«20 сентября нас посадили в машины и отвезли в центральный аэропорт для отправки за линию фронта. Перед запуском моторов прибыл М. и дал команду всем освободить самолеты и отправиться в часть».

Утром следующего дня М. вызвал их с Гавриком к себе. У него в кабинете сидел человек в штатском, представившийся корреспондентом. Однако его вопросы показались Герчику провокационными и оскорбительными. Когда они снова явились к командиру, там было уже двое, оба представились работниками разведотдела Западного фронта. Им с Гавриком предложили вместе с ними отправиться в Подольск для встречи с начальником разведки фронта. Они отправились туда на электричке с Белорусского вокзала, вроде бы по своей воле, но под конвоем тех двоих.

«… А теперь я ввожу за собой смершевцев в белокупольный круглый верхний вестибюль метро Белорусская-радиальная, он залит электричеством, и снизу вверх навстречу нам двумя параллельными эскалаторами поднимаются густо уставленные москвичи. Они, кажется, все смотрят на меня!» Так описывает обстоятельства своего ареста Солженицын. «И – вот удивительно! – продолжает он, – сами жертвы в согласии с оперативниками ведут себя как можно благороднее, чтобы не дать живущим заметить гибель обреченного».

Понимал ли Герчик, едучи в электричке, что это арест? А если бы понимал, что-нибудь изменилось? Не исключено. Во всяком случае, вспоминая об этом эпизоде годы спустя, пишет, что, если бы мог предположить, что будет дальше, он «не раздумывая улизнул бы и сбежал через линию фронта в надежде избежать незаслуженной расправы». С него сталось бы.

В Подольске вместо встречи с начальником разведки фронта оба были разоружены и подвергнуты обыску, с них сорвали награды и отправили в камеру предварительного заключения, где посадили на паек в 300 грамм мокрого хлеба.

Заступиться за них было некому – в эти дни подполковник Спрогис был за линией фронта. 1 октября 1942 года при проведении боевой операции он получил тяжелое ранение и 7 октября был эвакуирован самолетом Ли-2 в Москву, в военный госпиталь. В Москву, в Бутырскую тюрьму на третий день после задержания привезли и Герчика.

На допрос его вызвали не сразу. А когда все же вызвали, первое, что он услышал от следователя, было: «Надеюсь, ты понимаешь, что отсюда есть только один путь – на тот свет?»

«… Я молча сидел и думал, ничего не соображая, о чем я должен говорить. В чем должен признаться, а что отвергнуть? И вообще, что от меня хотят, когда я так устал и голоден, и язык еле ворочается». Его соседи по камере были в лучшем положении – «бывшие полицаи и бургомистры, эти откормленные боровы, которые в тюрьме еще больше потучнели, получали большие сидоры с продуктами и теплую одежду».

Носить передачи ему было некому, никто не знал, где он. На неоднократные запросы сестры приходил казенный ответ: «В списках убитых, раненых и пропавших без вести не числится».

«И вдруг, как по мановению волшебной палочки, вплотную ко мне подкатили столик на колесиках, на котором стояли вкусно пахнущие котлеты, чай в стаканах, а рядом сахар, который я не видел более двух месяцев… Моя рука непроизвольно потянулась за куском хлеба, но рывком руки рядом сидевшего столик уплыл». После чего следователь обещал его накормить, если он во всем сознается.

«С самого начала я понял, что если пойду на самооговор, то никогда не обрету покой и останусь в своих глазах жалким трусом. С другой стороны… погибнуть ни за понюх табака не хотелось».

В ответ на молчание его начали бить. Он потерял сознание, а, очнувшись от вылитого на голову ушата холодной воды, не досчитался двух зубов.

В следующий раз, после четырехмесячного перерыва, его повели к следователю июньской ночью 1943 года. Сразу предложили подписать протокол допроса. «В протоколе было написано, что я, Герчик, находясь в лагере военнопленных в Слуцке, с целью сохранения своей жизни дал согласие работать на немецкую разведку. Затем, с помощью лагерного начальства, совершил побег. Во время своего дальнейшего пребывания в тылу противника я якобы входил в контакт с немцами, для чего один на коне отлучался из расположения партизанского отряда в немецкие гарнизоны. Я признавался также в том, что меня с группой в каждом отдельном случае немецкие разведчики переводили через линию фронта, в результате чего у нас были незначительные потери. Когда я закончил чтение, вначале слезы навернулись на глаза. А затем я начал истерически смеяться».

