В октябре 1944 года Григорий Герчик получил отпуск и отправился на родину. Калининдорф уже полгода как был освобожден Красной армией. Поселок получил новое название – Калининское. Возрождать бывшие еврейские колонии советская власть не планировала и стерла с географической карты названия, напоминавшие о том, что здесь когда-то жили евреи-крестьяне. Внешне в поселке мало что изменилось. Разве что в домах евреев жили уже другие люди.
После войны из эвакуации вернулись несколько десятков семей, но возвращать им жилье никто не собирался. «Зачем вы приехали, никто вас не звал», – этими словами встретил их глава района, первый секретарь Калининского райкома партии. Об этому говорилось в адресованном Илье Эренбургу письме майора Оксенкруга, во время отпуска в августе 1944 года посетившего Калининское. Эренбург пожаловался в Херсонский обком партии жалобу, как водится, переслали тому, на кого жаловались и партийный секретарь ответил писателю и депутату общими словами – мол, район находится в тяжелом положении и не имеет возможности разместить вернувшихся 250 евреев.
Примерно та же ситуация сложилась в крупных городах, но там иной раз находились смелые люди, бравшие отстаивание справедливости в свои руки. Один из руководителей подполья в Минском гетто Григорий Смоляр рассказывал, как после освобождения Минска к нему пришли несколько партизан и пожаловались на занятие их квартир другими людьми. Он спросил их, сдали ли те свои, добытые в боях автоматы и винтовки. После чего они, с оружием в руках, безо всякой помощи милиции, убедили вернуть присвоенное хозяевам.
Бывало и хуже. В сентябре 1945 года на этой почве чуть было не случился погром в Киеве. Еврейская семья Рыбчинских вернулась из эвакуации в свою квартиру, куда к тому моменту самовольно вселилась семья Грабарей. Обычно евреи после бесплодных попыток вселиться были вынуждены искать жилье в других городах, но на этот раз вышло иначе, квартиру Рыбчинским вернули. А служивший в армии Грабарь-младший вместе с сослуживцем сорвали зло на первом попавшемся человеке еврейской наружности – стали оскорблять его, обзывать «ташкентским партизаном», потом избили. А тот, оказавшийся старшим лейтенантом Иосифом Розенштейном, вернулся домой, «надел форму, взял состоявший у него на вооружении пистолет “ТТ”, вернулся и после короткого выяснения отношений застрелил обоих». Толпа, собравшаяся на месте убийства, набросилась на прибежавшую к месту инцидента жену Розенштейна и случайного прохожего, избила их. А во время многолюдных похорон участники похоронной процессии «нанесли побои двум гражданам еврейской национальности, шедшим им навстречу». 1 октября 1945 года военный трибунал приговорил Розенштейна к высшей мере наказания.
… О гибели родителей Григорий узнал в октябре 1941 года от встреченного в Москве земляка. «… Уже изрядно выпито, за столом сидели не один час, но разговор все не клеился и велся на отвлеченные темы. Наконец, после долгих усилий над собой, он начал рассказ о происшедшем. Когда через три года мне представилась возможность проверить услышанное, я убедился в полной его достоверности».
17 сентября 1941 года нацисты и их местные помощники расстреляли 996 евреев Калининдорфа. На рассвете по приказу коменданта свыше 1600 евреев – в основном женщины, старики и дети – с котомками в руках отправились к месту сбора – возле виноградников, в одном километре от поселка. Среди них были родители Герчика, не успевшие – из-за отсутствия транспорта – эвакуироваться.
Всем раздали лопаты и приказали рыть ров во всю длину шеренги. «Перед концом рытья рва комендант вывел из шеренги восемнадцать мужчин, указанных ему старшим команды добровольных палачей, среди которых был мой отец. … Всем восемнадцати мужчинам приказали снять обувь и со связанными руками привязали к седлам лошадей и потащили несчастных по кошеному полю. Через несколько минут изуродованные тела притащили к месту экзекуции. К тому времени ров был уже вырыт». Подробности расстрела я опущу. Скажу лишь, что расстреливали евреев-колхозников эсэсовцы, а помогали им полицаи и прочие пособники из местных, которых было в разы больше карателей. Они-то первыми поняли, что пришли не все, не хватало примерно двухсот человек, прятавшихся по подвалам и высохшим колодцам.
