Муэдзины оповещали о начале полуденной молитвы. Сальвадор Лонкар вышел из трамвая и пересек улицу, где размещались консульства. В этот час движение было особенно напряженным: в обе стороны ехали автомобили и экипажи, и республиканский агент с трудом от них уворачивался. День был погожий: на залитых солнцем верандах многочисленных кафе перед отелем «Пера-Палас», за вереницей такси, почти все водители которых были старыми русскими эмигрантами, посетители курили или читали газеты. Кое-кто был с дамой – нечто неслыханное еще несколько лет назад, до того как Кемаль Ататюрк начал модернизацию страны. Почти все были одеты по-европейски, и противились переменам только люди в возрасте или крестьяне, доставившие свой товар на рынки: мужчины носили красные фески, а женщины, блюдя мусульманский обычай, закрывали лица чадрой.

Антон Солёнов, поджидая его у дверей кафе «Фанараки», ел фисташки и, судя по всему, терял терпение. Он был в длинном пальто с каракулевым воротником и в шляпе, надвинутой на густые пшеничные брови. Судя по всему, он сидел здесь уже давно, потому что возле стакана и порожней бутылки пива выросла целая груда скорлупок. Не в его привычках было приходить на этот край Золотого Рога, покинув контору «Совфрахта» в Эюпе: без сомнения, его побудило к этому нечто важное и срочное, и нетрудно было угадать, что именно, – утром, за полчаса до его звонка, Лонкар получил шифровку от командования республиканского флота. И едва лишь он уселся, как русский, не здороваясь, но поглядев в обе стороны, чтобы проверить, нет ли посторонних ушей, подтвердил его догадку.

– Что вам известно о пароходе «Старый большевик»? – спросил он совсем не так, как при их последней встрече, а тоном озабоченным, холодным и едва ли не враждебным. Ни следа прежнего добродушного расположения.

– Что в Кикладах с ним случилось некое странное происшествие, – взвешивая каждое слово, ответил испанец.

Солёнов нетерпеливо отмахнулся:

– Это не просто происшествие! Это была торпедная атака.

– У меня более скудные сведения. – Лонкар жестом показал усатому официанту, устремившемуся было к нему с подносом, что в услугах его не нуждается. – Неопознанное судно приблизилось к нему с намерениями, которые выглядели враждебными… Причем дважды. Но ничего не добилось.

Солёнов прищелкнул языком и с сомнением покачал головой:

– Быть может, оно попыталось, но успеха не достигло.

– Не исключено. Какие-нибудь подробности известны?

– Больше никаких: это произошло на рассвете, было еще очень темно, и разглядеть удалось немного.

Повисло неловкое молчание. Лонкар, откинувшись на спинку стула, созерцал прохожих.

– Ответственность… – начал он.

– Сейчас не до ответственности! – сухо оборвал его русский. – В свое время установим, кто должен ее нести. Сейчас необходимо немедленно разобраться в том, что случилось. И главное – что еще может случиться. Вы рискуете значительными военными грузами, тогда как мы – советскими судами и экипажами.

– Не все же они ваши, товарищ Солёнов. Между вашими и нашими портами курсируют суда под флагами Испании и других государств.

Взгляд русского словно подморозило.

– Надеюсь, вы понимаете, что меня больше всего беспокоит советский флот. В отделе Икс встревожены.

Лонкар замолчал и задумался.

– Корсары в греческих водах? – заговорил он через минуту. – Странно это, потому что чересчур дерзко. Нападения обычно происходят дальше по маршруту, к западу от Мальты и в Сицилийском проливе, раньше, чем транспорты достигнут побережья Туниса, откуда пойдут под конвоем нашей эскадры.

– Да, создается такое впечатление, – сказал Солёнов. – Скоро будет подписан договор, который ограничит активность фашистских флотов. Может быть, это порождает у них нервозность и побуждает рисковать сильней.

Лонкар задумался. Впрочем, вариантов было немного.

– Это могла быть итальянская подводная лодка. Они ходят и дальше, и чаще других. Нам известно, что по крайней мере две состоят на службе у Франко.

Солёнов взял один из последних орешков, попытался расколоть скорлупу, однако не сумел. И, положив фисташку обратно в вазочку, принялся посасывать ноготь большого пальца.

– Для субмарины он шел слишком быстро, ну или так рассказывают люди со «Старого большевика». По их словам, это был легкий надводный корабль.

– Скоростной катер? – заинтересовался испанец, потому что в сообщении, полученном утром, об этом ничего не говорилось. – Германский? Не может этого быть. Не в этих водах.

Солёнов вздохнул и испытал на прочность другой орешек.

– Также не отмечено присутствия итальянских торпедных катеров в этой зоне, так далеко к востоку. – И с удовольствием положил ядрышко в рот. – Им не хватит запаса хода для операций в Эгейском море.

– И потом, в этом случае они бы сильно рисковали. Архипелаг находится в территориальных водах Греции. Скорее всего, это был катер таможенной службы, который удовольствовался тем, что опознал судно.

– У таможенников нет таких быстроходных катеров. А греческий флот располагает двумя торпедными катерами, но они стоят в Пирее у стенки… С «Большевика» попытались снестись с неизвестным судном, но ответа не получили.

– Странно все это.

– Скверно все это. Похоже, что была предпринята неудачная попытка атаковать взаправду или попугать…

– А зачем?

Они растерянно смотрели друг на друга. Солёнов постепенно смягчил свой жесткий требовательный тон и наконец скорчил добродушную гримасу:

– Понятия не имею, товарищ… И никто не знает.

Ему сейчас не позавидуешь, подумал Лонкар. В Испании проблемы и промахи тонут в хаосе сплетен, распрей, взаимных обвинений: коммунисты, социалисты, анархисты воспевают свои победы и отрицают провалы, обвиняют в них других и оправдывают своих, что бы те ни натворили, перекладывают ответственность друг на друга, разбавляют ее до тех пор, пока она не исчезает вовсе. А вот когда у тебя над головой висит дамоклов меч разнообразного советского начальства, начиная с отдела Икс и кончая Кремлем, это совсем иное дело. Тут, если поскользнешься на банановой кожуре, пеняй исключительно на себя. И путь тебе прямиком в Сибирь или к стенке.

– Я все же склоняюсь к версии с итальянцами, – заключил Лонкар. – Они уже несколько раз устраивали такое – правда, не в трехмильной зоне греческой юрисдикции и не в турецких территориальных водах.

– Таково и наше мнение, – кивнул русский.

– Огонь не открывали?

– Нет.

– И торпеду не пускали? Может быть, просто промазали?

Солёнов всплеснул руками:

– По крайней мере, на пароходе не заметили. Но говорю же: дело было на рассвете. В полутьме. Один матрос вроде бы видел пенный след перед килем, но никто из команды это подтвердить не может.

– Стало быть, это все же была неудавшаяся атака?

– Эта-то версия нас и тревожит. Если была одна, пусть неудавшаяся, то могут быть и другие.

Оба замолчали, потому что через два столика от них сел средних лет турок в пиджаке, при галстуке и с длинными янтарными четками в руке. Переглянувшись и дружно приняв решение, оба поднялись и направились к парку невдалеке.

– В ближайшие недели ожидается выход в море нескольких судов, – сказал Солёнов, когда они отошли подальше. – И все с важными грузами.

– Что мы можем предпринять?

Солёнов пожал плечами:

– Максимально усилить меры предосторожности. Предстоит покрыть тысячу девятьсот миль от Черного моря до Испании, а иных маршрутов практически нет; впрочем, постараемся предупредить капитанов и команды… А вам и вашим людям надлежит вести розыск в сферах, которые вас касаются. – Он устремил на Лонкара пронизывающий взгляд, смягчив его улыбкой более сердечной, нежели предыдущая. – Фашистские агенты в Стамбуле не могут не иметь отношения ни к чему из происходящего… – Он многозначительно помолчал. – А я знаю, что у вас надежные связи повсюду.

Знаю, что знаешь, подумал Лонкар. Однако что именно и в каком объеме, и мне неизвестно, и ты никогда прямо не скажешь. В нашем странном ремесле все двусмысленно.

– Освежу, – только и ответил он.

Солёнов заулыбался еще шире. И наконец-то приветливо. Убедительно. По-свойски.

– В последнюю нашу встречу, товарищ Лонкар, вы сказали, что фашисты стали больше интересоваться нашими черноморскими делами.

– Такое вот у меня создалось впечатление.

– И у меня. Думаю, пришло время его подтвердить… Через четыре дня из Севастополя выйдет «Кампонегро» и станет под погрузку в Констанце. – Он пытливо взглянул на собеседника. – Знаете, о каком судне я веду речь?

– Ну разумеется. Принадлежит государственной компании «Кампса». Пойдет в Картахену с тремя тысячами тонн бензина. Код отправки YZ–16. Судно маленькое и очень древнее.

– Точно! И может оказаться полезным, чтобы прощупать ситуацию.

– Понимаю… – сказал Лонкар.

Он даже слишком хорошо понял, о чем пойдет речь, и Солёнов не замедлил подтвердить:

– Поскольку оно идет под испанским флагом и везет не слишком важный груз, использовать его как подопытного кролика было бы, конечно, чересчур. – Он почесал бровь с делано рассеянным и невинным видом. – Но все же для пользы дела пусть пройдет тем же курсом, что и «Большевик».

Слово «чересчур» не понравилось Лонкару. «Для пользы дела» – еще меньше. А то, как произнес их Солёнов, – и подавно.

– Советского конвоя не будет?

– Только в Черном море. – Солёнов показал на Босфор, невидимый за домами и минаретами мечетей. – А оттуда пойдет, как все, на свой страх и риск.

– Но, насколько я знаю, YZ–16 выйдет после YZ–22…

– Конечно. Вы имеете в виду транспорт «Чапаев»?

– Идущий под советским флагом.

– Разумеется. – Солёнов вытащил из правого рукава платок и трубно высморкался. – Его выход в море по техническим причинам будет отложен на несколько дней.

Лонкар на миг забыл выдохнуть.

– И много их, технических?

– Как вы знаете, это важный рейс. «Чапаев» повезет танки и полевые орудия.

– Да, я знаю. Так что – возникли проблемы?

– Нет, конечно. Хотя Москва сообщила, что груз придет в Севастополь с задержкой… С небольшим опозданьицем.

Лонкар шумно выдохнул воздух:

– То есть вы посылаете «Кампонегро» вперед?

Солёнов остановился и, пряча платок в рукав, взглянул вперед, словно что-то меж деревьев на площади привлекло его внимание. Лицо его было бесстрастно. Постояв так, неподвижно и с отсутствующим видом, он очень медленно повернулся:

– Мы ведь давно с вами знакомы, не так ли, товарищ?

– Так.

– Вот и возьмите на себя этот труд. – Глаза у него снова оледенели. – В конце концов, это ваша война. Мы, само собой, помогаем. Советский народ свято верен долгу пролетарского интернационализма в борьбе с силами международного фашизма, но… наш торговый флот пока невелик. Еще раз – и настойчиво – скажу: это ваша война. Это относится и к конкретной ситуации.

Лонкар кивнул, смиряясь с неизбежным. Он достаточно знал русских и представителя «Совфрахта» в Стамбуле. В конце концов, пока что речь идет всего лишь о предчувствии. Ну пусть даже о какой-то зыбкой вероятности. Но ему очень не хотелось бы оказаться на борту «Кампонегро», когда танкер оставит позади Дарданеллы.

– Я проверил оставшиеся четыре торпеды, как и те две, которые мы погрузили на катер и выпустили, – сказал Ян Зингер. – Двигатели у всех в порядке, дистанция была введена верно. Контактные ребра взрывателей исправны. И если бы торпеды ударили в борт судна…

– То экипаж отозвался бы иначе, – невесело пошутил Хордан.

Он непринужденно сидел на рабочем столе в самом просторном бараке, служившем и складом, и чем-то вроде кают-компании. За спиной у него на деревянной панели были прикреплены две большие карты Эгейского моря. Перед ним на мешках с продуктами и ящиках сидели Зингер, Бомонт и Элеонас. Разбирали причины неудачных стрельб.

– Еще бы! – ответил Зингер. – Пусть даже торпеда не взорвется, долбанув в борт, это не останется незамеченным. – Он кивнул на англичанина, сидевшего рядом. – Но Бобби говорит, ничего не было.

– Ничего, – подтвердил тот, вынув сигарету изо рта. – О том, что подверглись нападению, не сообщали, помощи не просили… Лишь много позже судовой радист передал греческим властям: встретили судно, которое повело себя странно и поспешно скрылось. Те запросили подробности, но ответа не получили.

– Еще бы им не промолчать, – кивнул Хордан. – Пришлось бы сообщать место, характер груза и все остальное.

– Тем не менее, – добавил Бомонт, – через полчаса я перехватил еще несколько радиограмм. Передача длилась самое малое десять минут. Я записал все эти тире и точки, но прочесть не смог: передавали шифром. Так что не знаю, о чем шла речь и кому было адресовано.

– Без сомнения, сообщали своим о происшествии.

– Вероятно.

Хордан взглянул на Элеонаса:

– Совершенно ясно, что, если бы заметили торпеды, передали бы сообщение открытым текстом и немедленно. Сыграли бы тревогу. А? Как считаете, штурман?

Грек, молчавший до этой минуты, медленно почесал небритый подбородок. Он все делал так, словно каждое слово или движение требовали предварительного спокойного осмысления.

– Несомненно, – наконец вымолвил он. – Их световая морзянка, а потом радиограммы сводились к вопросу о том, что мы делаем. Речь шла о подозрительном маневре, но никак не о торпедной атаке.

Хордан снова обратился к торпедисту:

– Каково же ваше техническое заключение?

– Обе рыбы прошли мимо… – Зингер чуть помедлил в нерешительности. – Если позволите, я бы сказал, что они были неправильно нацелены.

– Я ведь сам попросил вас высказать свое мнение.

– Думаю, одна прошла мимо носа, вторая – мимо кормы, и на пароходе их даже не заметили, благо было еще довольно темно. Потому и не упомянули о них.

Хордан вздохнул с досадой:

– И это приводит нас к прибору управления огнем.

– Похоже на то… Напортачили в расчетах: неправильно оценили скорость цели или ввели неверный угол атаки.

Слово «напортачили» прозвучало с долей дерзкого вызова, и это было замечено всеми. Хордан оставался бесстрастен.

– Я мог напутать, – произнес он после неловкого молчания. – Или прибор мог быть плохо настроен.

Голландец слегка улыбнулся – первая версия доставила ему явное удовольствие.

– Бывает… Никто ведь мудрецом не рождается, а? Даже командиры.

Хордан погрузился в размышления. Во-первых, насколько неуместно будет сграбастать голландца за шкирку и выбросить его вон под зад коленом. Во-вторых, решив не поддаваться порыву – будет еще время все расставить по своим местам, – взглянул на часы, а потом на морские карты. Один из каиков, обследовавших проливы, должен сейчас находиться между мысом Николаос и обычным местом стоянки в маленькой бухте Гаврион, милях в пятнадцати от острова, где он заправляется горючим.

– Надо будет заново откалибровать прибор управления, – сказал он спокойно. – Так что займитесь этим, Зингер. Потому что ближе к вечеру мы проведем в море испытания.

– Ладно.

Хордана снова кольнуло раздражение.

– Что «ладно»?

И таким тяжелым взглядом впился в голландца, что тот растерянно заморгал:

– Есть откалибровать, сэр!

– «Каризия» находится неподалеку, и мы сможем использовать ее как условную цель.

Снаружи послышался металлический звон. Повар, стуча ложкой о сковороду, сообщал, что обед готов. Хордан слез со стола; все встали.

– Пора поесть. Ближе к вечеру, пока не стемнело, выйдем в море.

Все потянулись к выходу. Несколько человек шли от катера, а остальные были уже в дверях пакгауза, служившего иногда столовой. Хордан надел фуражку и взглянул на скалистый берег бухты, на котором виднелись развалины древней сторожевой башни.

– Кто в карауле?

– Албанец.

На берегу Сенобия, так называемая жена повара, терла мочалкой две большие медные кастрюли. Эта еще молодая гречанка всегда ходила в черном, а волосы заплетала в толстую косу. Сейчас она стояла перед деревянной бадьей, доверху наполненной морской водой. И когда наклонялась, между подолом юбки и чулками мелькали белые бедра.

Хордан выждал, когда Бомонт и штурман отойдут подальше, и тронул торпедиста за локоть:

– Зингер.

– Чего?

– Не «чего», а «я, сэр!».

Голландец насмешливо улыбнулся:

– Я, сэр.

Хордан понизил голос почти до шепота:

– Если еще раз позволите себе хамский тон, я оторву вам голову.

Он произнес это раздельно, монотонно, негромко. Но Зингер побледнел. Улыбку будто стерли с его лица.

– Не думаю, что… – начал он.

– Напрасно. Всегда лучше думать.

Зингер замер. Не моргая и, как рыба, выброшенная на берег, ловя ртом воздух.

– Угрожаете?

– Сэр, – спокойно подсказал Хордан.

– Вы мне угрожаете, сэр?

– Ну разумеется. Власть, которой я наделен, распространяется на вас.

– Мне кажется, что…

Он осекся. Хордан шагнул к нему, глядя в упор и сверху вниз. Он был почти на две головы выше торпедиста.

– Здесь не так, как на том корабле, с которого вы удрали. Отсюда можно уйти лишь двумя путями. Первый и более подходящий – нести службу исправно и дисциплинированно и соблюдать субординацию.

Голландец не спросил, каков второй путь.

– У меня, сэр, и в мыслях не было создавать проблемы…

– Рад слышать это. – Хордан показал на пакгауз. – Можете идти обедать.

Зингер, волоча ноги, удалился. Элеонас, пропустив вперед Бомонта, стоял в ожидании и смотрел, как голландец молча проходит мимо. Хордан медленно приблизился к штурману.

– Все в порядке, капетанье?

– Да.

– Какие-то, вижу, возникли…

– Нет. Никаких.

Они пошли дальше. Хордан в поисках новой темы для разговора взглянул на Сенобию, все еще драившую кастрюли на берегу. Показал на нее глазами:

– Что у нас по этой части?

Штурман, прежде чем ответить, сделал еще несколько шагов.

– Люди заперты здесь, неизвестно на какой срок… Пойти некуда, вино по порциям, крепкие напитки запрещены. Даже узо нет. Это все сильно повышает давление в котлах. Так что, как я уже говорил, не будет большой беды, если малость стравят.

– Вы…

Сверкнули зубы на загорелом лице бывшего контрабандиста.

– Не обижайте меня, не обо мне речь. Я свое место знаю. И должен подавать пример.

– Ну простите, – сказал Хордан. – Чушь спорол. Я и не думал…

– Знаю-знаю. Забудьте.

Шагая, они продолжали рассматривать кухарку.

– Тем не менее держите на привязи этого… мужа или кто он там. Присматривайте за ним. Стычек мне тут не надо.

Грек рассмеялся:

– Я сто лет знаю Апостолоса. Он прекрасный повар и к тому же человек дельный и трезвый.

– Ну так вот, доведите до его сведения, что при малейшей неувязке я первую пулю всажу ему в лоб, а вторую – его жене.

Элеонас замер. Они были уже у дверей пакгауза, и потому он понизил голос и спросил скорее задумчиво, чем удивленно:

– Вы правда это сделаете? Я не ослышался?

– Да нет, едва ли, – с напускным спокойствием пожал плечами Хордан. – Но предупреждение не помешает.

– Из принципа?

