В момент возвращения группы Герчика из вражеского тыла Спрогис сдавал дела вновь назначенному командиру части, «имевшему тесную дружбу с работниками СМЕРШа». Герчика это назначение расстроило, ему чудились антисемитские нотки в речах нового командира, он явственно видел на «его выхоленном, надменно брезгливом лице с ехидной улыбкой на устах» неприязнь, возможно, вызванную историей с кортиком.

Само возвращение группы заслуживает отдельного упоминания. Им никто не давал команду на возвращение, а сами они связаться с Москвой не могли, не было питания к рации. Когда оборвалась связь с командованием, Герчик самостоятельно решил выводить бойцов из тыла врага. Вместе с ними шли два немецких солдата, добровольно перешедшие на нашу сторону. Потом его не раз будут допрашивать, зачем он привел в Москву «двух пленных, разведывательной ценности не представлявших». По его словам, эти немцы долго старались связаться с группой через связного (подростка 15–16 лет), он долго отказывал в их просьбе, и только в тот день, когда решил вернуться на Большую землю, дал согласие.

Еще одно доказательство его доброты – рассказ о встрече в лесу с «человеком лет сорока, с опухшими, как две колоды, ногами», представившимся как «Муханов, в прошлом участник экспедиции челюскинцев, по специальности океанолог, журналист, награжден двумя орденами Трудового Красного Знамени… Во время наступления немецких войск попал в окружение, чтобы выжить, питался всякими отбросами, которые ночами собирал на окраинах деревень. Он показал мне довоенную фотографию. На ней он выглядел молодым, цветущим, в меру упитанным человеком… Перед нами стоял высокий мужчина с грязной бородой, толстый, ноги обуты в калоши, на голове старый рваный шерстяной платок». По его словам, примерно в ста километрах от места стоянки отряда им были спрятаны его ордена и документы. Герчик послал с ним двух бойцов с автоматами верхом на лошадях, с приказом расстрелять его в случае, если документов там не окажется. Их не было шесть дней, так что он уже засомневался было в правильности принятого решения. На седьмой – сквозь сон услышал голос Муханова: “Командир, твой приказ не выполнен, я жив!”»

…Годы спустя Леонид Муханов вступится за Герчика, когда тот окажется в конфликте с советским правосудием, о чем расскажу в свое время.

Прежде Герчику уже приходилось выводить с оккупированных земель «колхозников и рабочих, ищущих пристанище на своей территории». За это ему тоже достанется от нового командира. «Вы потеряли всякую бдительность, присущую каждому советскому человеку, на свое усмотрение переводите граждан и не подвергаете их проверке через СМЕРШ, – услышит Герчик от него. – Где у вас гарантии, что эти люди не завербованы врагом?»

«… Как миновали линию фронта, даже не заметили, добрались быстро до Торопца, оттуда ехали на трехтонке, далее в товарном вагоне и, наконец, на крыше пассажирского поезда. Приехав в Москву, сели на трамвай. Пассажиры с любопытством смотрели на вооруженных бойцов с мешками с двумя настоящими немецкими солдатами в форме». Они теснились на задней площадке трамвая, рядом с трофейным багажом – двумя велосипедами и патефоном.

«Первоначально нас встретили с достоинством. Когда были закончены все формальности по отчету о проделанной нами работе, нам объявили о том, что мы все представлены к очередным высоким наградам». Однако входивший в командование части офицер по фамилии Сергеев «задержал отправку документов в президиум Верховного совета СССР на предмет представления меня к высочайшей награде – званию Героя Советского Союза». На то у него были личные причины.

«На следующий день после нашего прибытия в Москву одна партизанка – дочь советского дипломата – предложила в ее пятикомнатной квар —, напротив Белорусского вокзала, устроить вечеринку… Мы прихватили со склада части два ящика водки и всевозможные закуски и отправились по адресу… Провести с нами вечер изъявил желание Сергеев, за которым увязалась его жена».

Само собой, вернувшимся из тыла врага молодым людям хотелось расслабиться, и присутствие соглядатая им не могло понравиться. Приятель Герчика Сагалович – один из офицеров, отвечавших за подготовку бойцов истребительно-диверсионных групп – обещал ему «отучить Сергеева от этой привычки легавого», добавив, что «сегодня он опекает нас последний раз. Я не стал вникать в подробности о его намерениях и ограничился просьбой не выходить за рамки приличия». С этого разговора и начались обрушившиеся на Герчика неприятности.