«К коменданту обратились несколько подонков из числа коренных жителей с предложением своих услуг… После долгих поисков к виноградникам была доставлена последняя уцелевшая семья Мазлиных, престарелые мать и отец, а также двое сыновей, одного из которых – рослого широкоплечего парня двадцати пяти лет с руками молотобойца и туповатым выражением на лице – звали Арон. Арону вручили штыковую лопату и велели копать яму… С нечеловеческим криком он бросился на рядом стоявшего унтер-офицера. Одним ударом сломав ему ключицу, он вырвал у него автомат и начал крушить направо и налево растерявшихся эсэсовцев, прежде чем автоматная очередь оборвала его жизнь».
Тот, от кого Герчик узнал обо всем этом, сумел спрятаться между виноградными лозами, а когда стемнело, вышел из укрытия и на рассвете добрался до знакомого украинца в соседнем селе, который несколько дней его прятал, а затем помог найти провожатого, сумевшего перевести через линию фронта.
Могло быть и хуже. Мальчишка из семьи соседей Сиганевичей удрал в лес, а потом смог пробраться в свой дом и прятался там, пока в нем не появились новые жильцы. Хозяйка, обнаружив его, накормила и велела мужу отвезти в полицейский участок. Больше о нем никто не слышал.
Схожая история описана в романе Анатолия Кузнецова «Бабий Яр». «Мальчишка из Яра прибежал в свою квартиру. Она (соседка) его увидела, разохалась, выслушала его повесть, поставила на стол кувшин с молоком, велела сидеть тихо, не выходить, чтобы никто не увидел, затем пошла в полицию – и заявила. Да еще, вернувшись, постерегла, пока не приехала подвода с немцами».
«Мне стало известно, что за совершенные массовые убийства некоторые из активных участников были повешены, но главарь этой банды в полном здравии и благополучии проживает в трех километрах от моего села». Первым делом Герчик составил список свидетелей, которые могли бы подтвердить это, и отправился с ним в райцентр к начальнику райотдела НКВД. Тот в ответ набросился на него: «Вы нарушаете закон. Вы живете в Советском Союзе, где частный сыск запрещен». Тогда-то Герчик и решил взять возмездие в свои руки.
Вечером 22 октября 1944 года он сам поехал в одноколке в село Заповит, где жил убийца. «Когда я заглянул в окно и увидел сидящих за столом пять человек (во главе с хозяином, в том числе двух детей) за ужином, рука у меня дрогнула, и задуманное не было осуществлено. С зажатой гранатой в опущенной руке я отправился обратно в свое село».
По пути с фронта, в поезде Григорий познакомился с лейтенантом Заховым, фронтовиком и инвалидом войны, получившим назначение оперуполномоченным милиции в Калининское. Они нашли общий язык, ему тоже было известно о расстреле евреев. После возвращения из Заповита Герчик зашел к нему домой «в поисках хоть какой-нибудь поддержки… Почти всю ночь мы просидели за столом, пока не кончились запасы самогона и закуски. Долго Захов старался меня отговорить…». Безуспешно.
На следующее утро, одним из первых, Герчик пришел на базар, куда съезжались жители близлежащих сел. «Ждать мне пришлось недолго. Расталкивая людей, шагал мужчина высокого роста, с усами, с омерзительным выражением на смуглом лице, с переваливающейся с ноги на ногу походкой – тот, кого я так мечтал встретить один на один. Одетое на нем черное кожаное пальто моего отца подействовало на меня как удар грома. Сердце у меня заколотилось, и рука непроизвольно скользнула к деревянной колодке маузера, висевшей на боку… Я выхватил свой маузер, прицелился и, сказав ему несколько слов, за что я его убиваю, спустил курок».
Сделав выстрел, Герчик долго был не в состоянии сдвинуться с места. Между тем вокруг него сжималось людское кольцо, и только раздававшиеся из толпы истерические крики «растерзать этого жида» вывели его из оцепенения. Выхваченная им из кармана граната отрезвила толпу. Тут появился Захов в сопровождении милиционера и повел его в милицию. «Я выйду ненадолго, – сказал он задержанному, – и, если тебе удастся выскользнуть, твое счастье. Если тебя поймают, надеюсь, ты не отплатишь мне черной неблагодарностью». Спустя несколько минут Герчик, не вынимая рук из карманов, прошел мимо стоявшего у дверей милиционера с широко раскрытыми глазами и вышел на улицу. По пути заметил Захова, стоявшего прислонившись к забору и делавшего вид, что читает какую-то бумагу. Оседлав кем-то оставленную и привязанную к дереву лошадь, он помчался в сторону Херсона. Добравшись до шоссе, поймал попутку, доехал до города, где сел на поезд и через три дня прибыл в свою часть.
Тем временем Захов направил рапорт о происшествии прокурору района, был объявлен розыск и, наконец, в декабре 1944 года Герчик был вызван в военную прокуратуру, где ему было предъявлено обвинение и взята подписка о невыезде.
«И снова, в который раз мой благодетель – командир нашей части Артур Спрогис проявил предельную заинтересованность в моей судьбе, и дело было прекращено».
К слову, другой еврейский национальный район – Сталиндорфский в составе Днепропетровской области – был освобожден в январе 1944 года, и одним из первых туда ворвался танк Бориса Вайсберга. В родном селе Калиновке соседи рассказали ему, как расстреливали его пятнадцатилетнюю сестру, спрятавшуюся в посадке, после чего танкист приказал соорудить виселицу, на которой были повешены два полицая, принимавшие участие в расстреле евреев.
Вот другая схожая история. Моше Гильденман, будущий партизанский командир «дядя Миша», вместе с 16-летним сыном Симхой сумел убежать от бойни, устроенной в мае 1942 года в городке Корец, что на Волыни. Было убито больше 2200 евреев, и только им и еще десяти соплеменникам, среди которых были две женщины, удалось незаметно выйти из гетто и переправиться в Устье через реку Случь. За рекой был создан еврейский партизанский отряд «дяди Миши».
«Во время поездки в родное местечко Корец я, в армейской форме, встретился с одним украинцем, который учился со мной в школе и который собственноручно убивал на наших глазах мою маму и сестру, – вспоминал Симха. – На нем была одежда из нашего дома. Весь охваченный дрожью, я подошел к нему и окликнул по имени. А он прикинулся дурачком и, запинаясь, сказал, что не знает меня. Я опять указал ему на одежду, украденную в нашем доме, а он все твердил, что не знает меня. Я больше не мог терпеть, выхватил пистолет и застрелил его на месте». Собралась толпа, ему стали угрожать, на что Симха сказал, что убьет на месте любого, кто осмелится его тронуть. Сдался он подоспевшим офицерам комендатуры, после чего был отправлен под домашний арест.
«Военный комендант сказал по-дружески: “Думаю, что сам поступил бы как ты, если бы со мной такое произошло… У нас в Подмосковье я никогда близко не встречался с евреями. Только слыхал, что они – мошенники, трусы”». А военный прокурор сам оказался евреем. «Он, побледнев, взял меня за руки и отвел в соседнюю комнату. На его глазах появились слезы. Там он расплакался: “Такова, брат мой, наша судьба. Но мы, евреи, должны прийти в себя”». В итоге Симха был осужден и отправлен в штрафную роту, откуда ему через несколько месяцев посчастливилось вернуться живым.
Бабий Яр
Раз уж мы немного отклонились от основного сюжета, расскажу еще одну историю, почерпнутую мною из архивного уголовного дела. Не имея прямого отношения к персонажам этой главы, она кое-что объясняет в контексте времени, в котором жил и мстил Григорий Герчик.