– Нет. Из револьвера.

Хордан вздохнул. Ненужный разговор. Утомительный. Он обвел взглядом пляж, скалы, бледно-голубое небо. Слишком велика ответственность. Его научили водить торпедный катер – не более того. Все прочее он вынужден придумывать на ходу. Ему случалось командовать людьми, иногда и в крайне опасных ситуациях, когда море превращалось в зримое воплощение гнева Господня. Но с таким он раньше не сталкивался.

– Мы на войне, штурман. А вы воюете. И вам за это платят.

Элеонас сморщил лоб, осмысляя услышанное.

– У войны свои законы, – подвел он итог этим размышлениям.

– Свои законы у всего на свете – у океанов, у жизни и даже у этого острова… Вы моряк и знаете, о чем я толкую.

Штурман кивнул и на минуту замкнулся в угрюмом молчании.

– Однажды я убил человека, – сказал он чуть погодя.

Хордан взглянул на него, удивляясь не самому поступку, который как раз был в порядке вещей – контрабандист ведет суровую жизнь в окружении суровых людей, – а признанию. Повисло молчание, длившееся до тех пор, пока штурман его не нарушил:

– Не застрелил, разумеется… Да и не из чего было, потому что при моей работе нехорошо будет, если власти найдут огнестрельное оружие. Ножом. Выдалась бурная ночка, мы сильно рисковали, турки-таможенники гнались по пятам, и тут один из наших дал слабину…

Хордан не отвечал. Элеонас взглянул в сторону моря.

– Выбор был такой: либо он молчит, либо все – в каталажку.

– Понимаю.

– Знаю, потому и рассказываю. Чтобы знали: я вас тоже понимаю. Убить человека непросто. Вообще непросто, а уж тем более тогда.

Они неподвижно стояли рядом.

– Вы ведь не всегда были военным моряком… Так ведь, капетанье Михалис?

– Так.

– Торговый флот, наверно, а?

– Он самый.

Грек удовлетворенно кивнул:

– Я многих в жизни повидал. И каждый на свой манер…

– Что?

– Морячит.

Мимо, опустив голову, прошла к пакгаузу Сенобия. Когда она скрылась внутри, Элеонас задумчиво уставился на тень у себя под ногами:

– Можно вам сказать кое-что личное?

– Разумеется.

– Это хорошо, что вы больше не ходите с револьвером.

Хордан только улыбнулся в ответ. Кобуру с «Уэбли» и патроны он теперь прятал в своей лачуге в сундучке вместе с шифровальным блокнотом и документами.

– Бобби Бомонт посоветовал, – признался он.

– Дай бог, чтобы это был добрый совет.

– Надеюсь.

– Диковинная птица этот англичанин.

– В высшей степени.

Элеонас чуть сдвинулся вправо – так, чтобы оказаться прямо перед Хорданом, и взглянул на него одновременно с любопытством и с подозрением. Потом с шутливым упреком наставил указательный палец:

– В самом деле, не надо его показывать… Я про револьвер.

– Почему вы это говорите? – удивился Хор-дан.

Грек снова начал скрести подбородок в седой щетине. И так сощурился, что меж век стали видны лишь щелочки базальтовых глаз.

– Мы уже несколько дней вместе, и люди за вами наблюдают. Особенно тогда ночью, когда стреляли торпедами.

Хордан скривился, как от горечи:

– Когда промазали, вы хотите сказать?

– Велика важность промазать, если всегда сможешь попробовать еще раз?.. Это именно то, что называется «морская удача»: сегодня выиграл, завтра продул. Но никто уже не усомнится в ваших дарованиях.

– Да почем вы знаете?

– Да уж знаю, поверьте. Я жизнь прожил среди таких людей.

– А о себе что скажете, штурман?

Элеонас вскинул обе руки в знак того, что все совершенно очевидно:

– При моем ремесле в конце концов узнаёшь людей не хуже, чем в море. Я в этом не сомневаюсь.

Хордан отвлекся от разговора, потому что с наблюдательного пункта на прибрежных скалах, где стоял часовой, донесся тройной свист. Он взглянул туда и увидел, как в бухту медленно входит моторка. Управлял ею старый слуга Кательоса.

– Крепко мы врезали фашистам под Гвадалахарой, – сказала Акрасия Калафель, просматривая газету.

Эти слова и особенно «мы» странновато звучали в устах этой пухлой, добродушной на вид пожилой дамы и противоречили кроткому – обманчиво-кроткому, подумал Лонкар, – выражению глаз, таких же ярко-зеленых, как у сестры, да и всему облику безобидной старой девы.

– И как еще крепко, – подхватила Либертад Калафель.

– Мадрид им не взять – кишка тонка, да? А ведь тщатся, лезут, сволочи.

– Весь народ взялся за оружие, чтобы дать отпор этому сброду.

– Дай-то бог.

Если бы не этот боевой обмен мнениями, вечер был бы таким же уютно-домашним и мирным, как всегда. После ужина – запеченной в духовке рыбы с помидорами и рисом, – вызвавшего у Лонкара слезы счастья, они пили кофе, сидя за столиком в комнате, примыкавшей к столовой: серебряные подносик и кофейник, фарфоровые чашки, вырезанные из журналов картинки по стенам, кресла и диван, покрытые вязаными накидками. Два кота дремали на ковре и еще три перед камином, неподалеку от окна, полузакрытого шторами. Ночь только что опустилась над Босфором, и на азиатском берегу можно было разглядеть лишь сверкавшие вдали разрозненные огни.

Акрасия отложила газету и достала из корзинки спицы и мотки красной, желтой и лиловой шерсти. Она уже несколько дней вязала шарф цветов Республики в подарок Лонкару, который, хоть и рассыпался в благодарностях, носить его не собирался ни при каких обстоятельствах.

– Говорят, перебиты и взяты в плен тысячи итальянцев, – вернулась она к прежней теме.

– Туда им и дорога, – ответила Либертад. – Нечего было лезть, куда не звали.

– Да нет, Либер, как же не звали? Франко и его убийцы очень даже звали.

Сухое, костлявое лицо старшей сестры вытянулось.

– Ну вот и получили по заслугам. Пусть-ка этот павлин Муссолини призадумается.

Младшая подняла глаза на Лонкара:

– Как считаешь, товарищ, Бильбао тоже даст им отпор?

Энергичным взмахом руки тот выразил уверенность в победе:

– Думаю, мы выстоим. Там ведь «железный пояс»[47].

– Не больно-то я доверяю этим баскам, – с сомнением покачала головой Акрасия. – У них даже попы в армии.

– Но ведь они же республиканцы?!

– Лишь в той степени, которая им годится, дорогая моя.