Вечеринка началась. «Спиртного пили без какой-либо меры, нравы были свободные, все издержки в плане морали списывались на войну. Так мы веселились и песни пели до тех пор, пока жена Сергеева не вышла вся в слезах из спальни в гостиную. Сначала я подумал, что кто-то пытался ее изнасиловать, но, когда она показала раскрытую сумку, наполненную пахучей жидкостью, все стало ясно. Оказалось, Сагалович помочился в сумку жены Сергеева, а тот, не уточняя, кто сделал эту пакость, выхватил пистолет и направил на меня. Сагалович моментально среагировал и рукой заслонил ствол пистолета и получил в подарок раздробленный палец на правой руке. Смелого стрелка мы быстро разоружили, в качестве аванса дали несколько внушительных тумаков».

В случившемся Сергеев почему-то винил не Сагаловича, а Герчика, решив, что проделка совершена не без его ведома. Но в тот момент Герчик не мог этого предположить и спокойно уехал в отпуск в Пензу навестить эвакуированных родных. Отдохнуть предложил ему командир части, после того как узнал о том, что родители расстреляны, а брат-летчик погиб. «Я с благодарностью принял его предложение и заодно заручился его согласием предоставить отпуск сроком на пять дней всем моим бойцам, родители которых проживали в Москве».

«После десятидневного отсутствия я прибыл в часть. Зайдя к себе в комнату, я застал по тем временам роскошно накрытый стол. В то суровое время не было принято распивать алкогольные напитки из рюмок, да их просто не было. Налитые полные алюминиевые кружки, которые вмещали почти пол-литра водки, были нами опорожнены. Молодость с завидным здоровьем, постоянное нервное напряжение и кусок ненарезанной колбасы не давали пьянеть».

С молчаливого согласия начальства выпивать разрешалось тем, кто выходил из тыла. Вот только на Большую землю возвращались немногие.

«М. в одной из бесед со мной недвусмысленно выразил удивление, как, мол, мне, еврею, удается неоднократно возвращаться невредимым, в то время как другие гибнут». Вспоминая об этом разговоре годы спустя, Герчик, отметив для себя в нем антисемитский подтекст и списав его на «отголоски сверху», задумался о том, как ему в самом деле удавалось выжить – нельзя же все списать на везение. «Моя тактика резко отличается от тактики других командиров групп. За все годы войны, находясь в тылу противника, я, за редким исключением, никогда не оставался ночевать в каких-либо домах. Кроме того, в отличие от других, я со своим отрядом всегда был в движении, за исключением остановок на отдых. Я также был ярым противником любого комфорта, не разрешал строить блиндажи, шалаши, тем более землянки. Для вынужденного обогрева я признавал только костер на открытом месте, откуда окружающая местность обозревалась как на ладони. Подавляющее количество отрядов подвергались внезапным атакам и несли колоссальные потери только благодаря тому, что стремились устроиться во время остановок как можно более уютнее».

«Я готов был идти за Герчиком куда угодно, ни на секунду не сомневаясь в необходимости именно того пути, каким бы он ни повел нас, и, конечно, в успехе любой предстоящей операции, – пишет Андрей Жданович. – Недаром он слыл удачливым».

Вернемся, однако, к дню встречи Герчика с бойцами. «Когда была опорожнена вторая кружка, ко мне с упреком обратился мой любимец, разведчик Тимошкин: “Как же так, командир, вы обещали нам всем отпуск на пять дней, а сами уехали. Ведь отпуск нам не дали… ” Недолго думая, под воздействием винных паров, я вышел из-за стола и отправился для объяснений к М. По моему недосмотру, за моей спиной увязался, на свое несчастье, мой заместитель Гаврик. Не успел я произнести фразу “товарищ подполковник, разрешите обратиться”, как М. гаркнул: “Вы пьяны, и я вас арестую!” Я немедленно достал из кобуры пистолет, отстегнул маузер, отцепил кортик и все это выложил на его стол…»

Приказ был отменен после того, как находившиеся за дверьми во время инцидента бойцы группы Герчика заявили, что не дадут их арестовать.

Григорий Герчик и Михаил Гаврик

Как мне рассказал Михаил Гольденберг, двоюродный племянник Герчика, тот эту историю помнил всю жизнь, но излагал ее немного иначе – будто бы, узнав о допущенной несправедливости, ворвался к генералу (М. в будущем станет генералом) и выстрелил в него, но промахнулся.

«… Герчик был молод, горяч по характеру. Он был центром группы, ее признанным командиром. Он появлялся в окружении своих товарищей. Ни разу мы не видели его одного». Это я вновь процитировал Андрея Ждановича.

В чем секрет несокрушимого психического здоровья мушкетеров? На этот вопрос академик Павел Симонов отвечал: «Они чуть что – сразу за шпагу».

Эту песенку из забытой довоенной пьесы Михаила Светлова «Двадцать лет спустя» в переиначенном виде поют партизаны в романе Горчакова «Вне закона»: