В 1942 году в тыл врага диверсантов перебрасывали по воздуху, на транспортных самолетах. Десантировали на парашютах, и это при том, что мало кто из парашютистов имел хоть какой-то опыт прыжков, а если имел, то по большей части с парашютных вышек.
«Сделав нам предложение выброситься на парашютах, Артур Спрогис почувствовал себя неловко и сказал: “Я знаю, что это очень опасно, так как лететь придется на предельно низкой высоте. Выделяемые для этой цели самолеты не приспособлены, скорость у них черепашья, а главное, никто из вас раньше не прыгал”. В заключение он добавил: “Не я решаю”».
Григорий перед войной учился в аэроклубе, правда, учеба прошла без единого прыжка. Но как он мог возразить? «Сказать, что самому старшему 22 года, а остальным и того меньше, и все хотят жить, – неубедительно, жить хотят все. Сказать, что предполагаемая выброска на самолетах на высоте 300 с полной выкладкой 40 кг на плечах каждого и к тому же ночью – это бесчеловечно, тоже не довод… В таких случаях лучше меньше думать и мысли вслух не высказывать. Мое сообщение в группе о приказе командира было встречено с пониманием, но без энтузиазма. Через несколько минут я доложил Спрогису о нашем согласии».
В ночь на 9 мая 1942 года, ровно за три года до Победы, группа Герчика погрузилась в «Дуглас» и отправилась в оккупированную Белоруссию. «Нас провожал инструктор парашютного дела, – вспоминал Михаил Гаврик. – Он объяснил: когда зажжется свет электролампочки и вновь погаснет – это будет означать сигнал приготовиться к прыжку, а когда зажжется свет вторично, мы должны немедля поочередно, как сидим, подходить к двери и выпрыгивать… Наш товарищ лежал с нераскрытым парашютом, превратившимся в состояние чуть застывшего студня. Карабин лежал от него метрах в двадцати с согнутым стволом в дугу. Финскими ножами мы вырыли могилу и похоронили нашего товарища». Михаилу Лукацкому, не сумевшему вовремя раскрыть парашют (эта модель парашюта предполагала принудительное, а не автоматическое открытие), еще не исполнилось 18 лет.
«Ночью на парашютах мы спустились вблизи реки Полота в сорока километрах от города Полоцка, – пишет Герчик. – На следующий день мы стали искать людей, чтобы восполнить потери… В районе нашей выброски оказалось много солдат и офицеров, которые нашли себе приют у разных вдовушек. Выгода от этой сделки была обоюдовыгодная. Хозяйки приобретали работников в хозяйстве и зачастую замену мужьям, ушедшим на фронт, а военнослужащие были избавлены от голода и приобретали кров над головой».
А в самом деле, каким образом выживали десятки тысяч командиров и бойцов Красной армии, оказавшиеся во вражеском тылу? Никогда прежде не задумывался. Между тем фронтовикам об этом было прекрасно известно, правда, они редко на эту тему высказывались. Борис Слуцкий в опубликованных после его ухода мемуарных отрывках упоминает «примаков» – «окруженцев, удачников, удравших из лагерей – они вошли в быт украинского села сплоченной группой. Украинская полиция боялась с ними связываться».
«Примак» – муж, принятый в семью жены и живущий в ее доме. Генерал Белов в мемуарах «За нами Москва», изданных в 1963 году, именует таких «зятьками». Овидий Горчаков в своем романе описывает подобное явление в белорусском селе: «В Смолице много окруженцев, приймаков этих самых, зимовало… Работали, конечно. Возили картошку с поля, хлеб молотили, за дровами ездили, на базар, на мельницу. Раза три немец наезжал, тогда прятались в болоте».
«Таких солдат и офицеров, нашедших приют у населения, – продолжает Герчик, – было очень много, но выудить их было очень трудно, потому что хозяйки оказывали яростное сопротивление и только после внушительного разговора выпускали их из объятий. Несмотря на желание этих военных продолжать отсиживаться во временных своих убежищах, перемена на фронте в пользу Красной армии вынуждала их во избежание жестокой расплаты воспользоваться любой возможностью, чтобы к приходу советских войск находиться в каком-нибудь партизанском отряде».
Группа устроила лагерь в лесу, вблизи деревни Полота, насчитывавшей полтора десятка деревянных домов и двухэтажное здание бывшей школы. «… Через несколько дней, вопреки патрулированию железнодорожного пути, нам удалось заминировать один из ее участков, в результате чего был спущен под откос эшелон, следуемый к линии фронта», – вспоминает Гаврик. «Буквально с первого дня мы начали вербовку местного населения в отряд, и спустя месяц отряд оброс, как снежный ком», – пишет Герчик.
