«Жиды города Киева…» Слово «жид» вернулось (в письменном виде, разумеется, из устной речи оно никуда не исчезало) на листках серой оберточной бумаги, расклеенных по городу 28 сентября 1941 года. «Все жиды города Киева и его окрестностей должны явиться в понедельник, 29 сентября 1941 года, к 8 часам утра на угол Мельниковой и Доктеривской (возле кладбищ), – было написано в каждом из двух тысяч экземпляров, изготовленных по заказу 637-й пропагандистской роты 6-й армии. – Взять с собой документы, деньги, ценные вещи, а также теплую одежду, белье и проч. Кто из жидов не выполнит этого распоряжения и будет найден в другом месте, будет расстрелян. Кто из граждан проникнет в оставленные жидами квартиры и присвоит себе вещи, будет расстрелян».
Тех, кто «явился», расстреляли в Бабьем Яру – 33 771 человека. В это число не вошли те, кто вопреки приказу остался дома. Однако и они в большинстве своем не избежали назначенной участи. Расстреляли ли кого-либо из тех, кто «проник и присвоил», не известно, хотя многие, не убоявшись обещанного расстрела, присвоили соседское имущество, рассудив, что ушедшим оно без надобности. А немногие – сами «вылавливали советских граждан еврейской национальности, уклонявшихся от явки на расстрел в Бабий Яр, и чинили над ними расправу». Последнее – цитата из материалов уголовного дела по обвинению трех жителей соседних домов по улице Верхний Вал – Баранова, Устинова и Юшкова. В январе 1944 года оно было рассмотрено Военно-полевым судом 8-го гвардейского танкового корпуса.
«30 сентября 1941 года к дому, где проживал Баранов, подъехала подвода, собиравшая скрывавшихся евреев, – сказано в обвинительном заключении. – Баранов лично по своей инициативе стащил с постели больную пожилую женщину Смоиловскую и поволок ее с пятого этажа на улицу к подводе, на которой доставил пойманных евреев на улицу Верхний Вал в садик, где принял активное участие в истязании и закапывании полуживыми привезенных советских граждан». В протоколе судебного заседания показания Баранова Венедикта Ивановича (1900 года рождения, уроженец села Даниловка Винницкой области, из крестьян-бедняков, работник пожарной охраны) изложены кратко – что вы хотите от секретаря-солдатика, от руки записывавшего ход процесса, но вполне информативно. «В одном доме со мной жила старая еврейка, – рассказывал подсудимый. – К ней пришел полицай, отобрал у нее деньги и ценности, а мне велел вынести ее на подводу. Я так и сделал. Там еще были задержанные евреи. Я тут же вернулся к ней на квартиру, где взял зеленую мужскую рубашку, а жена взяла швейную ручную машинку. Потом наш управдом, указывая на другую старушку-еврейку, сказал, чтобы ее тоже в доме не было. Я тогда, будучи в нетрезвом виде, зашел к ней и выкинул ее в окно первого этажа. Из ее квартиры взял себе старое пальто и отрез на костюм. Вот все, в чем признаю себя виновным». Эстафету подхватили другие соседи.
Устинов Егор Дмитриевич, 1905 года рождения, уроженец села Акуловка Тульской области, из крестьян-середняков, столяр: «Вечером я нес ведро вина к себе на квартиру, которое набрал в подвале д. 40 на ул. Верхний Вал. По пути я услышал шум в садике и свернул туда. Подойдя ближе, я увидел, что люди закапывают пойманных евреев. Увидев это, я оставил ведро с вином своему сыну Николаю, а сам сбегал за лопатой и стал помогать закапывать. Всего мы закопали 6–7 человек, некоторые из них были еще живые».
Юшков Никифор Алексеевич, 1905 года рождения, уроженец села Юшково Орловской области, из крестьян-бедняков, маляр: «В конце сентября 1941 года вечером… подходя к садику около моего дома, я увидел толпу народа и услышал шум. Подойдя ближе, я увидел, что тут избивают и закапывают евреев. Я застал яму уже наполовину засыпанной, добивали около ямы молодую девушку лет двадцати, которая кричала и просила о пощаде». Впрочем, о деталях происшедшего и особенно о собственной роли и Устинов, и Юшков в суде рассказывали скупо, но в их памяти были восполнены свидетелями.
