Вернемся, однако, к Ковнеру. В течение сорока лет, с момента его освобождения из британской тюрьмы в Иерусалиме и до самой смерти в 1987 году Ковнер жил в кибуце Эйн-Ха-Хореш, на восток от Нетании, там и похоронен. Эта сельхозкоммуна была основана еще до войны членами «Хашомер Хацаир». Сионистская «Молодая гвардия» исходила из того, что освобождение еврейской молодежи может быть достигнуто не только посредством алии, но и жизни в кибуцах, с общностью имущества и равенством в труде и потреблении. Члены Эйн-ха-Хореш занимались земледелием на виноградниках и цитрусовых плантациях, выращивали коров, а еще в кибуце был завод по производству контейнеров из листовой стали.
До конца 1950-х годов Аба Ковнер полдня работал на винограднике, а затем садился писать. Позже работал три дня в неделю – то разнорабочим (прочищал канализацию), то на кухне. Раздавая еду в столовой Аба, как о нем пишут, помнил, что кто предпочитает, всегда ждал опаздывавших с работы. Когда ему поручили покраску стен, он предложил покрасить каждое здание в свой цвет, – однако его идея не получила одобрения. В свободное время проводил литературные вечера, учил детей кибуца рисовать. Любил петь, по воспоминаниям друзей, часто напевал еврейские и русские песни, «Землянку» любил. Еще они отмечали любовь Ковнера к хорошей еде, крепким напиткам и еврейским шуткам. Последние – с выражением лица, диаметрально противоположным печали, запечатленной на нем всякий раз, когда он появлялся на публике.
В течение тридцати лет Ковнер руководил организованной им же свадебной церемонией. В подготовку программы церемонии вовлекал всех кибуцников. Обычно свадьбы праздновались два раза в год, весной и летом, причем сразу нескольких пар, – брак одной пары был редкостью.
Сам Аба, насколько мне известно, свой брак с Виткой Кемпнер не регистрировал, хотя прожил с ней четыре десятилетия. Она была двумя годами младше, родом из западной Польши. В 1939 году, с началом войны, бежала из Варшавы, где изучала иудаику, и присоединилась к виленским товарищам. Когда она в 1951 году заболела туберкулезом и целый год провела в больнице в Кфар-Сабе, Ковнер сам готовил для нее и приносил ей еду два раза в неделю, добираясь туда и обратно на автобусе. Их сыну Михаилу с трех до пяти лет запрещали приближаться к матери, чтобы она его не заразила.
Аба Ковнер
… Заметной вехой в жизни Ковнера стало участие в создании Музея еврейской диаспоры на территории Тель-Авивского университета. Он разработал концепцию этого музея, с 1972 до 1978 года собирал и обрабатывал материалы, создавал план экспозиции, писал пояснения к экспонатам. Открывая шесть «ворот», посетители узнавали историю общин еврейской диаспоры на протяжении веков по всему миру. На тот момент музей считался одним из самых современных и инновационных музеев мира. Правда, шутили, что он вместе с другом, тоже выходцем из «Хашомер Хацаир», то есть социалистом-атеистом, Иешуагу Вайнбергом, построили синагогу. После десяти лет директорства Вайнберг уехал в Вашингтон, где в конце 1980-х годов руководил созданием Мемориального музея Холокоста, к концу прошлого века ставшего самым посещаемым историческим музеем мира.
«Ужасная трагедия была близка к тому, чтобы быть забытой, – комментировала его действия Дина Порат, – а если вы не накажете за одно преступление, получите другое».
«Мир смотрел бы на Израиль по-другому, если бы евреи умели мстить за свою кровь», – говорил Элиезер Лидовски, один из ковнеровских соратников. Так ли это? Если бы Израиль мстил за свою кровь, повлияло бы это на отношение к нему со стороны мира?