Вероятно, причиной нервного смеха было то, что его мучители не могли не понимать – еврейская идентичность исключала возможность его вербовки. И, тем не менее, по его словам, «всем задержанным немецким лазутчикам показывали наши фотографии, и стоило кому-нибудь потехи ради сказать, что они знают нас, как головы наши слетели бы».

Виновником своего пребывания в Бутырской тюрьме Герчик считал тогдашнего командира части. Не исключено, что сыграл свою роль рапорт Сташкевича, а внимание к нему как-то связано со Спрогисом, и от Герчика рассчитывали получить на него компромат. У НКВД, где тот служил перед поступлением в военную академию, могли быть к нему претензии, вызванные ведомственными противоречиями с армейскими разведывательными подразделениями – и те и другие занимались организацией партизанской борьбы и отправляли за линию фронта диверсантов. Спрогису после возвращения из Испании удалось избежать репрессий, настигших многих вернувшихся оттуда командиров (не считая того, что были расстреляны почти все чекисты, участвовавшие в проведении операции «Синдикат»), – его спасла счастливая случайность. Так, во всяком случае, он говорил в беседе с историком Вячеславом Боярским. На этот раз, возможно, он был обязан своим спасением стойкости Григория Герчика.

… Через несколько дней Герчика вызвали на очную ставку с Михаилом Гавриком, которого он не видел с момента ареста. «Вместо рослого, цветущего, пышущего здоровьем молодого человека (он был годом старше Герчика. – Л. С.) перед моими глазами предстал сгорбленный, до предела истощенный, ни на что не реагировавший скелет. На заданный Гаврику вопрос следователем, подтверждает ли он данные им показания, изобличающие меня во лжи, последний, не произнеся ни единого слова, кивнул головой… Я взял в руки протокол допроса Гаврика и начал читать… не веря своим глазам, все более понимая, что наша судьба предрешена. Гаврик признавался даже в том, что знает в совершенстве немецкий язык и при встречах с немцами свободно общался с ними, хотя он не знает ни единого слова по-немецки».

Однажды после утренней проверки Герчик почувствовал себя настолько плохо, что прилег на нары. Вызванный фельдшер после осмотра заявил, что он симулирует, и дал добро на водворение в карцер на десять суток. «В карцере размером метр на два в стене была вмонтирована железная полка, которую отпирали в двенадцать часов ночи для ночлега, а в пять часов утра снова запирали в стену».

Помещение карцера почти не отапливалось, а он был только в нижнем белье, сшитом из парашютного шелка и расползшемся так, что висели одни нитки. Там, в карцере, ему приснилось, что за окном его камеры стоит Тимошкин и говорит: «Решетки перепилены, поставь табурет, подтянись, и я тебе помогу вылезть в окно». «… Через несколько секунд я оказался внутри шара, которым управлял незнакомый мне капитан. Шар, медленно набирая скорость, поднялся над домами и вскоре оставил позади себя Москву. Тимошкин преподнес мне стакан водки и кусок колбасы, от одного вида которых у меня закружилась голова. Немного спустя он дал мне немецкий автомат и сказал, что мы летим в немецкий тыл… Вдруг шар резко взмыл и потерял управление. Усилия капитана исправить положение не увенчались успехом, и он решил совершить посадку на большой зловещей туче. Из шара выкатили установленное на рельсах противозенитное орудие, и преследовавший нас самолет загорелся, стал пикировать и, уткнувшись носом в землю, взорвался. Тимошкин позвал меня в радиорубку. Когда я услышал тихий сиплый и в то же время такой знакомый, с акцентом, голос, я чуть не потерял сознание. “За проявленное вами геройство, выразившееся в уничтожении немецкого самолета, несшего на борту новое смертоносное химическое оружие, всем вам присваивается звание Героя Советского Союза”. Потом Сталин сказал: “Как же ты, Герчик, зная, какие творятся без ведома правительства безобразия, не счел нужным своевременно сообщить»

Герчик бредил, и в конце концов его, не способного двигаться, «уволокли в тюремную больницу, которая отличалась от камеры только тем, что там выдавали дополнительно к пайке пять граммов сахара, о котором мог только мечтать».

