало, то пропало”». О том, чем он занимался последующие полтора-два десятилетия, Герчик пишет совсем скупо: «работал завскладом в г. Риге». Проговаривается, что жил не на одну зарплату. «Источником пополнений моей скудной зарплаты служила экономия на установленные нормы естественных потерь сыпучих материалов… Норма потерь во многих отраслях промышленности и особенно в торговле специально завышается вышестоящими инстанциями с целью извлечения выгоды».

Все эти разговоры об «экономии», понятно, велись для отвода глаз или, скорее, для самооправдания. Он ведь не воровал. К воровству, с которым он сталкивался и в войну, был непримирим.

«Москва сообщала, что отправляет для наших нужд продовольствие, обмундирование и медикаменты, но мы их никогда не получали. Только после войны по жалобе некоторых партизанских отрядов было возбуждено несколько уголовных дел против работников Центрального штаба партизанского движения, которые систематически списывали в расход большое количество материальных ценностей для отправки в тыл противника, а на самом деле реализовывали по баснословным ценам на московских рынках. Делалось это просто: зная, кто из пилотов направляется в тыл врага для доставки необходимого груза отрядам, эти деятели договаривались с летчиками, и те за определенную мзду подписывали накладные. Поэтому нам приходилось постоянно изыскивать свои пути, чтобы доставать пропитание на месте».

Что же это за такие «пути»? «Доводилось в ночное время опустошать чужие погреба и уводить скот из-под носа спящих крестьян. Но это не всегда удавалось, и поэтому бывали случаи, когда мы считали большой удачей, когда мы находили конные копыта и вываривали их».

Двоюродный племянник Герчика Михаил Гольденберг рассказывал мне, как он мальчишкой с родителями в летние каникулы 1960 года приезжал в Ригу, и дядя дал деньги ему на велосипед – сумму по тем временам немалую, во всяком случае, значительно превышавшую минимальную зарплату. Он тогда снимал дачу в Дзинтари, к нему приходили друзья, фронтовые и лагерные, пили и пели песни. Еще Михаилу запомнился услышанный шепот взрослых о том, что тот имел отношение к подпольному цеху, шившему спортивные костюмы.

«Цеховик» происходит от слова «цех», только в этом случае цех – это место, где налажено «левое» производство. Будучи работниками госпредприятий, «цеховики» использовали их как прикрытие и выпускали не только плановую продукцию, но и неучтенные «левые» товары, продававшиеся неофициально в магазинах и на рынках. В глазах государства они были расхитителями социалистического имущества. Между прочим, в действовавшей до 1977 года Конституции СССР было черным по белому: «Лица, покушающиеся на общественную, социалистическую собственность, являются врагами народа».

На чем и как зарабатывали «цеховики»? В Советском Союзе большинство товаров являлось дефицитом. Один из рижских «цеховиков», например, наладил в городе Сигулда крупнейшее в Советском Союзе подпольное производство пуговиц. Швейный «теневой» бизнес был одним из самых прибыльных. Когда в 90-е годы в одном из районов Риги сносили дома, в них обнаружилось множество трафаретов adidas, puma и «Олимпиада-80» – тут жили «цеховики».

В том случае, если Герчик действительно имел к «цехам» какое-то отношение, то мог быть «дольщиком». Так называли тех, кто вкладывал в цех личные средства и получал долю от «левой» прибыли. Впрочем, он, как предприниматель, скорее всего, мог действовать в сфере не производства, а обращения товаров. Товаров особо дефицитных, предназначенных для реализации через государственную торговую сеть по установленным фиксированным ценам, таких как стройматериалы, по повышенным ценам.

«Затоварилась бочкотара, зацвела желтым цветком, затарилась, затюрилась и с места стронулась. Из газет». Не знаю, из каких таких газет вычитал Василий Аксенов эту фразу, ставшую эпиграфом к его «Затоваренной бочкотаре», которая едет-едет и все никак никуда не доедет. Это я к тому, что передо мной на дисплее – страница из газеты «Советская Латвия» от 3 июня 1975 года, а на ней фельетон, касающийся заведующего филиалом Рижской розничной базы стройматериалов «Латвтара» Григория Герчика и его заместителя. В газете рассказывалось о получении ими взяток (в размере 2 тысяч рублей) за приобретение сборных домиков. «Герчик и компания получили по заслугам».

Сам он объясняет случившееся провокацией – тем, что его попросили разменять на мелкие купюры пятьсот рублей, на которых была невидимая надпись «Взятка». Провокация, по его мнению, была устроена М. Е., начальником одного из управлений МВД ЛССР. «По происхождению и по паспорту еврей, но женившись на русской, он, не изменив типичную физиономию, стал считать себя русским».

Последняя деталь немаловажная. «Хотя среди моих клиентов были грузины и армяне, и представители других национальных групп, огромное большинство составляли евреи (и я в том числе)», – вспоминал Константин Симис, московский адвокат, эмигрировавший в 70-х годах в США.

Состоявшийся в 1962 году процесс по «делу трикотажников» называли «еврейским делом». 14 «цеховиков» были приговорены к смертной казни за организацию подпольного производства на Аламединской трикотажно-ткацкой фабрике во Фрунзе – столице Киргизской ССР. В фабричном гараже на закупленных ими импортных станках по окончании трудового дня трудились доверенные ткачи, а изготовленные кофточки, носки и прочее поступали на реализацию в «прикормленные» торговые точки.