После событий 7 октября Израиль не декларировал мщение. И не уверен, было ли оно в его ответных мерах, принятых, между прочим, далеко не сразу. Скорее, в жертвах Газы виноваты все те же организаторы террора, выставившие впереди себя мирное население.
А что было бы, если бы ответили без опоздания, а не тянули бы и не меняли убийц на мертвых заложников? Об этом можно говорить только гипотетически, но, скорее всего, ничего бы не было, случилось бы то, что случилось – мир все равно стал бы на сторону погромщиков. Так, увы, было всегда.
«И все-таки существовал некий международный язык, некое политическое эсперанто, на котором в кризисных ситуациях можно было попытаться договориться и примирить противоречия, – пишет Фридрих Горенштейн в романе “Псалом”. – Этим международным языком был антисемитизм, и мифологическое начало этого языка было весьма уместно при логической путанице. Если в век мистики и ведьм он одурманивал сознание народа, то в материальный век, согласно потребностям времени, он сознание народа прояснял от путаниц и противоречий, то есть низводил все мировые сложности до простых понятий кухни и дворницкой».
Ковнер был убежден, что Холокост как историческое событие и страдания еврейского народа невозможно было сравнивать со страданиями какого-либо другого народа.
Мог ли он предположить, что после его ухода из жизни, уже в XXI веке дойдет до того, что Холокост присвоят себе антисемиты? Подавив свое по его поводу раздражение – мол, евреи на нем паразитируют, они придумают, как сделать так, чтобы в массовом сознании Холокост перестал быть трагедией еврейского народа и был приспособлен к нуждам всех обиженных и угнетенных, из числа которых сами евреи изгнаны, а на их место водворены этнические, религиозные и другие меньшинства…
Антисемитизм не руководствуется логикой и, понятно, далек от морали. Иначе как объяснить его всплеск в послевоенной Польше, где было убито 3 миллиона евреев, и это не остановило погромщиков в Кельце. На оккупированной территории СССР погибло около полутора миллионов евреев, что не помешало размаху бытового антисемитизма в послевоенные годы.
… Аба Ковнер умер в 1987 году, оставив огромное поэтическое наследие. Его первые стихи на иврите, напечатанные в газете «Ха-Арец» в 1943 году, поступили партизанской почтой. Позже он писал прозу о переломных моментах еврейской истории, положил начало многотомному проекту сбора и публикации еврейских народных песен на идише. Был председателем Союза писателей страны, лауреатом Государственной премии Израиля.
И все же первое, что приходит на ум при его имени, это, понятно, заговор мстителей и неудавшийся план возмездия за Холокост путем убийства нескольких миллионов немцев. И сразу становится за него как бы немного неудобно.
Правда, об этом не принято вспоминать. В 2009 году американский рок-н-ролльный панк Даниэль Кан выпустил альбом, на обложке которого поместил старое, черно-белое, выцветшее фото партизан Абы Ковнера на привале. Одна из песен альбома называется «Шесть миллионов немцев, или Накам», и в ней есть слова: «Если нет справедливости и закона для народа Израиля, то их отсутствие уравновешивается местью в его руках». Песня вызвала скандал и всеобщее осуждение.
… Постепенно выжившие евреи меньше стали говорить о мести, а если говорили, то совсем в ином ключе. «Наша месть – Государство Израиль», – говорили они. Их праздничный стол, окруженный двадцатью членами основанной ими семьи, говорили они, является их личной местью Гитлеру. И о том, что каждая Нобелевская премия, полученная евреем (20 процентов нобелевских лауреатов – евреи, хотя евреи составляют всего две десятых процента мирового населения), – это способ мести тем, кто считал евреев недочеловеками. «Мы выжили и нужны человечеству, и в этом наша месть нацистам». Местью все это, конечно, не назовешь, но некая справедливость в этом присутствовала.
Подвигом было и то, как Аба и его соратники смогли после всего пережитого вернуться к нормальной человеческой жизни. Будто перестали быть мстителями. Они и не были просто мстителями – они вершили возмездие.