Как говорят историки, партизанская борьба обычно начинается примерно через год после начала оккупации. Патриоты должны наладить связь между собою, найти командиров с военным опытом, организовать тайный сбор оружия, запасов продовольствия и медикаментов – на все это требуется время. Так оно и вышло – партизанская война начала разворачиваться летом 1942 года.
Тот же Старинов упрекал Сталина в том, что тот еще в 1941 году не призвал солдат, оказавшихся в тылу противника, переходить к партизанским действиям. В то время как окруженцы, имея в своем распоряжении оружие и запасы боеприпасов, могли бы стать по существу вторым фронтом. В конце концов так и случилось, правда, позже и во многом стихийно – партизанские ряды стали пополняться именно за счет окруженцев.
Облик партизан я всегда представлял себе по скульптуре на станции метро «Партизанская», той самой, что за свою историю четыре раза меняла название – бородатый старик в тулупе и женщина в ватнике. Похоже, партизаны, действовавшие под руководством Герчика в течение четырех месяцев 1942 года в железнодорожном треугольнике – Полоцк – Витебск – Невель, выглядели немного иначе, во всяком случае, были помоложе.
«Основной задачей партизанского движения является дезорганизация тыла противника», – говорилось в принятом в мае 1942 года постановлении ГКО, – то есть подрыв мостов, разрушение железнодорожных путей, линий связи, нападения на штабы и аэродромы. Отдельно в документе говорилось об «осведомлении частей Красной армии о расположении, численности и передвижениях войск противника». Группа Герчика действовала в обоих направлениях.
«Получив от агентурной разведки донесение, что штаб одной дивизии меняет место дислокации, мы устроили засаду. Предварительно заминировав на повороте дороги небольшой участок, мы с двух сторон залегли в кустах. Шедшие три автобуса с офицерами, штабными документами и охраной подложенной нами миной были остановлены и шквальным огнем обстреляны. Никому из автобусов выбраться наружу не удалось. Кроме убитых, мы захватили важные документы».
В первые же дни расправились со старостами и полицаями в поселениях вблизи лагеря. Слухи об успехах партизан быстро распространились вокруг. Начался приток новых бойцов. Немцы выбросили в населенных пунктах листовки: «За поимку командира партизанского отряда – черного жида с золотыми зубами награда 50 тысяч рейхсмарок». Это была немалая сумма.
«Очевидно, наши действия немецким оккупантам не пришлись по вкусу, – вспоминал Гаврик. – Они решили с нами расправиться… Однажды на рассвете один из наших часовых доложил о приближении автомашин, везущих вооруженных немцев… Когда колонна поравнялась с нашей засадой, по команде мы открыли огонь бронебойно-зажигательными пулями, стараясь попасть в бензобаки. Несколько машин было объято пламенем. У немцев возникло замешательство. Они начали прыгать с машин и разбегаться кто куда. Многие начали падать, скошенные очередями нашего огня. Бой длился около часа». В нем «отдал свою жизнь во имя победы нашей родины 18-летний москвич-комсомолец Шепелев. Он был с той плеяды комсомольцев, которые по зову ЦК комсомола вместе с Зоей Космодемьянской пришли в нашу часть».
В это же время в Полоцком районе действовала группа Бориса Крайнова, в прошлом командира Зои Космодемьянской. После Петрищева он был под некоторым подозрением и потому, вероятно, ничем не награждался, хотя пять раз ходил за линию фронта, последний раз – в марте 1943 года. Единственное упоминание о младшем сержанте Крайнове на сайте «Память народа» я нашел в донесении о безвозвратных потерях за этот месяц.
Самый удачный бой с противником группа Герчика приняла 5 июня 1942 года. «Я получил донесение, что немцы на двадцати грузовых машинах прибыли в совхоз Полота в сорока километрах от Полоцка и забирают все остатки зерна. Точно установить численность немцев, прибывших в совхоз, не удалось, и совершить нападение количеством людей в сорок человек, которыми я в этот момент располагал, было очень рискованно… Тем не менее, когда удалось установить, где немцы выставили охрану, мы решили их атаковать. В этой операции мы были еще заинтересованы потому, что из этого совхоза мы пополняли наши скудные продовольственные запасы… Все машины были сожжены (17 грузовых и 3 легковых), свыше 120 человек было убито и потоплено в реке Полота».