Лонкар взглянул на часы: оставалось десять минут до сеанса связи, назначенного ровно на девять.

– Милые сеньоры, меня призывает борьба за счастье народное. – Он потушил сигарету и поднялся. – Так что позвольте…

Сестры закивали. Любое упоминание о долге перед народом переполняло их благоговением.

– Конечно, товарищ. Не задерживайся ради нас.

– Если кофе остался, потом выпью еще чашечку, и послушаем радио.

– Да-да, конечно. Скоро начнется «Турандот»… Ждем тебя. Ступай, занимайся своими делами.

В сопровождении одного из котов, который сперва потянулся на ковре, а потом последовал за ним, не отставая, Лонкар поднялся на второй этаж, снял чехол с приемника и проверил, все ли в порядке. Благо до передачи оставалось еще пять минут, остановился перед шахматным столиком и, не присаживаясь, взглянул на положение фигур в неоконченной партии с неведомым соперником, служившим на узле связи в Сьюдад-Линеале. Наилучшим решением показалось ему переместить коня на третье поле ферзевого слона, на что противник, вероятно, ответит пешкой-ладьей, к чему Лонкар был готов. Он поглядел на кота тигровой расцветки, который не без опаски смотрел на него:

– Ну а ты бы как сыграл, Мисифус?

Ответа не последовало. Радиотелеграф запищал, и с бобины стала выползать лента, испещренная тире и точками. Завершив прием, Лонкар выстучал ответ и добавил после небольшого раздумья: «C3AD». Потом выключил прибор, открыл шифроблокнот и принялся раскодировать сообщение, меж тем как кот, пристроившись у стола, глядел на него так, словно понимал.

Расследовать инцидент проливе кафирефс предмет возможной активности кораблей всей видимости фашистского флота соблюдать предельную осторожность сообщать подробно любых угрожающих признаках

Внизу сестры включили радио: из лестничного пролета доносился баритон, по-итальянски рассказывавший, что персидский принц, не выдержав испытания, устроенного ему принцессой Турандот, собирается умереть. Откинувшись на спинку стула, Лонкар прикурил сигарету и перечел депешу из Главного морского штаба Республики. Потом развернулся на стуле, глубоко затянулся и выпустил облако дыма прямо в мордочку кота, но тот не отпрянул, а остался невозмутим – лишь напряг хвост и взъерошил шерсть на выгнутой спине.

Вот бы всем нам такое хладнокровие, подумал Лонкар.

Пришла пора этой твари Пепе Ордовасу развязать язык.

– Очень любезно было с вашей стороны, – сказал Пантелис Кательос, – принять наше приглашение.

Они говорили по-гречески и время от времени переходили на английский. Барон сидел во главе стола, имея по правую руку испанского моряка, а по левую – Лену. И спиной к свету, что позволяло ему, оставаясь в полутьме, отчетливо видеть лица жены и гостя. Ничего случайного в такой рассадке не было.

– В самом деле, это очень любезно, – повторил он.

Служанка подала второе блюдо – запеченную ногу ягненка с майораном и перцами – и удалилась. Аккуратно действуя серебряными ножом и вилкой, барон отрезал крохотный кусочек, положил его в рот и удовлетворенно кивнул. Ирини готовила превосходно.

– Это я благодарен вам за приглашение, – сказал Хордан.

Кательос, прикоснувшись салфеткой к губам, покачал головой:

– В каком-то смысле вы – наш гость. Равно как и ваши спутники, но мы не можем принять всех.

И, заметив, что гость смотрит на Лену, тотчас отвел глаза.

– На самом деле официально… – начал было Хордан.

– Ах, полноте, – перебил барон. – Ничего тут нет официального и вносит отрадное разнообразие в нашу монотонную жизнь. Кроме того, со времен Гомера не бывало еще, чтобы гостя, пришедшего в греческий дом, не сажали за стол. – Он улыбнулся как сообщник. – Ну а отплатит гость тем, что расскажет свою историю.

Хордан чуть заметно улыбнулся:

– Сожалею, что свою рассказать не могу.

– Пусть это вас не беспокоит, капитан… – Кательос взглянул на него с притворным простодушием и перевел взгляд на жену, – Тозер, не так ли? Хотя, кажется, на берегу к вам обращаются «капитан Михалис».

– Да, – спокойно ответил испанец.

– Ну, часть вашей истории мы можем вообразить. Это даже придаст ей пикантности. – Он снова взглянул на жену. – Не так ли, дорогая?

Она ответила лишь взглядом, беглым и безразличным. С той минуты, как гость постучал в дверь, Лена едва проронила несколько слов – лишенные любезности и тепла ритуальные формулы вежливости. К обеду она сменила свои обычные свитеры и мужского фасона брюки на платье, которое очень нравилось Кательосу, – простая, белая креповая robe de jour[48], уже немного вышедшая из моды.

Барон скользнул кончиком пальца вдоль ножки винного бокала богемского стекла – из двадцати четырех осталось лишь одиннадцать – и посмотрел на Хордана. Как человек светский, пусть даже давно не бывавший в свете, он владел искусством направлять разговор в нужную сторону.

– Надеюсь, вы отдадите должное этому «Кло Сент Юн» урожая двадцать пятого года.

Хордан улыбнулся: неожиданный проблеск белых зубов между русыми усами и бородой и спокойный взгляд голубых глаз весьма к нему располагали.

– Мне очень нравится.

– Спасибо на добром слове.

Барон с интересом рассматривал гостя, похожего на рослого белокурого викинга, который сбился с пути и оказался в чужих ему теплых морях. Рабочие брюки, свежая сорочка под пиджаком. Недавно подстриженная борода, зачесанные назад волосы, разделенные высоким пробором. Очевидно, что к обеду он принарядился как мог, хотя возможностей для этого на другом конце острова было немного.

– В погребе есть еще бутылки две… Уверяю вас, в этом доме швейцарских вин не бывало. – Барон улыбнулся с учтивым отвращением. – Наш, а вернее сказать, мой мир постепенно тает.

Гость сделал глоток: он воздержан в питье и умерен в еде, отметил барон. Похоже, он ни к тому, ни к другому не питает страсти, если вообще знает, что это такое.

– Вы не покидаете остров?

– Очень редко, – ответил барон. – Последний раз это было три месяца назад, когда я ездил в Афины, и только потому, что меня пригласили обсудить ваше здесь возможное пребывание.

