«Понесенные нашей группой потери во время исполнения первого задания были восполнены студентами разных институтов в возрасте 17–19 лет, прибывшими по путевкам райкомов комсомола г. Москвы».

Не только студентами. Зою Космодемьянскую, ученицу 10-го класса 201-й московской школы, Спрогис зачислил не сразу, поначалу отказал. «Но Зоя оказалась настойчивой, – вспоминал он годы спустя. – Она осталась на ночь возле нашего кабинета… Вздохнул я и зачислил Космодемьянскую». Спрогис зачислил не сразу, поначалу отказал. «Зоя была слишком юной, хрупкой и… красивой, – вспоминал он годы спустя. – Представьте, – появляется такая в населенном пункте, занятом врагами. Естественно, у немцев сразу проснется интерес. В наши планы такое не входит. Но Зоя оказалась настойчивой. Она осталась на ночь возле нашего кабинета… Вздохнул я и зачислил Космодемьянскую».

Нашего кабинета… Спрогис делил кабинет с Александром Шелепиным, в ту пору заведующим военным отделом Московского горкома комсомола, в здании которого в Колпачном переулке заседала отборочная комиссия по набору комсомольцев-добровольцев. Между прочим, Шелепин, как и Герчик, был участником советско-финской войны, вернувшимся оттуда с отмороженными ногами.

По свидетельству принятого тогда же Овидия Горчакова, с ним беседовали Спрогис вместе с Шелепиным. 16-летний Овидий пришел в Москву из Казани пешком – взять билеты на поезд не мог, в столицу можно было въехать только по спецпропускам. На фронт по молодости его не брали, и он спешил из-за боязни, что война кончится до того, как его призовут.

«В октябрьском деньке, невысоком и мглистом, в Москве, окруженной немецкой подковой, товарищ Шелепин, ты был коммунистом со всей справедливостью нашей суровой». Так в своей поэме о Зое писала о нем Маргарита Алигер. После того как подвиг Зои стал широко известен, на Шелепина обратил внимание Сталин и в феврале 1942 года наградил орденом Красной Звезды, с чего начался его стремительный карьерный рост. Через несколько лет он возглавит комсомол страны, а при Хрущеве станет председателем КГБ, за что народ назовет его Железным Шуриком.

Спрогис старался отбирать к себе прежде всего спортсменов, значкистов «ГТО» и, понятно, «Ворошиловских стрелков» – оружие они знали, и это облегчало дело. Впрочем, отбор был не слишком строгим – из трех тысяч желающих в диверсанты зачислили две тысячи юношей и девушек, от шестнадцати до девятнадцати лет. На анкету не очень обращали внимание, хотя часть была секретная. Брали даже детей «врагов народа», как, например, Володю Пятницкого, сына одного из создателей Коминтерна Осипа Пятницкого. После ареста родителей его, тринадцатилетнего, отправили в колонию для малолетних преступников, а потом в детдом, после которого он был заброшен в тыл к немцам.

У Зои Космодемьянской с анкетными данными тоже было не слишком гладко, ведь она родилась в семье, относившейся к потомственному духовенству («Космодемьянская» – характерная церковная фамилия). Ее дед по отцу, священник, в августе 1918 года был зверски замучен красными (утоплен в пруду). По свидетельству Любови Космодемьянской, опубликованному уже в перестройку, в 1929 году семья бежала в Сибирь, спасаясь от доноса.

Пункт сбора принятых в часть добровольцев был возле кинотеатра «Колизей», где ныне театр «Современник». Они приходили туда в телогрейках и лыжных брюках, заправленных в сапоги, с чемоданчиками в руках или вещмешками за плечами. Обычно в полдень подъезжал грузовик, который вез их в Кунцево, в район «Зеленых дач». 15 октября туда прибыла первая группа – около сотни юношей и девушек. В этот день Гудериан рассматривал московские пригороды в полевой бинокль. «Прорыв германских танковых клиньев обнажил поразительную истину: дорога на Москву противнику была открыта», – констатирует Герчик.

