Первая партия осталась за Сальвадором Лонкаром, игравшим черными, а вторая – за Пепе Ордовасом, которому достались белые.

– Матч красных и националистов окончился вничью, – глумливо сообщил он.

Покуда чернокожий официант Шиколата убирал шахматную доску и вносил кальяны, мадам Азийаде, никогда не терявшая бдительности, прислала подходящую компанию: две скромно державшиеся армянки, из одежды сохранившие на себе лишь самое необходимое, молча сидели на диване и ждали, когда на них обратят внимание. Одна, рослая и пышнотелая, с табачного цвета кожей, была здешним ветераном, а другую, маленькую и хрупкую, совсем юную девицу лет пятнадцати-шестнадцати, Лонкар видел впервые.

Он набрал в рот и выпустил клуб ароматного дыма – табак с гашишем – и покосился на Ордоваса. Тот рассматривал женщин с таким сосредоточенным выражением своей хориной мордочки, словно никак не мог решить, на ком же остановить выбор.

– Что там происходит в Эгейском море, Пепе?

Ордовас, еще погруженный в размышления, ответил не сразу. Когда же обернулся к Лонкару, вид у него был такой же, как в ту минуту, когда протянутая к доске рука замирала в воздухе, прежде чем решиться и передвинуть фигуру.

– Не знаю, старина, о чем ты, – сказал он наконец.

– Прекрасно знаешь.

– Богом клянусь, что нет.

Лонкар, в этот миг выпускавший очередное облачко дыма, рассмеялся и поперхнулся.

– Ты не веруешь в Бога, потому что отъявленный фашист. И, значит, клятвам твоим грош цена.

Лисье личико стало непроницаемым, маленькие плутоватые глаза сощурились.

– Лучше ты мне расскажи, что там, по-твоему, происходит, – наконец вымолвил Ордовас. – И тогда я смогу ответить, знаю или нет.

– Кто там рыщет-охотится – немцы или итальянцы?

– Так далеко забираются?

– Да. За много миль от своих обычных угодий.

– Не знаю, не верю. – Ордовас изобразил на лице раздумье. – Впрочем, все может быть.

– Вы что же, намереваетесь распространить боевые действия на эти воды?

Глаза франкиста подернулись пеленой предосторожности.

– Мне это неизвестно, – сказал он негромко.

– Однако в последнее время ты постоянно заводишь разговор на эту тему…

– Послушай, я делаю свою работу. Как ты – свою.

– Я не прошу тебя изливать мне душу, Пепе… Просто просвети меня немножко. Наведи на след, понимаешь?

Ордовас трижды глубоко вздохнул. Потом взглянул на девиц в углу и вздохнул еще трижды.

– Я всего лишь знаю – или полагаю, будто знаю, – что возник определенный интерес.

– Интерес?

– Да. И это все, что я могу тебе сообщить.

– Ну, это я знаю без тебя.

Посасывая мундштуки кальянов, они неотрывно глядели друг на друга в безмолвном сообщничестве. Ты знаешь, что я знаю, чтó мы оба знаем, читал каждый в глазах другого.

– Ты как-то раз упомянул, что на тебя сильно давят, мм? – Лонкар нарушил молчание первым.

– Было такое.

– Ну так вот, теперь давят на меня. И точно по тому же вопросу.

– По какому именно?

– Это ты мне скажи по какому.

– А что твои русские товарищи?

– Они тоже с меня не слезают.

– А почему сейчас больше, чем прежде?

– Я же говорю, сейчас там, внизу, что-то происходит… Такое впечатление, что все взялись удить рыбку в одной и той же заводи, только на разные крючки. И не сомневаюсь, что тебе об этом известно больше, чем мне.

– Ошибаешься.

– Может быть, все в совокупности тебе и неизвестно, однако ты можешь подкинуть сведения, которые мне пригодятся.

Ордовас высунул кончик язык между зубов и тотчас спрятал.

– А что мне за это будет?

– Все в свое время, паренек…

Ордовас снова поглядел на женщин, но было очевидно, что теперь ему не до них. Потом стал шарить глазами по салону – по зеркалам в бархатных рамах, по коврам, по окнам в золоченых переплетах.

– На следующей неделе в Стамбул приедет чешский коммивояжер, – сказал он наконец. – Некто Зборенций. Остановится в «Пера-Паласе»…

Лонкар сморщился:

– Какие отношение это имеет к тому, о чем я тебя спрашиваю?