Он ограничился этой фразой, умолчав об остальном – о том, как увидел тонущий в январской дымке Пирей, как сел в автомобиль, ожидавший его в порту, как гулко отдавались его шаги в коридорах президентского дворца, как по другую сторону стола, заваленного донесениями тайной полиции, а среди них на видном месте – и о нем самом, бароне Кательосе, играли отблески настольной лампы в стеклах очков Иоанниса Метаксаса, говорившего: друг мой, друг старый и верный… как я завидую жизни, которую ты ведешь… обращаюсь к тебе с просьбой, и ты не можешь мне в ней отказать… итальянцы и немцы давят на меня, а ты способен ослабить этот пресс… и так далее. Официально никто ничего не разрешит и не допустит, но даже король, с которым я консультировался, согласен. И кстати, он просил передать тебе привет.

– И я очень благодарен, что вы разрешили нам обосноваться здесь, – сказал испанец.

– О-о, бога ради… Как вы понимаете, я сделал это не ради вас. И даже не ради вашей страны.

– У моего мужа есть обязательства, – сообщила Лена.

Кательос взглянул на нее с интересом. До этой минуты она хранила молчание, однако он умел различать его виды и оттенки: ни одна из женщин, которых он знавал, не владела этим искусством в таком совершенстве.

– Куда же без них, – согласился он. – Моя жена права. Эти обязательства не чрезмерны и потому выполнимы.

С этими словами он положил нож и вилку на тарелку, откинулся на спинку стула и сунул руку в карман пиджака. Он оценивал настоящее и угадывал будущее, предчувствуя, как к прежней злобе прибавится новая – извращенная, смутная и почти сладостная. И привычно узнавал все ее приметы и признаки.

– Ваши люди удобно устроены, капитан?

– Вполне.

– Надеюсь, повар, которого я вам прислал, дело свое знает.

– Прекрасно знает.

Барон дотронулся до кусочка хлеба на тарелке:

– Как вам этот хлеб?

– Замечательный.

– Он из ржаной муки, без добавления дрожжей. Испечен прямо на огне. По местной традиции: чувствуете, какой приятный вкус дыма и земли? Быстро сохнет и хорошо хранится. Советую угостить ваших людей… Могу распорядиться, чтобы вам доставили пару мешков муки – у нас ее в переизбытке.

– Нет, не нужно. Благодарю вас.

Появилась Ирини, чтобы убрать тарелки и сервировать десерт – бисквит в ликере, – который ели в молчании. Он был сладкий, вкусный и пах турецкими ароматами. Кательос, доев, снова обратился к гостю:

– Это жена придумала позвать вас на обед.

Лена резко вскинула голову:

– Вовсе нет.

Кательос улыбнулся снисходительно и терпеливо:

– Не верьте ей или верьте не вполне. Уверяю вас – идея пришла в голову ей. Я же ограничился тем, что поддержал.

Лена нетерпеливо дернула рукой. Десертная ложечка звякнула о край тарелки.

– Он тщеславится тем, что читает мои мысли, – суховато сказала она, обращаясь к гостю.

– Более того, наводит ее на них, – шутливым тоном ответил барон. – Я почти пятнадцать лет наблюдаю за ней вблизи, а на этом расстоянии кое-чему поневоле научишься.

Испанец, соблюдая этикет, оперся о стол одними запястьями.

– Не сочтите за нескромность… А как вы познакомились?

Барон оценил эту попытку смягчить ситуацию. Это можно было расценить как признак хорошего воспитания, а можно – как осторожность. Говорить о них, а не о себе. Вопреки своему грубоватому облику, капитан Тозер – или как там его зовут на самом деле – умеет вести разговор на деликатную тему или вовремя и тактично ее сменить. И расположение барона к нему поднялось на несколько пунктов.

– Не сочту. В Париже, пятнадцать лет назад. К тому времени она уже года два была моделью у Пату. Знаете этот модный дом?

– Смутно. Я далек от мира моды и даже картинки в журналах смотрю редко.

– На эскизах этого кутюрье – он скончался в прошлом году – наряд как бы льнет к фигуре той, кто будет его носить. В отношении Лены попадание было в яблочко. Удивительным зрелищем было уже то, как она спускалась по лестнице, и немедленно вызвало у меня интерес.

– Я же несколько дней помедлила, – со смутной улыбкой ответила она после почти театральной паузы.

Барон отметил, что это была ее первая улыбка за весь день.

– Неделю… Сопротивлялась до Биаррица.

Испанец повернулся к Лене, продолжавшей улыбаться все так же, задумчиво и отчужденно. На нее это не похоже, подумал барон. Давно уже она так себя не вела. И тут, словно сорвавшись с невидимой узды, она заговорила, не сдерживаясь и поражая мужа:

– Он был элегантен и обольстителен: мужчина из породы тех, кто знает, что рулетка делает каждый час от тридцати семи до шестидесяти оборотов.. Он позвал меня с собой, и я пошла. Я видела, как он проиграл сто пятьдесят тысяч франков и глазом не моргнул. И в тот же вечер, выходя из казино без сантима в кармане, он объяснился… Какая женщина устояла бы?

Все это она произнесла, ни разу не взглянув на Кательоса, как будто его здесь и не было. А он вдруг понял, что пора вмешаться. И снова взять под контроль застольную беседу.

– Вот как было, – сказал он легкомысленным тоном. – Мы отправились в путь на моем «бентли-блю-лейбл», а весь багаж уместился в два чемодана. И тут я обнаружил, что ничего на свете нет элегантней длинноногой женщины в костюме коричневых и бежевых тонов, сидящей в открытом автомобиле. Таким манером я приехал в Монте-Карло положить деньги на счет в моем банке, а вечером она впервые выиграла в казино. И там мы поженились.

Он сделал рассчитанную меланхолическую паузу, как бы предоставляя слово Лене. Однако она не проронила ни слова. Опершись локтем о стол, а подбородком о ладонь, она слушала его с холодным вниманием.

– Никогда не хранил верность богам и женщинам, – сказал барон, заполняя паузу, – пока не познакомился с ней.

– «Хранил верность» следует понимать как риторический оборот, – уточнила Лена.

Кательос заметил, что испанец заерзал на стуле, хотя до этого сидел спокойно. У него были сильные, крупные руки, и барону нетрудно было вообразить, как они станут ласкать тело его жены.

– Скажите, капитан, читали ли вы в последнее время кого-нибудь из ваших соотечественников? Вы вообще любите читать?

Хордан то ли в самом деле, то ли сделал вид, что задумался:

– Чтение, конечно, незаменимо, когда надо убить время в плаванье. Но я не могу сказать, что это мое любимое занятие.

– И напрасно, напрасно, дорогой друг. Есть достоинства, которыми обладают лишь книги… Вполне естественно, что последний носитель рыцарства – это ваш соотечественник Дон Кихот, который благодаря прочитанному сам себя выдумал.