«Левое» производство подразумевало участие большого количества людей – тех, кому можно доверять. «Свои» люди – или родственники, или близкие знакомые.

Продолжу рассказ Герчика. «Будучи по характеру не скупым человеком, я по возможности старался людям делать добро. В числе избранных мною, кому я счел нужным помочь материально, был М. Е. Многие старались по возможности его задобрить, дабы не оказаться на бесплатной государственной похлебке. По работе мне не приходилось с ним соприкасаться, но, тем не менее, определенную сумму денег ежемесячно вносил. М. Е. предложил мне утроить ему взнос или уступить занимаемую мною должность одному бывшему работнику ОБХСС, изгнанному из органов за пьянку».

«Теневая» экономика в СССР существовала на основе коррупции. Тот же Симис вспоминает, что один из его подзащитных – московский цеховик Соломон Зильбер ежемесячно передавал сотрудникам ОБХСС разного ранга от пяти до десяти тысяч рублей – гигантские по тем временам суммы. А во время суда над Отаром Лазишвили, одним из крупнейших грузинских «цеховиков», был обнародован найденный у него в ходе обыска список получателей взяток, куда входило практически все руководство министерства внутренних дел и прокурор Грузинской ССР.

Герчик был осужден к четырем годам лишения свободы. Спустя полгода Верховный Суд СССР отменил приговор и освободил его из заключения, третьего по счету за его жизнь. Вероятно, помогли лучшие и отнюдь не дешевые рижские адвокаты, не раз упоминаемые в его заметках.

Были также письма от уважаемых людей в его защиту. Процитирую одно из них, написанное упоминавшимся выше челюскинцем Леонидом Мухановым. «От Л. Ф. Муханова, члена КПСС с 1925 г., персонального пенсионера союзного значения, заслуженного полярника СССР. Всю свою сознательную жизнь я посвятил патриотическим деяниям и всегда радовался, когда на моем пути встречались истинные патриоты… – писал он, адресуясь следственным органам. – Мне пришлось участвовать в освоении Северного морского пути… Но, пожалуй, самые героические дела и самых больших героев я встретил на войне… В тылу врага я встретил своего боевого друга и командира десантников-парашютистов при штабе Западного фронта Григория Герчика… Молодой офицер тогда был выдающийся народный мститель».

Тем не менее, нарушение закона, похоже, было для него обычным делом. Тюрьмы он не сильно страшился, прошел ее дважды, поднаторел, его к тому же не раз от нее отмазывали, на своем опыте мог убедиться – закон что дышло.

Он отнюдь не считал себя в чем-либо виноватым, при всем том, что какие-то законоположения нарушал, не мог этого не понимать, все же не воздух продавал, а помогал «своим» людям приобрести нужный им дефицит. Никому зла не причинял, в отличие от упоминавшихся выше тыловиков, списывавших сворованное у партизан продовольствие. Словом, считал себя порядочным человеком. Он, в конце концов, заслужил на фронте хорошую жизнь. Хотел жить так, как того заслуживали герои войны. К тому же Герчик имел свои обиды на советскую власть, за его подвиги отплатившую Бутыркой.

Сочетание военных подвигов и «делапутства» в одном человеке было не столь уж редким явлением. Скажем, в первые послевоенные годы в теневой бизнес нередко были вовлечены инвалиды войны, коих было великое множество.

«Он и не собирался изображать из себя пай-мальчика, ну не его это, – сказал мне психолог Сергей Ениколопов, которого я попросил прокомментировать поведение Герчика. – У него не было и не могло быть почтения к закону, страха перед ним, он изначально в какой-то мере асоциален, для него это норма, условие жизни. То, что для других норма – не ходить по газонам, для него – что газон, что лесная чаща, что перерезать горло фашисту, что подделать накладные».

Напомнило, как Герчик описывает эпизод, в котором на рассвете июльского дня 1944 года на опушке леса увидел легковую машину, откуда вышли двое – немецкий генерал-майор со своим адъютантом. Как потом поняли, они приехали на охоту. Герчик и его заместитель Эйсакс Казимир, оба одетые в форму айзсаргов, направились к машине. «Они нас приняли за своих и заговорили по-немецки. Из-за незнания немецкого языка объяснение было коротким. Я расстрелял в упор генерала, а Эйсакс – адъютанта».

«Обычный солдат выполняет команды, шаг влево, шаг вправо, – продолжает Ениколопов. – А он действовал не по инструкции – бей врага, взрывай, ты сам принимаешь решение».

«Однажды я спросил отца, сколько немцев он убил на войне, – вспоминает Василий, сын Овидия Горчакова. – Он задумался, а потом ответил: “Из тех, про кого наверняка знаю, наверное, человек 30”».

«Издревле, знать, служило Городище убежищем для бездомных и отважных, неуютным и небезопасным пристанищем для людей, поставленных вне закона», – пишет Овидий Горчаков о месте расположения одного из партизанских отрядов, через которое Герчик возвращался из своего шестого рейда. Сам Горчаков, хотя и пришел в Москву с единственной целью – воевать, но мечтал делать это именно в партизанском отряде, но не в армии, где его пугала армейская дисциплина. «Вне закона» – не случайно он назвал так свой написанный сразу после войны роман, опубликовать который удалось только в 1990 году.