– Никакого. Но видишь ли, он… Ну, словом, он представляет некоторую ценность.

– Послушай-ка, Пепе…

– Слушаю.

– В данный момент ценностью его я могу подтереться.

– Ну и зря. Уверяю тебя, этот чех…

– Да пошел ты со своим чехом. Мы сейчас толкуем о другом. Чего ты мне голову-то морочишь? Не на такого напал.

– Предоставь мне что-нибудь, и тогда посмотрим.

Лонкар задумался. Дым, дошедший до легких, как-то удивительно прояснил мысли. Лонкар задержал его и медленно выпустил.

– Даешь слово?

– Бери, – кивнул Ордовас. – В меру сил и возможностей.

– Честное слово фашиста или твое собственное?

– Да твою же мать… Мое, конечно! Собственное, личное, передаче не подлежащее.

Лонкар все еще пребывал в сомнениях. Но в конце концов, решил он, можно будет убить двух зайцев. Он помнил последний разговор с Антоном Солёновым о нефтеналивном YZ–16 в качестве приманки. Переведя на язык шахмат, затею можно было бы назвать «гамбит танкера». Три тысячи тонн бензина и древний пароход – для Республики чувствительная потеря, но – если благодаря этому удастся идентифицировать злоумышленников – не напрасная жертва.

– Через два-три дня через Босфор пройдет некое судно.

– Мне это нравится, старина! – Глазки Ордоваса вспыхнули алчностью. – Мне это очень нравится. Что еще?

– Больше ничего.

– Дурака из меня не делай.

– Повторяю: больше ничего.

– «Товарищ»?

Лонкар не избавился от сомнений.

– Ниэт, – сказал он по-русски. – Эспаньольский.

– Характер груза? Порты выхода и назначения?

– Не знаю, но при входе в греческие воды поднимет французский флаг.

– И что дальше?

– А дальше дело за тобой, Пепе. Крутись. – Он удовлетворенно помолчал.

Ордовас задумался над полученными сведениями. И потом очень медленно кивнул:

– Скажу тебе кое-что… Только не думай, что изреку абсолютную истину… Согласен на это?

– Согласен.

– Я просто что-то нюхом чую… Не больше.

– Ну, давай, давай, не томи. Выкладывай.

– И вот я чую, что будет устроен тарарам.

– Какой тарарам?

– Большой.

– На островах?

– Да.

– Едва ли, – сказал Лонкар. – В территориальных водах Греции?

– Плевать им на это. Они торопятся, хотят успеть, пока не подписали новый договор о контроле под гарантии англичан и французов. И есть у меня такое ощущение, что кое-кому эта трехмильная зона – тьфу и растереть.

– Кому? Немцам?

– Вряд ли. Слишком далеко.

– Итальянцам?

Ордовас плутовато прижмурил глаз:

– Слишком близко.

– Субмарины или надводные корабли?

– Понятия не имею. Но полагаю, что скорее все же субмарины, свои или предоставленные. Потому что боевые корабли, идущие под флагом и все такое, – это уж совсем откровенное бесстыдство… А подводные лодки давно шастают в других зонах Средиземноморья, так что вопрос лишь в том, чтобы подобраться поближе.

Лонкар наморщил лоб, размышляя. И ногтем пригладил усы.

– О быстроходных катерах не приходилось слышать?

– Я вообще ни о чем конкретно не слышал… – Ордовас уклончиво повел рукой. – Я стамбульская пешка: информация в основном поступает наверх и очень редко спускается ко мне. Я рассказываю тебе то, что могу предположить, а не то, что знаю.

Прозвучало это довольно искренно, но Лонкар все же продолжал настаивать:

– А что ты можешь мне сказать о…

Но Ордовас замотал головой и вскинул руку:

– Конец первого действия, паренек! Знаешь турецкую поговорку: «Кто всю правду выкладывает, того из десяти деревень выгоняют». Антракт! Будем рады видеть вас в нашем баре.

По его знаку женщины поспешили на зов. Он алчно посмотрел на свою избранницу, которая с профессиональной непринужденностью уселась к нему на колени. Большие, густо подведенные глаза, грудь, готовая перелиться за вырез платья, крутые бедра. Это телесное изобилие забавно контрастировало с щуплостью ее кавалера.

– Как говорится, хоть не резва кобыла, а взяться за что – было, – сказал тот.