Барон почувствовал, что гостю становится не по себе, а затянувшееся молчание жены выглядит вызывающе, однако он умел сглаживать протокольные неловкости такого рода. И в жизни ему часто приходилось это делать. А потому он предложил кофе пить не в столовой, а в садовой беседке.

– «Единственное настоящее искушение – это женщина. За исключением искусства, за вычетом философии нет ничего, кроме женщины»[49]. – Он с интересом взглянул на испанца, вставая из-за стола. – Это не мои слова. Я цитирую. Вы согласны с этим?

– Не знаю… – Моряк окинул его ничего не выражающим взглядом. – Возможно.

Они спустились на террасу, выходившую в небольшой сад с почти сожженными солнцем цветами, сели в тени на плетеные стулья вокруг столика, где стояли мраморный ларчик с табаком и хрустальная пепельница. Служанка на изящном подносе подала пожелтевшие от времени льняные салфетки и сваренный по-гречески кофе, очень густой и темный, и Лена, дав ему немного отстояться, наполнила чашки. Здесь, под открытым небом, заметней стали серебряные нити в ее очень коротко остриженных волосах и ярче заблестела золотая цепочка, обвивавшая щиколотку.

Ноги турецкой шлюхи, снова подумал барон. И вздрогнул, когда смутное, безрадостное вожделение внезапно пронзило его как иглой.

– Когда мы познакомились, – спокойно сказал он гостю, – ее звали Елена Николаевна Меншикова.

– А теперь Лена Кательос, – бесстрастно сообщила она, разлив кофе по чашечкам. – Трижды в жизни сменить имя и фамилию – ничего особенного по нашим-то временам.

Кофе все еще был слишком горячим. Барон достал из кармана трубку и принялся набивать ее табаком. И еще продолжал свое занятие, когда услышал голос жены:

– Вы женаты, капитан?

– Да.

– И дети есть?

– Сын.

– Война в Испании не угрожает им?

– Сейчас они вне опасности.

Кательос набил трубку и поднял голову:

– Не Господь даровал нам социального монстра в виде традиционной семьи – это порождение христианства. – Он искоса, мимолетно глянул на Лену. – В любом случае женщине нужен ребенок, ибо она может использовать его как средство обороны и нападения… Но, возможно, в такие смутные времена мудрее не обзаводиться детьми. Трудно с ребенком на руках убегать из горящей Трои, не так ли? А сейчас, кажется, все запылает.

Он чиркнул спичкой и принялся сосредоточенно раскуривать трубку, стараясь, чтобы огонек охватил табак равномерно. И, выпустив первое облачко дыма, добавил:

– Άγονος называется это по-гречески. Непроизводительный, не оставляющий потомства.

Пососав трубку, он взглянул на испанца сквозь сизую завесу дыма:

– А вы, мне кажется, человек неразговорчивый.

– Может, и так.

– Знаете театр в Эпидавре?

– Нет.

– Там можно говорить, не повышая голоса. Акустика так хороша, что каждое слово разносится по всему амфитеатру.

Между двумя затяжками барон сделал точно выверенную и нужную паузу.

– Моей жене нравятся молчаливые мужчины, – добавил он безразличным тоном. – Я стараюсь по мере возможности потрафить ее вкусу… Но сегодня благодаря вам отвожу душу.

– Слова очень редко улучшают мир, – вдруг произнесла Лена. – Чаще они его портят.

Барон остался невозмутим, будто не слыша ее:

– Мы не спрашиваем о том, какая миссия на вас возложена. И о политике говорить не будем, чтобы не ставить вас в неловкое положение. Но сомнению не подлежит, что коммунизм ныне представляет собой огромную опасность. Моя жена знает это не понаслышке. – Он медленно обернулся к ней, как будто лишь сию минуту заметил ее присутствие. – Не так ли, дорогая?

Лена молча кивнула, а Кательос снова обратился к гостю:

– Ее семья бежала от большевиков. Отец вел в Петербурге торговлю кожами и мехами. И потерял все.

– В самом деле?

– Естественно.

– И потому Париж?..

– Да, – ответила она.

– Этот сброд надо остановить, друг мой, – вмешался барон. – Раньше миром правили те, кто был наделен силой и богатством, и это мироустройство было несовершенно, но сейчас к власти рвутся обиженные: сперва в России, сейчас в Испании. Потом придет черед Греции и всей Европы. К счастью, Германия и Италия стараются…

Он осекся на полуслове, потому что сам осознал смехотворность своих слов. Вокруг пустых чашек вилась оса, и Кательосу понравилось, что гость даже не попытался отогнать ее, хотя она была совсем близко. Да, без сомнения, самообладанию этого моряка можно позавидовать. Подлинный стоик.

– Не верьте ни единому его слову, – сказала Лена. – Потому что на самом деле ему это совершенно безразлично. И говорит он так исключительно из вежливости, поскольку вы воюете с красными. И сам не верит тому, что говорит. Какая бы участь ни ждала этот остров, он примет ее безропотно. И спокойно будет ждать, пока судьба не повернется туда, откуда удобно уничтожить все, что осталось от его мира.

– Ладно-ладно, – возразил барон. – Слово «театр» происходит от греческого θεάομαι, что значит делать видимым, созерцать, смотреть. И я, в сущности, человек, который смотрит. – И непринужденно добавил по-французски, обращаясь к ней на «вы»: – Mais vous exagérez peut-être, ma chère[50].

Лена ответила, не глядя на него и не сводя внимательных глаз с гостя:

– Нисколько я не преувеличиваю… Мой муж столь хладнокровен, потому что убежден: невозможно сохранить то, что разваливается на глазах. Он пассивный эгоист: оглядываясь по сторонам, он не видит ничего, что хотел бы сберечь.

– А вы?

Барон, которому этот вопрос показался дерзким, стал наблюдать за испанцем с особым вниманием. И почувствовал интересные возможности, скрытые под внешней простоватостью, которая теперь показалась ему наигранной. В конце концов, этот человек с наружностью викинга был моряком, а в море все видится простым и ясным лишь тому, кто проводит там недельный отпуск.

– А я нет, – ответила она почти резко. – Я не существую.

На этот раз испанец был сбит с толку. Кательос счел, что будет уместно вернуть разговор на нейтральную почву или, по крайней мере, сделать его не столь интимным. Он вытащил трубку изо рта.

– Что касается меня, то поймите: я родился в прошлом веке. Один из моих дедов сражался с Наполеоном… Я с трудом переношу нравы и обычаи нынешней странной эпохи. И не приемлю то, что Европа отринула свою миссию быть светочем высшей цивилизации, некогда озарявшим весь мир.