Все изменилось, как говорится, в одночасье. «16 октября 1943 года в двенадцать часов ночи после тринадцати месяцев моего пребывания в заключении открылась кормушка, и мне было предложено срочно собрать свои вещи и выйти в коридор. К тому времени мой вес составлял 48 килограммов при росте 172 см. Меня поставили вплотную лицом к стене коридора и приказали поднять руки на затылок. Когда я скосил взгляд направо, я увидел прислоненный к стене скелет моего заместителя Гаврика, стоявшего в такой же позе. Когда нас вели по подвалам тюрьмы, я мысленно уже прощался с белым светом и был убежден, что мы доживаем последние минуты».

Их привели в кабинет начальника тюрьмы, где зачитали постановление Генерального прокурора СССР о прекращении дела за отсутствием состава преступления. «Каждому из нас вручили по копии этого постановления и после издевательского вопроса “Как вам это удалось?” вывели из кабинета в коридор». Но надзиратель вместо того, чтобы вести к воротам тюрьмы, повел их в подвал и запер в бане, на холодных каменных скамьях которой они просидели до девяти часов утра. С началом рабочего дня их «как бездомных собак, без единого гроша в кармане вышвырнули за ворота».

Герчик пишет, как по улицам, заполненным спешащими людьми, они пешком добрались до штаба Московского военного округа, где, вопреки оставленной в тюрьме «расписке, запрещающей разглашать какие бы то ни было данные о пребывании в этом раю», поделились с кем-то своими несчастьями, «и в награду за это каждый из нас получил шесть талонов на обед в офицерской столовой… Первоначально мы решили, что эти обеды съедим в два приема. Но соблазн взял верх, и не хватило сил оторваться от внезапно обрушившегося счастья, и все блюда, полагавшиеся по двенадцати талонам, мы умяли в один присест. Встать из-за стола оказалось нелегким делом, и только после особых усилий я поднялся, чтобы посмотреть, как Гаврика на носилках увозит “Скорая помощь” в институт Склифосовского. Обильная пища вызвала у Гаврика заворот кишок, и только находчивость врачей спасла ему жизнь».

Григорий Герчик (справа) и Михаил Гаврик

Этого эпизода в официальной биографии Герчика как бы не было. По окончании войны ему выдали справку, что весь период пребывания в заключении он якобы находился в распоряжении разведотдела Западного фронта.

Он долго гадал, «как могли органы дознания, в руках которых находятся все рычаги воздействия, имея после нечеловеческих пыток подписанный самооговор Гаврика, так “великодушно поступить и нас освободить”». К его освобождению скорее всего был причастен Спрогис. Во всяком случае, как только он узнал об освобождении Герчика и Гаврика, немедленно приехал в отдел кадров Московского военного округа и забрал их в свой штаб.

«После освобождения нас отправили на курорт, так как мы были настоящими скелетами, кожа да кости… У Гаврика еще долгие годы после выхода из тюрьмы задница была черная от побоев». Курорт – это подмосковный санаторий, куда путевки им достал все тот же Спрогис.

«Понимая наше минорное настроение, Артур предложил нам немного рассеяться, для чего дал в мое распоряжение легковую машину. Бывали мы часто в ресторанах. Продукты и водку мы брали с собой, так как кроме стакана чая без сахара в ресторанах ничего достать нельзя было».

После одного из таких посещений они не обнаружили машину, ее успели угнать. Спрогис, после того как узнал об угоне, «не только не рассвирепел, а велел к следующему дню подготовить другую машину. И дал указание подложить под сиденье водителя небольшой пакетик взрывчатки и сделать подводку к зажиганию». На следующий день он вместе с ними поехал к тому же ресторану.

«… Прошло не больше часа, мы успели распить только одну бутылку водки, как услышали взрыв. Выбежав на улицу, мы увидели раскрытую переднюю дверь автомашины, из которой с криком вывалился молодой парень с изуродованной задницей. Мы его доставили на станцию “Скорой помощи”. Он дал нам адрес, где находится украденная накануне машина».