«… В толпе стояла молодая девушка, кто-то крикнул, что она еврейка, тут же Устинов с Юшковым схватили ее, избили, а затем полуживую бросили в яму». «… Мне запомнились слова девушки из ямы: “Ничего, ничего, я сейчас умираю, но придет время, за меня тебе отомстят”». «… Увидела, как Юшков тащил в яму девушку с чемоданчиком и одеялом в руках. Он отобрал у нее чемодан, а девушку столкнул вниз и стал закапывать. Там еще в окопе были две пожилые женщины, но я их не видела, мне сказали люди из толпы. Какой-то мужчина пытался достать одеяло и взять себе, но Юшков вырвал и бросил в яму». «… Юшков хвастался, что закопал живьем трех старух и одну молодую девушку».
Что ж это за люди такие? Судя по материалам дела, в злодеев подсудимые превратились едва ли не одномоментно. Военно-полевой суд не слишком-то выяснял особенности их психологии – люди как люди, на первый взгляд вполне добропорядочные. Не тунеядцы, работали, у всех семьи, дети. У всех чистые паспорта – «ранее не судимы». Все, похоже, любители выпить, но в этом, собственно, не было ничего такого, что отличало бы их от окружающих. «Мой муж, как подружился с ним (Юшковым. – Л. С.), – давала показания в суде одна из соседок, – часто выпивал у него на квар —, а потом приходил домой и избивал меня. А до этого жили хорошо. Кроме того, мы часто ругались с женой Юшкова, например, один раз не поделили самогон, который гнали из ее самогонного аппарата». И все же побить жену – это одно, а закапывать в землю живых людей – совсем другое.
Все они так или иначе знакомы друг с другом, Юшков с Устиновым какое-то время вместе работали. В тот вечер Юшков возвращался из клуба пищевиков, куда ходил за своей трудовой книжкой, и, увидев толпу, потому и присоединился к расправе, что в ней принимали участие знакомые ему люди из соседних домов. Помимо подсудимых в убийстве участвовало немало других людей, в суде не раз назывались их имена – Андрей, Григорий, Алексей, работавший во время следствия «дворником дома 37». Об этих людях в деле сведений нет, судили ли их, мне неизвестно, так же как о полицае и управдоме – еще одних соучастниках преступления, упомянутых в показаниях Баранова. Что же такое с ними со всеми случилось?
«Если бы не немцы, – сказал Устинов в последнем слове, – я бы ничего подобного не сделал». Но, по словам свидетелей, немцы вообще не принимали участия ни в закапывании, ни в избиении, они «стояли в стороне и смеялись», а один из них «заснимал все это фотоаппаратом». Известна страсть немецких солдат к фотографированию. Правда, несколько позже, 15 июля 1942 года командование запретило съемку экзекуций.
… Представьте себе, как в тот несчастный день 29 сентября, холодный и дождливый, с утра через весь город в сторону кладбищ тянулись люди с чемоданами, узлами и колясками, со скарбом на спине – в основном старики, женщины и дети. Некоторые везли коляски с детьми, несли стариков. По воспоминаниям очевидцев, люди шли молча, с каменными лицами, только дети были беззаботны, да и то не все.
«На глазах всего города шли обреченные – чьи-то одноклассники, девушки, с которыми ходили в кино и на танцы» (смешанные семьи – отдельная печальная история), наконец, просто соседи, а «в воротах и подъездах стояли жители, смотрели, вздыхали. Посмеивались или кричали евреям ругательства» (закавыченный текст взят из романа Анатолия Кузнецова «Бабий яр»). По данным на июнь 1941 года, среди 850 тысяч киевлян четверть составляли евреи. Пусть большая часть евреев эвакуировалась, все равно оставалось немало, и все они были чьими-то соседями, друзьями, знакомыми, если не родственниками.
Представьте себе, как перед выходом люди решали, идти им или не идти. Как начинали понимать, что идут на смерть (в ночь на 29 сентября несколько человек покончили с собой). Как у кого-то срабатывал психологический механизм рационализации и приходила в голову мысль, что немцы спасают евреев от возможных погромов и хотят вывезти их в безопасное место. Где-то впереди, говорили они, есть железнодорожная ветка, и там стоят составы для отправки евреев.