На следующий день – 16 октября 1941 года в городе стоял запах гари от сжигаемых в панике трудов основоположников марксизма, Ленина и Сталина, служебных документов, а по шоссе Энтузиастов, мимо завода «Серп и молот», в одном из детсадов которого также готовили принятых в часть добровольцев, двигался поток машин чиновных беглецов. «Стараясь выбраться из тины, шли в полированной красе осатаневшие машины по всем незападным шоссе» (Наум Коржавин).

«16 числа утром я выхожу на улицу Горького, – вспоминал историк Георгий Мирский, – и вижу что-то совершенно непонятное: мчатся вереницы машин, – а тогда все служебные машины были черные “эмочки”, М1, все начальство ездило на “эмочках”, – одна за другой, и у всех на крышах привязаны какие-то чемоданы, узлы, мешки… Единственный день в моей жизни, когда не было никакой власти вообще, никакого начальства, ни милиции, ничего».

Журналист Николай Вержбицкий, автор мемуаров «Москва военная»: «16 октября 1941 г. войдет позорнейшей датой, датой трусости, растерянности и предательства в историю Москвы… Я просто глазам не мог поверить – ни одного милиционера, метро закрыто, радио не работает… Массовая паника, психоз. На площадь посмотреть Маяковского – это что-то было невероятное. Яблоку негде упасть, все сидят с мешками, с сумками. Радио молчит. Жителям никто не сообщал, что происходит».

Москву во многом спасла столичная молодежь, та, что собиралась по призыву комсомола у кинотеатра «Колизей», она стала живым щитом, заслонившим город.

По воспоминаниям Селиванова, «в октябре 1941 года все офицеры спецгруппы были отозваны из войск и… направлялись в Кунцево, где создавался оперативный диверсионный пункт. В период обороны Москвы командование Западного фронта и начальник разведотдела штаба фронта полковник Ильницкий поставили перед оперативным диверсионным пунктом задачу резко усилить диверсионную работу в тылу немецко-фашистских войск: производить взрывы и поджоги складов с оружием, боеприпасами, продовольствием; взрывать мосты, минировать дороги и портить их, разбрасывая металлические “ежи”; нападать на узлы связи и портить линии связи немецких войск; производить разведку районов сосредоточения немецких войск; нападать на мелкие группы немцев, одиночные машины и мотоциклы врага с целью захвата пленных…».

Всему этому добровольцев учили на даче в Кунцеве, которую, между прочим, можно было увидеть в недавнем блокбастере «Зоя». Правда, там прямо возле крыльца секретного подразделения разведки висит табличка: «Войсковая часть № 9903», чего, разумеется, быть никак не могло, да и номер этот ей присвоен позже.

Учили там по ускоренной программе – весь курс «диверсионных наук» занимал три-пять дней, включая обучение подрывному делу. Начинали с разборки и сборки пистолета, тренировались в метании гранат, вырабатывали навыки маскировки, осваивали основные приемы рукопашного боя.

Из Кунцева отправляли в поселок Жаворонки, где находилась база по переброске отрядов в тыл противника. Перед уходом за линию фронта диверсант получал стандартный набор: наган, бутылку водки и три бутылки с горючей смесью «КС» (состоявшей из бензина, керосина и лигроина и воспламенявшейся с помощью запала из серной кислоты, бертолетовой соли и сахарной пудры). Задание считалось выполненным, если группа уничтожила 5–7 автомашин и мотоциклов; разрушила 2–3 моста; сожгла 1–2 склада с горючим и ликвидировала до 15–20 офицеров и солдат противника.

18 октября 1941 года группа Герчика (12 человек) ушла на задание, которое на этот раз было вполне конкретным – взорвать нефтебазу в Уваровке, что в 25 километрах западнее Можайска.