Вторая, молоденькая девица стояла перед Лонкаром, ожидая указаний, но тому после разговора с Ордовасом было не до нее. Он поднялся, собираясь уйти, а девица, словно опасаясь, что ею пренебрегут, уцепилась за него.

– Нон укходить, эфенди, – сказала она на смеси турецкого и ломаного французского. – Же те ферэ счаслиф[52].

Тело у нее было нежное и горячее, кожа белая, что-то азиатское в разрезе глаз, личико же казалось бы ангельским, не порть его деланая порочная улыбка, будто намертво приклеенная к накрашенным губам. Опасная девочка, подумал Лонкар: в таких влюбляются простодушные военные и моряки, мечтая возродить их к достойной жизни, а те хладнокровно – по собственной природе или по наущению хозяев (мадам Азиайде получает, надо думать, изрядные барыши на этой малютке) – и добросовестно опустошают их карманы.

– Как тебя зовут, крошка?

– Ылдыз.

– Отложим до другого раза, ладно?

Она обняла его, не давая сдвинуться с места, запрокинула голову, чтобы видеть его лицо, словно он был единственным мужчиной на свете, и потом скользнула умелыми пальчиками в надлежащее место, пресекая поползновение уйти. Ордовас из-за плеча своей подружки скорчил ему рожу:

– Не робей, старина, жизнь коротка. «Кто о страхе заводит речи? Добрый доктор всегда излечит».

Лонкар вздохнул. В донесении, которое надо было отослать в Мадрид, не содержалось ничего такого, что не могло бы подождать часика два. И, не противясь нежно-медлительной ручке Ылдыз, грациозной, как юная лань, он вдруг вспомнил о сестрах Калафель: должно быть, сейчас они в окружении котов вяжут, слушая радио, или читают Реклю и Кропоткина.

Легкий бриз задувал с севера. В этой части острова дорога шла почти полого, петляя меж сухих кустов и стволов мертвых деревьев там и сям. Кое-где с пригорков виднелось море.

– Пейзаж не из самых красивых на свете, – заметила Лена Кательос. – Без вида на море вообще было бы ужасно. Да и было в течение долгого времени.

Хордан слушал, не замедляя шагов. Время от времени по морской привычке поглядывал на север, где сквозь раздерганные крупные тучи с наветренной стороны проглядывало небо. Снятый пиджак он перекинул через плечо. Козырек низко надвинутой фуражки спасал глаза от блеска солнечных лучей, скользивших по белым и серым камням. Солнце медленно ползло к горизонту, и две тени удлинялись.

– Остров Спящей Женщины, – сказала Лена. – Он был так назван три тысячи лет назад и некогда был местом ссылки и заключения… Вы слышали об этом?

– Ваш муж как-то упоминал.

– Император Август сослал сюда поэта Овидия после того, как он провел сколько-то времени на берегах Черного моря, там, где ныне Констанца… – Она огляделась вокруг и с сомнением спросила: – Вы читали Овидия?

– Нет, – с полнейшей естественностью ответил он.

– Он хороший поэт, ну или муж меня в этом убедил. Когда мы познакомились, я мало читала… – Со странной улыбкой она качнула головой. – А вы?

– Я мало читаю.

– Я вас не об этом спросила.

– Я моряк.

– Не вполне обычный моряк, мне кажется, – заметила она, несколько секунд вглядываясь в него. – Я бы сказала, нечто вроде корсара или пирата. Хорошо звучит, не правда ли? Моряк, который вот-вот преступит закон.

Хордан пожал плечами, как бы примиряясь со своей участью:

– Корсары тем отличаются от пиратов, что получают государственный патент. Но у меня-то нет никакого патента.

– Вы как будто сожалеете об этом. Разве так важно быть законопослушным? Вам это идет, прекрасно вяжется с вашей внешностью и повадками. Скажите мне, почему ваша миссия…

– Я не могу говорить с вами об этом, госпожа Кательос, – прервал ее Хордан.

– Зовите меня просто Лена.

– Лена.

– Вот так лучше. А с мужем моим можете?

– Лишь чуточку больше.

Она чуть поджала губы, обдумывая его слова.

– Наверно, это разумно… Доверять незнакомой женщине секреты – все равно что дать оружие в руки ребенку. Бог знает, что он с ним сделает.

Они молча прошли еще несколько шагов. Слышался лишь монотонный треск цикад. Женщина наклонила голову и, казалось, разглядывала две тени, вместе движущиеся по дороге.