А как было в смешанных семьях, у тех, кто был женат на еврейке или замужем за евреем? Люди были поставлены перед страшным выбором. Кто-то, имея возможность спастись, шел на смерть с мужем или женой, а кто-то отказывался от них, и родственники отказывались их прятать. Разбирались, кто «похож» или «не похож». Мне известны случаи, когда русский муж отправился на разведку, понял, что плохо дело, и попытался спрятать своих. Известны и другие – проводил жену с детьми и ушел домой. Вале Бубнову было шесть лет, когда отец проводил мать в Бабий Яр. Через несколько месяцев он женился на соседке, и скоро на свет появился братик. В течение двух лет его не выпускали во двор гулять, опасаясь доносов… Многие из тех, кто провожал соседей или родственников, вспоминают, как скорбная колонна подошла к тому месту, где стали разлучать семьи, но это уже я не в силах пересказывать.
Вернемся к делу о погроме на Верхнем Валу. Юшков не раз жаловался соседям, что из комсомола его «выбросили за антисемитизм», еще упоминал «о жидах, которые подсиживали директора производства, где он работал до войны». Да и в сам момент расправы выкрикивал: «Пили нашу кровь, а теперь мы поиздеваемся над вами!» Как видно из его слов, он ассоциировал ненавистных ему евреев с не менее ненавистной советской властью. И от Устинова соседи слышали об испытываемой им ненависти к евреям, он еще добавлял: «Ждете советскую власть – не дождетесь!» Уже после сентябрьских событий, в ноябре 1941 года он случайно увидел, как в Александровскую (бывшую Октябрьскую) больницу привезли из лагеря для военнопленных соседа, с которым жил до войны в одном доме, – раненого военврача Ермака. И, по его собственному признанию, в разговорах с сотрудниками больницы сильно возмущался тем обстоятельством, что немцы лечат Ермака – «не иначе не знают, что он еврей». На следующий день, как указано в приговоре, «Ермак был умерщвлен немцами путем впрыскивания яда».
Как уже говорилось, подсудимые – в прошлом сельские жители. Вероятно, все трое переселились в Киев после коллективизации, обернувшейся на Украине голодомором, во всяком случае, это событие не могло пройти мимо них. В предвоенное время было немало тех, кто видел в евреях причину собственных бед и винил их и в революции, и гражданской войне, и репрессиях. Не стану повторять, чем обосновывались те выводы, и подсчитывать, сколько их было среди жертв и сколько среди палачей. Речь лишь о том, что оставшиеся на оккупированной территории евреи, по большей части еврейская беднота, не имевшая никакого отношения к режиму, с первых часов прихода немцев ощутили антисемитизм соседей, свободный от страха перед советской властью.
Среди этих соседей наверняка были те, кто помнил о погромах революции 1905 года и гражданской войны, и те, кто сам в них участвовал, они были еще не такие старые. К тому же антисемитизм при советской власти стал не столько проявлением национальных предрассудков, сколько выражением социальной неприязни к новому строю жизни.
Напомню, как Митрич из «Золотого теленка» реагировал на газетную статью о соседе, полярном летчике, под заголовком «Среди торосов и айсбергов»: «… Айсберги. Это мы понять можем. Двадцать лет как жизни нет. Всё Айсберги, Вайсберги, Айзенберги, всякие там Рабиновичи…» На страницах романа он всего лишь выпорол Васисуалия Лоханкина (заметим, никакого отношения к евреям не имевшего). Представьте, на что такие, как он, были способны в условиях оккупации, где соседи, как правило, вели себя как в Вороньей Слободке, то есть молча наблюдали за происходящим.
… Вернемся, однако, к запротоколированным событиям, происходившим в тот же или на следующий день на Верхнем Валу. «Через несколько дней после поданного немцами приказа о явке всему еврейскому населению Киева на кладбище, примерно в пять вечера я пошла по воду к колонке на улице Нижний Вал, где увидела сидящую на земле всю окровавленную еврейку, которая сильно плакала, – это из показаний Евдокии Русановой в суде. – Вокруг было полно детей. Дети надсмехались над женщиной, один мне заявил, приняв за жену Юшкова: “Ваш дядя Юшков сильно бил эту старую жидовку и отобрал у нее торбу сахарного песка”». Евдокию увиденное нисколько не смутило, и она поспешила отнести воду домой. Повстречав по дороге соседку – ту самую жену Юшкова, рассказала ей о случившемся. Та поведения супруга не одобрила, сказав, что не будет пить чай с этим сахаром, «пусть себе выгонит из него самогон».
