5 декабря 1941 года, в день начала контрнаступления наших войск под Москвой, группа Герчика перешла линию фронта в районе Наро-Фоминска. «Группа ежедневно по рации сообщала в Москву данные о дислокации немецких войск, складов, военных сооружений. После наших сообщений немцам “гостинцев” ждать долго не приходилось».

… 5 декабря 1941 года, в день начала контрнаступления наших войск под Москвой, группа Герчика перешла линию фронта в районе Наро-Фоминска. Приведу рассказ Герчика, как было выполнено задание взять «языка». Для начала в одном месте нарушили линию связи и стали ждать ремонтников. Те приехали на мотоцикле, их схватили и, допросив, выяснили, что это линия связи со штабом корпуса. После чего отправились к деревне, где находился штаб. Стоявшего на мосту часового «сняли из бесшумной снайперской винтовки» и подползли к одному из домов, куда тянулись линии связи и у которого стояли автомобили. «Нападать в открытую было бессмысленно. Решили покараулить у отхожего места, стоявшего отдельно в кустарнике» (в воспоминаниях разведчиков сортир фигурирует довольно часто). И дождались офицера, «огромного и толстого, в кожаном пальто, наброшенном на плечи, – вспоминал Герчик. – Ему связали руки, и он послушно пошел туда, куда ему указали, чувствуя маузер, прижатый к лопаткам».

«Огромного и толстого»… Ну как в шолоховской «Судьбе человека», герой которой перевез через линию фронта как раз такого. «Ох, и толстый же был фашист! Маленький, пузатый, что в ширину, что в длину одинаковый, и в заду плечистый, как справная баба… На нем, я так определял, не менее трех пудов чистого жиру было».

Плененный Герчиком офицер оказался полковником, да еще при кортике. С этим кортиком связана другая история, важная для последующих событий.

«Кортик был длиною в 25 см и вложен в серебряные ножны, – с любовью вспоминает о нем Герчик. – Ручка была инкрустирована слоновой костью». Спустя какое-то время кортик, висевший на ремне у Герчика, приметил майор М. Не просто старший по званию, а будущий командир части, вскоре сменивший Спрогиса на этом посту. Так вот, он предложил подарить ему этот кортик. Но не тут-то было.

«Я сказал, что противник от Москвы отогнан и вряд ли этот кортик ему практически понадобится. Выражение, появившееся на лице М., не сулило ничего хорошего, но идти на попятную уже было поздно». Намек был понят – на то, что тот сидит в Москве, тогда как другие воюют в тылу врага.

Между прочим, схожую историю рассказывал мне отец, в годы войны связист, позже полковой разведчик. Командиру взвода Ряхину приглянулись принадлежавшие ему трофейные часы. «Ряхин подослал пару “делегатов”, которые начали меня уговаривать подарить часы командиру. Был бы я постарше и поумнее, я бы сразу их отдал, но тогда меня заела гордость, и я ответил: “Офицер, белая кость, пусть сам себе часы добудет”». С этого началась их взаимная с Ряхиным неприязнь, которая, как говорил отец, неминуемо должна была закончиться его гибелью. К счастью, по просьбе знакомого старшины его успели перевести в другое подразделение.

Отцовская история случилась в конце войны, когда трофейные часы украшали запястье едва ли не каждого солдата, а тут – ее начало, трофеи еще были редкостью. В ноябре 1941 года группа разведчика старшего лейтенанта Алексея Шевченко вернулась в советский тыл, и он вместе с политруком был принят Георгием Жуковым в штабе фронта в Перхушково, предъявив маршалу три вещевых мешка, набитых немецкими часами, Железными крестами и документами. Жуков сразу же наградил обоих орденами Ленина.

И еще одна история, случившаяся с Герчиком вскоре после этого рейда и тоже многое объясняющая в его характере. Было это на «ужине с горячительными напитками» в столовой части за день до следующего рейда. «Туда были приглашены участники группы и весь офицерский состав части… Я сидел с тремя офицерами за столом и вел непринужденный разговор, когда увидел, что пьяной развязной походкой к нашему столу приближается капитан штаба К… Вдруг я услышал, как заплетавшимся языком он произносит: “Ну-ка, жидяра, отодвинься, дай присесть”. Я не поверил своим ушам и решил, что, видимо, ослышался. Но прошло несколько секунд, и я снова услышал тираду того же К.: “Все вы, жиды, такие, считаете себя умнее нас”. Во мне все закипело, но я сдержался и, делая вид, что спокоен, сказал: “Я с тобой обо всем завтра потолкую, а сейчас по-хорошему убирайся, не то тебя вынесут”… Подмять этого героя, который фронта боялся больше, чем черт ладана, и отвести душу не составляло никакого труда, но я решил избежать скандала и добиться извинения».

Извинений он так и не дождался. К столу «подошел другой офицер и стал доказывать, что мое поведение унижает достоинство офицера, что я живу в советское время, когда мелкобуржуазные замашки оскорбительны для слуха, и что, подумаешь, какая беда в том, что К. назвал меня жидом». В свою очередь, Герчик поинтересовался, не желает ли он за К. принести свои извинения? Тот ответил, что в подобном случае повел бы себя точно так же. «Внезапный удар под ложечку, а затем под подбородок быстро отрезвил этого защитника национальной политики. Лежа на полу согнувшись в коленях, с вывернутой челюстью, он клялся, что я неправильно его понял. После этого я решил тем же способом проверить, может быть, К. я тоже неправильно понял. Но рассчитанный мною двойной удар не достиг цели. Занесенная мною рука кем-то сзади была перехвачена, и началась драка. … В ход были пущены табуретки, столы, любители острых ощущений стали выхватывать пистолеты, но мои ребята быстро успокоили противников, и битва, до прихода патруля, продолжалась врукопашную. В результате К. пришлось длительное время пролежать в госпитале с перебитыми ребрами и сломанной рукой».

Схожий эпизод, произошедший в партизанском отряде, описывает Овидий Горчаков в своем романе «Вне закона», который Василий Гроссман назвал «лучшей книгой о партизанском движении и вообще одной из лучших книг о войне».

«Еврейская морда! – злобно пропыхтел Гущин, отходя от комиссара… Нас поразило, что в этот раз комиссар смолчал. Он побледнел, по сумрачному лицу его пробежало выражение застарелой боли и обиды, но он ни слова не сказал, лишь быстро, внимательно оглядел лица остолбенелых партизан вокруг. Кое-кто злорадно ухмылялся, жаждал скандала, но таких было мало. Остальные сделали вид, что не слышали гнусных Васькиных слов».

Схожесть в том, что Герчик в своих воспоминаниях отмечает: «Никто из сидевших за столом не обратил никакого внимания на его (К.) выходку». А несхожесть – в различной на нее реакции. Комиссар, как мы помним, в отличие от героя этого повествования, промолчал.

На следующее утро Артур Спрогис устроил Герчику «основательный разнос и даже пригрозил суровым наказанием. К вечеру у него все перегорело, да и время было неподходящим для задержки нашей переброски в тыл».