Начиная с 1967 года, Григорий стал задумываться об отъезде из СССР. Шестидневная война вызвала у него гордость успехами израильской армии. Побывавшему в Риге в том году племяннику запомнился ящик коньяка, стоявший в коридоре у Герчика. Коньяк проспорил ему приятель, предрекавший скорый уход Израиля из Синая. Целый ящик – мало того, что цена коньяка была достаточно высока, так он еще был в дефиците. Проспорил его явно человек не бедный.

«Чувство национального самосознания было развито у подпольных бизнесменов еврейского происхождения гораздо сильнее, чем у советской еврейской интеллигенции», – констатирует все тот же Симис.

В 1970-е годы железный занавес был приоткрыт, и в расчете на улучшение отношений с Западом началась так называемая «еврейская эмиграция». Выпускали, правда, понемногу. Герчик оказался в числе тех, кому отказали «ввиду нецелесообразности», причем не один раз. Скорее всего, он начал подавать заявление на выезд сразу после освобождения из мест лишения свободы (1975 год).

«Все мои жалобы на имя Брежнева и Щелокова возвращались в тот же ОВИР, начальник которого полковник Калнынш во время одного из моих посещений заявил: “Вы должны запомнить, что вас ни при каких обстоятельствах из Советского Союза не выпустят”».

А потом вдруг взяли – и выпустили. В 1979 году. По его мнению, опасались, что он станет добиваться наказания лиц, причастных к его осуждению, признанному Верховным судом незаконным. Но это маловероятно, скорее, дело в другом – ожидалась встреча в Вене Брежнева с президентом США Картером и подписание договора ОСВ-2. Вот почему в 1979 году наступил пик еврейской эмиграции: больше 51 тысячи выехавших, до того выезжало ежегодно от 13 до 16 тысяч человек. Вовремя уехал – год спустя, в 1980 году, после Афганистана, эмигрантский поток резко сократился. Ему опять повезло.

Ни в какой Израиль он и не собирался, ехал в США. Поток уезжавших туда по израильскому приглашению с каждым годом рос все больше, в него входили те, кого больше привлекало материальное благополучие – свое и детей, само собой.

На таможню в Брест он с семьей прибыл 8-го мая 1979-го в 9 часов утра. Накануне Дня Победы. Его багаж состоял из 17-ти чемоданов, в том числе «два с продуктами. Югославские супы и консервы, которые я достал по блату, восемь бутылок водки, один кг игры, два кг кофе, два фотоаппарата “Зенит”». Подобный набор вез среднестатистический эмигрант, рассчитывая на то, что все это удастся продать в Риме – перевалочной базе, где надо было ждать американскую визу. По воскресеньям на толкучке Порта-Портезе, на «русской горке» все такое, вместе с матрешками и льняными полотенцами, продавали римлянам будущие новые американцы.

Всем этим «торговым» планам не суждено было сбыться, мало что удалось довезти. «При моем пересечении границы меня так усердно шмонали и рентгеном обрабатывали, что я лишился всего, вплоть до телефонной книжки», – писал Герчик Томину. Таможенники «вывернули чемоданы наизнанку», все вещи были разбросаны по комнате, куда его завели для индивидуального досмотра. «Когда досмотр подходил к концу, мне показалось, что я не в Бресте на таможне, а опять на Бутырской тюрьме». Ему даже заглянули в задний проход, и на его вопрос, зачем это, издевательски ответили: «Дорога длинная, а вдруг у вас геморрой». Между прочим, он, по его словам, прихватил с собой дефицитную в СССР туалетную бумагу.

Не знаю, что он рассказал на собеседовании у американского консула. Вряд ли о том, что, как писал в биографии, «состоял членом ВКП(б) с 1942 до 1956 года и пятнадцать лет работал в должности директора разных предприятий». С такими анкетными данными ему могли и не дать статус беженца.

О его жизни в США мне мало что известно. Из информации на генеалогических сайтах удалось узнать, что он умер 15 августа 1998 года в Коста-Меса в округе Ориндж, Калифорния, поселке между Лос-Анджелесом и Сан-Диего, в нескольких минутах от пляжа, где стоят роскошные бутики, от Prada до Gucci. Жена пережила его на 16 лет. С детьми, если они живы, я связаться не смог.

И в Риге никаких следов Герчика обнаружить не удалось. Его имя не известно никому из знакомых рижан. Как и имена других советских партизан-диверсантов. Ошкалнс уж на что был знаменит, и то забыт, имя его вымарали из школьных учебников, даже переименовали несколько улиц и железнодорожную станцию, некогда названные в его честь.

О латвийских партизанах вспомнили в самом конце прошлого века – в 2000 году в Риге был осужден 77-летний Василий Кононов «за геноцид и преступления против человечности», выразившихся в убийстве в мае 1944 года девяти жителей латвийской деревни, один из которых выдал немцам ночевавших у него партизан. Так что может и к лучшему, что Герчика не вспоминают. Впрочем, как говорил Андрей Жданович, «ему было совершенно все равно – любили его или нет, ему просто не было до этого дела… он жил своею, неведомой нам жизнью».

А все же интересно заглянуть в неведомую мне доселе жизнь этого человека, которой он со всей страстью отдавался. До чего ж много она в себя вместила. И до чего ж мало следов от нее осталось…