Испанец без возражений принял новый курс, которым пошел разговор.

– И поэтому вы живете на острове? – учтиво осведомился он.

– И поэтому он заживо похоронил здесь себя и меня, – прежним тоном ответила Лена.

Испанец замялся, не зная, что на это сказать. Барон с извращенным удовлетворением растянул губы в улыбку, приличествующую обстоятельствам, и обратился к жене:

– Никто тебя не принуждает оставаться здесь, дорогая.

– Это так.

– У пирса стоит твоя ненаглядная моторка, и до Сироса недалеко…

– И это так. Все так.

– Она плавает до Сироса и обратно, когда хочет, – пояснил барон. – На том острове тоже имеется наш фамильный дом. Привозит мне книги и пластинки, выписанные из Афин.

В этот миг Лена издала краткий отрывистый смешок, столь хорошо известный барону. Потом допила свой кофе, подняла крышку мраморной коробки и, оглядев сигареты так придирчиво, словно они отличались друг от друга, выбрала одну.

– Терпеть не могу, когда у женщины на шее след от жемчужного колье, которое уже продано. А я таких дам знавала… Ты хочешь, чтобы и я этим кончила?

– Ради бога, дорогая. Разумеется, не хочу. – Кательос подался вперед и дал ей огня. – Кроме того, у тебя давно уже кожа истой гречанки – бронзовая, позлащенная морем и солнцем. И жемчуга тебе не нужны.

– Быть может, мне нужно, чтобы они снова стали нужны.

Оса вилась теперь у колена Кательоса. Он прихлопнул ее стремительным ударом салфетки – сработали давние рефлексы фехтовальщика – и снова невозмутимо принялся за трубку.

– А знаете, капитан?.. В прошлой жизни, когда я бродил по цивилизованным местам, я покупал многих мужчин и женщин, и имею в виду не только их тела. Мужчин я никогда не вожделел, в женщинах никогда не нуждался: они приходили сами, думая, что на этом аукционе я заплачу дороже всех.

– Он и меня так купил, – сказала Лена; глаза ее погасли. – Он оказался самым щедрым.

Стало очевидно, что гость, оказавшись под перекрестным огнем, испытывает неловкость. Барон, заметив, как тот бросил взгляд на часы, пришел ему на помощь:

– Вы, капитан, выглядите совершеннейшим чужестранцем. И тем не менее…

Это помогло, и в течение нескольких минут они обсуждали наружность гостя, его рост, и стать, и свободное владение греческим языком. А также и то, о каких чертах характера можно судить по внешним признакам.

– Да-да, – заключил Кательос. – По виду вы очень подходите для определенного рода деятельности. И ваше спокойствие не напускное.

Испанец неопределенно развел руками:

– Я с самой ранней юности ходил в море на рыболовных шхунах и мотоботах, я взрослел в окружении людей, которые воспринимали меня как своего. Полагаю, это помогло мне усвоить верный взгляд на вещи и научило правильно вести себя.

– То есть выработало некую стоическую покорность судьбе? – рискнул осведомиться барон.

– А кроме того, здоровую неуверенность.

– Недоверие, вы хотите сказать?

– Нет-нет… Я сказал именно то, что хотел сказать: здоровую неуверенность.

Барон покосился на жену, молча слушавшую гостя:

– А-а, понимаю. Если постоянно думать о том, что покажет барометр, о рифах, о перемене ветра и прочем, едва ли заснешь.

– Да, нечто подобное.

– На наших островах, когда задувает мельтеми[51], бытует поговорка: «С бабой и норд-остом совладать непросто».

– В Испании тоже. На всем Средиземноморье.

– Елена Троянская и тому подобное.

– Да, пожалуй.

– Женщина, дорогой Ватсон.

Испанец смешался, не узнав отсылку:

– Может быть.

– Мы, мужчины, в силу своей суетности считаем себя любовниками или палачами, меж тем как мы всего лишь свидетели.

– Может быть.

– Уверяю вас, что так оно и есть.

Пришло время прощаться, и гость поднялся не раньше и не позже, чем предписывали приличия. Несомненно, подумал барон, это человек воспитанный. Он предложил, чтобы старик Стамос доставил его на другой конец острова по морю, на моторке, но Хордан сказал, что предпочитает дойти пешком.

– Я вас провожу немного, – сказала Лена.

– Спасибо. Не затрудняйтесь.

– Я хочу подышать воздухом.

Барон воззрился на нее с пытливым интересом натуралиста. Слово «удивление» здесь явно не подошло бы.

– Сомневаюсь, моя дорогая, что наш гость может заблудиться. Остров из конца в конец пересекает одна-единственная дорога, и капитан по ней уже ходил.

– Я провожу, – настойчиво повторила она. – Только переоденусь, и мы пойдем.

Мужчины остались на ногах, глядя друг на друга.

– Вы любите охоту? – осведомился барон.

– Не очень.

– Жаль. Потому что на острове много кроликов. Они забираются в наш огородик и пожирают овощи. Я иногда совмещаю прогулку с отстрелом, хотя жене это не нравится. – Он сделал паузу, претендующую на многозначительность. – Мы с Леной не всегда совпадаем во мнениях.

Попыхивая трубкой, он не сводил с гостя глаз и ждал ответа, однако испанец хранил бесстрастное молчание. Объективно оценив его габариты, барон вынужден был признать, что таких, как он, лучше не задирать. Таким либо уступают дорогу, либо всаживают пулю, прежде чем они двинутся на тебя. Тут должна выручить реакция старого фехтовальщика.

– Я бы с удовольствием прислал несколько тушек вам и вашим людям.

Испанец наконец улыбнулся:

– Надобности нет.

– Да уж конечно… У вас есть оружие?

– Нет.

– Если придет охота пострелять, одолжу вам ружьецо. У меня есть «сёрдэй» и отличная «параскета» – ваша, так сказать, соотечественница.

Они по-прежнему стояли, глядя в глаза друг другу. Миг спустя Кательос, постучав трубкой о стену, вытряс пепел. Забавно, подумал он. Забавно, хоть и приправлено едкой горечью.

– Вы знаете, что на этих островах мужчины носят черную ленту на шляпе?

– Нет, не знал. Именно черную?

– Да.

– Есть какая-нибудь особая причина?

– Траур.

– По кому?

– По усопшим друзьям и родственникам и по врагам, которых еще предстоит убить.

Испанец медленно кивнул, будто наконец-то понял. Смастерив любезную улыбку, Кательос решил срезать путь:

– Убить, защищая родину, убить от ненависти к турку или к соседу, убить от любви или из ревности… Со времен «Илиады» и до наших дней у нас, греков, всегда найдется, за что убить.