На следующий день немцы снарядили карательную экспедицию. «Противник в течение этой погони через каждый день доставлял новых солдат и полицейских, а уставших увозил на отдых. Пришлось принять единственно возможное решение, подсказанное партизаном из числа местных жителей, направиться к топким болотам. Проводник знал все тропинки в этом лесу, и на шестые сутки нашего бега мы на горизонте стали различать серебристую зыбь воды. Очутившись возле этих болот, мы, как живые трупы, беспрерывно падая, стали продвигаться по одному по узкой тропинке, где часто по пояс погружались в грязь. Поскользнувшегося одного партизана болото моментально засосало, и спасти его не удалось. Преследовавшие нас достигли болота, но дальше идти не решились. Только на исходе седьмого дня нам удалось добраться до сухого клочка земли, где все, в том числе и я, как убитые попадали на землю».
Бой в совхозе Полота получил широкую известность, и поныне в белорусской исторической литературе о нем много пишут, публикуют партизанские отчеты и воспоминания.
«Это было пятого июня 1942 года, – пишет командир партизанской бригады Аркадий Марченко. – 20 вражеских автомашин в сопровождении охранной команды в составе 300 гитлеровцев ворвались в совхоз с целью ограбления населения. И тогда группа партизан в 60 человек под руководством Сташкевича вступила в бой. Схватка длилась полтора суток».
Какого такого Сташкевича? И почему ни слова об участии в том бою Герчика и его группы?
Донесение от 19 июня 1942 года за подписью Якова Сташкевича, обозначенного как «командир отряда», также опубликовано: «5.6.42 г. отряд получил сведения о прибытии в совхоз “Полота” 20 машин с немецкими солдатами, с целью грабежа и сожжения. Отряд, отрезав пути отхода врагу, напал внезапно. Завязался бой. Партизаны разбили и сожгли 17 автомашин, убили 75 немцев и полицаев, уничтожили 3 шпионов. Взято в плен 4 шофера, один из них расстрелян».
Полистав посвященные белорусским партизанам издания, можно узнать, что младший лейтенант Яков Сташкевич в первые дни войны попал в окружение в районе Минска, после чего добрался до Полоцка, откуда был родом. «Побывав в родных Бобовиках, Яков организовал местную молодежь собирать оружие и готовить к весне базу для партизанского отряда, – это из воспоминаний Владимира Корнилова, партизана отряда Сташкевича. – Через него мы держали связь с полоцкими подпольщиками. Комсомольцы нашей группы совершали диверсии на вражеских объектах, прятали и переправляли за линию фронта окруженцев и военнопленных по поддельным документам. Примерно в то же время, в мае, в районе дислокации партизанского отряда десантировалась группа из 12 человек разведотдела штаба Западного фронта. Командовал ею Григорий Яковлевич Герчик».
Стало быть, было два отряда? Нет, один, вот только, похоже, в нем существовало, так сказать, «двоевластие». Правда, Герчик никакой второй власти не признавал и, во всяком случае, 1 июля он поставил на нем точку.
«Командиру партизанской бригады т. Марченко от командира партизанского отряда Сташкевича. Доношу, 1.VII.42 года командир десантной группы, присланный для диверсионных и подрывных работ от штаба Западного фронта лейтенант Герчик Григорий Яковлевич с двумя своими бойцами силой оружия арестовали меня и моего начальника штаба лейтенанта Соловьева. 2.VII.42 года в 16 часов меня из-под ареста освободил с отстранением от командования мною сформированного партизанского отряда, а начальника штаба т. Соловьева – расстрелял».
Как расстрелял? За что расстрелял? «Начальнику штаба предъявлено обвинение в шпионаже в пользу немцев, – докладывал Сташкевич. – Никто из комсостава моего штаба в этом не убежден».
Герчику, в отличие от Сташкевича, для убеждения достаточно было того, что Соловьев пришел в отряд после побега из лагеря для военнопленных и «службы в немецкой охранной команде жандармов». Отсюда Герчик сделал смелый вывод – тот являлся шпионом, который передавал сведения о боевом и численном составе партизан в Полоцкую жандармерию.
Было – не было, мы никогда не узнаем. Могло быть. Похожий эпизод есть в опубликованном донесении от 15 июля 1943 года, адресованном в 1-й отдел 3-го управления НКВД СССР, о некоем майоре Кочуре из отряда имени Ворошилова № 2, явившемся туда «после долгих странствий по немецким тылам, где неоднократно арестовывался фашистами, но почему-то отпускался. Трое бойцов отряда заявили, что, находясь в плену в немецком лагере, видели Кочура в качестве полицейского-охранника при этом лагере… Гудзенко, зная об этом, тем не менее назначил майора командиром одного из партизанских отрядов».