Побеседовав с соседкой, Евдокия пошла второй раз по воду, так как в тот день, как она пояснила в суде, стирала белье. Но увидев по пути толпу, все же решила задержаться и подошла узнать, в чем там дело. То, чему она стала свидетелем, подробно описывать не стану, дабы пощадить нервы читателя. Суть же происходящего заключалась в том, что в садике против дома 35 по Верхнему Валу в вырытую перед войной яму, в протоколах именовавшуюся «окопом для укрытия от осколков во время налетов фашистской авиации», закапывали живых людей. Евдокия вновь отправилась домой: стирка не ждет.
В собравшейся вокруг толпе были еще женщины, некоторые с детьми. К ним присоединялись прохожие. Свидетель Лозакин «шел с базара с двумя товарищами, Новицким Григорием и Разиным Андреем, который сейчас в Красной армии, и увидел группу людей, из которых знал Юшкова и Устинова». Подростки постояли немного и посмотрели, как «били старух, пытавшихся вылезти из окопа, лопатами, как засыпали землей», послушали высказываемые убийцами «всякие ругательства по поводу евреев».
В общем, соседи довольно-таки спокойно восприняли происходящее. Не то чтобы с одобрением, но и не пытаясь остановить этот ужас. Два с половиной года спустя они же давали в суде показания против участников погрома, потом на том же месте наблюдали за казнью его участников. За это время много воды утекло, им пришлось самим многое пережить, ведь, покончив с евреями, оккупанты принялись за остальных.
… Через три месяца после освобождения Киева, 21 января 1944 года военно-полевой суд в составе гвардии майора юстиции Клюева (председатель), гвардии подполковника Стрижкова (замполит дивизии) и гвардии подполковника Миронова (начальник СМЕРШа) приговорил всех трех обвиняемых к «публичной казни через повешение с конфискацией лично им принадлежащего имущества». Приговор был написан от руки, подписи судей поставлены под словами: «Приговор окончательный и обжалованию не подлежит».
23 января 1944 года в скверике на Верхнем Валу поставили виселицу. Замысел организаторов публичной казни был в том, чтобы привести в исполнение приговор над убийцами «на том самом месте, где они в 1941 году истязали советских граждан» – это цитата из совсекретного спецсообщения наркому от начальника управления Наркомата госбезопасности по Киевской области полковника Бондаренко. «При исполнении приговора, – говорится в нем далее, – присутствовало около 500 заранее оповещенных местных жителей, среди которых многие лично знали приговоренных и были свидетелями чинимых ими зверств. Реагирования на приговор были весьма положительные».
Слова о «положительных реагированиях» напомнили мне опубликованную дневниковую запись Евгения Габриловича, заметившего на излете советской власти следующую особенность народонаселения: «Скажут отобрать земли и заводы – под аплодисменты отберут, скажут раздать обратно – с аплодисментами раздадут. Уж очень наш народ приветливый». Правда, тут отбирали не имущество – жизнь. Впрочем, у людей давно выработался иммунитет к жестокости, и послевоенные виселицы мало способствовали смягчению нравов.
Возможно, в толпе зрителей стоял мальчишка по имени Толик, впоследствии ставший писателем Анатолием Кузнецовым. «Как вешают людей, я впервые увидел не при немцах, а уже при советской власти, – вновь цитирую “Бабий Яр”. – На киевских площадях построили виселицы – на пять-восемь петель каждая. Вешали украинцев и русских, которые сотрудничали с немцами и не сумели скрыться. Их подвозили на грузовике, надевали петли, открывали задний борт, потом грузовик отъезжал, а они начинали плясать, раскачиваясь на веревках».
Предвижу вопрос читателя, откуда взялась в СССР в середине двадцатого века процедура повешения, не от царизма ли. «Смертная казнь через повешение» была официально введена в советское законодательство секретным и потому не опубликованным в газетах Указом Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 года № 39. Указ назывался «О мерах наказания для немецко-фашистских злодеев, виновных в убийствах и истязаниях советского гражданского населения и пленных красноармейцев для шпионов, изменников Родины из числа советских граждан и для их пособников». Что касается самой процедуры, то «приведение в исполнение приговоров» предписывалось «производить публично, при народе, а тела повешенных оставлять на виселице в течение нескольких дней».
Спустя полтора месяца, в марте 1944-го, в освобожденном Киеве состоялось первое заседание Верховного Совета Украины. В выступлении главы республики Никиты Хрущева, посвященном освобождению города, об убитых евреях не было сказано ни одного слова.