«В группе Григория Герчика было три девушки: Лиза (Елизавета Беневская), Нина Жаровская и я, остальные – ребята», – вспоминала годы спустя Нина Цалит. Когда в Кооперативном институте, где она училась, объявили об эвакуации, решила: «Не поеду в Казахстан, я лучше пойду на войну, но … в военкомате не понравилась фамилия, и меня не взяли». А в диверсанты взяли. Как и ее сокурсницу и подругу, в будущем Героя Советского Союза Веру Волошину, ходившую на задание в одной группе с Зоей и повешенную немцами в тот же день в расположенной недалеко от Петрищево деревне Головково.

Считается, Вера была моделью для знаменитой «Девушки с веслом», поставленной в Центральном парке культуры и отдыха имени Горького и повторенной в десятках других довоенных парков. На самом деле Вера позировать Ивану Шадру никак не могла, в год создания скульптуры она еще училась в кемеровской школе.

Среди зачисленных в часть добрую половину составляли 17–19-летние девушки, чьи чувства описаны Юлией Друниной.

«Переход линии фронта у нас был на Бородинском поле, – вспоминал Герчик. – Бородинское поле было сильно закреплено нашими. Немцы бросили большое количество самолетов-бомбардировщиков и сильно бомбили этот участок оборонительной линии».

Группа Григория Герчика

«… На бойцах и пуговицы вроде чешуи тяжелых орденов. Не до ордена. Была бы Родина с ежедневными Бородино». Это – из стихотворения младшего лейтенанта Михаила Кульчицкого, с войны не вернувшегося. А это – «Отряд товарища Г. взорвал склад с боеприпасами, сжег нефтебазу, захватил штабную машину с гитлеровцами и штабными документами» – из сводки Совинформбюро.

Задание, поставленное перед группой, было выполнено – уваровская нефтебаза сожжена. Ночью по команде Герчика пятеро бойцов подползли с разных сторон к цистернам, по сигналу (крику ночной птицы) подожгли их и бросились в лес. Но этим не ограничились. «Первое задание я получил от командира отряда Герчика минировать большак, – вспоминал боец группы Семен Корнеенков. – Что мною и было выполнено, минировал большак в разных местах, на этих минах гитлеровские солдаты нашли себе могилу… Кроме того, мы постоянно охотились за штабными машинами».

Наградной лист Герчика Григория Яковлевича

Документы, захваченные в одной из таких машин, по воспоминаниям Корнеенкова, «были доставлены в штаб части, а офицер, который их вез, расстрелян, поскольку его нельзя было доставить. Он был тяжело ранен, а линию фронта нелегко перейти. После этого было дано задание произвести разведку и установить штаб немецкой комендатуры, захватить живьем немецкого коменданта с документами».

Штаб, как выяснилось, располагался в здании районной больницы. Как вспоминал другой участник операции Аркадий Винницкий, они «вошли в кабинет, прикрыли за собой двери, заставили коменданта поднять руки вверх, захватили с его стола бумаги. Обезоружили коменданта и пытались вывести его из помещения, но против комендатуры остановилась колонна автомашин с немецкими солдатами, и нам коменданта вывести не удалось, и мы послали его на тот свет». Такова жизнь диверсанта – приходилось действовать быстро, по обстоятельствам. Принимая в диверсанты, их спрашивали, способны ли они убивать. Милу Хотовицкую в том числе.

– Сможешь ли убить человека ножом, если встретишься с ним в лесу и это будет необходимо?

– Мне трудно сказать, здесь все свои, и я не смогу такого представить, но, если нужно будет для дела, наверное, смогу.

В наградном листе на Герчика от 15 декабря 1941 года упомянуто, что диверсионная группа под его командованием «расстреляла немецкого коменданта Земницкого и старшину Андреева (бывший кулак)». «Старшина» – так называлась должность главы волости (бургомистра), а то, что он еще и бывший кулак, возможно, добавлено составителями наградного листа для убедительности. Семен Корнеенков, рассказывая об этом рейде, упоминает о расстреле диверсантами «пропагандиста, который… расклеивал плакаты, в которых показывалось, как наши комиссары-солдаты сдаются немецким войскам».