Могло быть и не так. В марте 1943 года командир отряда «Неуловимые» Прудников жаловался начальнику 4-го управления НКВД СССР Павлу Судоплатову, координировавшему руководство партизанскими отрядами, на то, что командир одной из партизанских бригад Корнаушенко арестовал возвращавшихся с задания бойцов отряда, заподозрив в них полицейских. Мало того, не поверив их объяснениям, подверг их пыткам – держал голыми на морозе.
Овидий Горчаков в документальном романе «Вне закона» рассказывает о командире разведывательно-диверсионной группы, заброшенной летом 1942 года в Хочинский лес в Могилевской области. Набрав к себе в подчинение окруженцев, тот опирался не на офицеров из их числа, а на прихвостней из бывших полицаев, готовых выполнить любой приказ командира.
«… Их восемь человек, а тот, видишь, симпатяга блондин командиром у них, Ефимов фамилия. От немцев смылись. Все бывшие кадровики, в плен их взяли прошлым летом, сначала в лагере торчали, а потом служили в рабочем батальоне немецкой армии… А Ефимов у них старшиной этого батальона был, у немцев в начальниках ходил, и у нас».
Все эти люди существовали в действительности, писатель лишь немного изменил их фамилии. Прочитав опубликованный роман, узнал себя и персонаж, изображенный как командир группы, и этот, бывший немецкий старшина. Оба писали на Горчакова клеветнические письма.
Сташкевич так объяснял, за что его отстранил Герчик: «Обвинение мне им предъявлено следующее: что вроде отряд с 6 июня, т. е. после боя в совхозе “Полота” бездействует, и за это бездействие он меня снял. В то время, когда отряд все время производил мелкие операции… Исключительно по требованию моего командного состава им было принято решение – переправить меня через линию фронта, боясь, как бы я это не принял за обиду и не создал какую-то группировку по отношению его, т. е. Герчика».
Со Сташкевичем они явно не сошлись характерами, оба молодые, горячие, тот тоже не ангел – до армии судим Полоцким судом за хулиганство. Но, судя по всему, главной причиной отстранения Сташкевича было его покровительство Соловьеву. Герчик уже знал о смерти родителей – в октябре 1941 года чудом спасшийся земляк рассказал ему о случившейся в Калининдорфе трагедии. Он знал и о том, что в ней повинны не только немцы, но и местные пособники, родительский пепел стучал в его сердце и требовал возмездия. «К тому времени смертей я уже повидал великое множество, и это стало в определенной мере привычным и казалось неизбежным. Но одно дело, когда человек гибнет на поле боя в схватке с врагом, и совсем другое – смерть, ничем не спровоцированная, смерть безоружных».
Перебравшись за линию фронта, Сташкевич написал жалобу в Центральный штаб партизанского движения. Штаб этот, созданный 30 мая 1942 года, когда была дана политическая установка на превращение партизанского движения во всенародную войну, возглавил Пантелеймон Пономаренко. В первые дни войны он, будучи первым секретарем ЦК КП Белоруссии, писал Сталину «о непримиримости к врагу» колхозников, в отличие от горожан, ни о чем не думающих, кроме спасения шкуры, и все это из-за «большой еврейской прослойки в городах». И это при том, что сам Пономаренко покинул Минск за три дня до вступления немецких войск не приняв мер к организованной эвакуации населения. 25 июля 1942 года он собственноручно начертал на рапорте Сташкевича резолюцию: «Немедленно расследовать».
12 августа 1942 года помощник начальника 3-го отдела штаба партизанского движения при Военсовете Калининского фронта старший лейтенант Лисовский допросил Сташкевича в качестве потерпевшего. В его показаниях есть слова о том, что группа Герчика «допускала случаи мародерства и насилия по отношению к партизанам и гражданскому населению». И еще о том, что его радист «преподнес… фиктивную радиограмму, что якобы главный хозяин Зап. фронта приказал мне сдать командование отрядом л-ту Герчику». В Национальном архиве Республики Беларусь сохранились данные о том, что результаты расследования «о незаконных действиях Г. Я. Герчика» были представлены 29 сентября 1942 года в Москву. В сентябре 1942 года Яков Сташкевич вместе с несколькими командирами белорусских партизан был в Москве, их вызвали в столицу для вручения правительственных наград, а самых отличившихся принял Сталин в его кремлевском кабинете, призвав их «крепче держать связь с народом». На обратном пути самолет был обстрелян, Сташкевич ранен, и спустя год, после семи операций умер.