– Я антикоммунистка, как и мой муж, – неожиданно сказала она. – По рождению я русская и ненавижу большевиков. Впрочем, правильней будет сказать – «ненавидела».

– А сейчас уже нет? – удивился Хордан.

– То ли мир изменился, то ли я сама. Порою мне кажется, что за вычетом личных драм кое-какие исторические потрясения идут на пользу.

На невысоком пригорке слева от дороги стояло ореховое дерево. Лена остановилась и показала на него:

– Это единственное оставшееся на острове. Есть еще десяток олив – в основном возле дома, но орех один. Последний. Видите почки? Оно цветет ежегодно, и я срезаю ветку с белыми цветами, приношу в спальню, они стоят несколько дней, а потом опадают, засыпают стол лепестками.

Хордан невольно засмотрелся на ее вытянутую руку – длинную, тонкую, с кроваво-красным маникюром. Ладонь была изрезана линиями гуще, чем это бывает обычно. Перехватив его взгляд, Лена улыбнулась как-то по-особенному, отстраненно и рассеянно. Потом провела рукой по коротко стриженным волосам, густо припорошенным сединой.

Они двинулись дальше, и Хордан счел необходимым или обязательным заполнить словами очередную томительную паузу:

– Когда вы покинули Россию?

– После революции, как и многие… Мы жили в Петербурге, на Миллионной улице. Моего первого мужа – он был офицером – убили в ночь на двадцать пятое октября, в Зимнем дворце, а отца арестовали, и дальнейшая его судьба неизвестна. Мы с матерью бежали в Будапешт, а оттуда перебрались в Париж. – Она с неожиданным любопытством взглянула на него: – А вы где были двадцать пятого октября девятьсот семнадцатого?

Он, чуть помедлив с ответом, все же решил, что не выдаст никакой военной тайны:

– Я был два месяца в море.

– В столь юном возрасте? О боже… Вы же были тогда совсем ребенком?

– Мне было четырнадцать лет. Учеба меня не привлекала, вот я и завербовался помощником кока.

– Подумать только, как рано вы сделались искателем приключений. И когда же вы поступили на военный флот?

– Когда в Испании началась война.

Он заметил, что Лена смотрит на него с обновленным любопытством. Вот она сделала несколько шагов, приоткрыв рот, словно собираясь что-то сказать, но нарушила молчание лишь после паузы:

– В Париже я влюбилась во второй раз в жизни.

Хордан не сразу нашелся с ответом. И последовало неловкое молчание.

– В барона, я полагаю? – все же спросил он чуть погодя.

Лена покачала головой. Нет. Пантелис Кательос появился позже. Ее второй мужчина – она особенно отчетливо выделила это слово – тоже был русским эмигрантом, запойным картежником и пьяницей. Их роман длился всего несколько месяцев: больше она не выдержала.

– К этому времени мы с матерью уже близко познакомились с нищетой – съемная конура за пятнадцать франков, железная кровать, выщербленное биде, жуткие, засиженные мухами обои.

Она замолчала, и Хордан снова не нашелся что сказать.

– Мне вас очень жаль, – пробормотал он наконец.

Она с показным безразличием передернула плечами:

– Я познала нищету и унижение, что рано или поздно происходит со многими, но сумела уцелеть, потому что хватило здравого смысла принимать это, как прочие правила игры, и уживаться с этим.

Он на ходу внимательно рассматривал ее краем глаза – длинные ноги, ровная поступь, тонкое, но не худосочное тело, угадывавшееся под мешковатой майкой и матросскими штанами. Даже в таком обличье она сохраняет элегантность, подумал он. И каждое движение выверенно-точное, как у матерого хищника, вышедшего на охоту. А самообладание почти обескураживало.

– Как вы начали работать моделью?

– Мать умерла от тифа, я зарабатывала на жизнь чем придется… – Тут она сделала почти незаметную паузу. – Однажды, когда я сидела на террасе кафе «Дом» и соображала, хватит ли у меня в кармане денег на чашку кофе, к моему столику подошел очень элегантный господин и чрезвычайно любезно осведомился, не думала ли я о карьере манекенщицы. Его звали Жан Пату.

Они одолели длинный подъем и остановились перевести дыхание. Оттуда было видно море и зеленовато-серые пятна далеких островов. Из зарослей выскочил и тотчас юркнул назад кролик.

– Мой муж на них охотится. – Тень пробежала по ее лицу. – Мне это не нравится.

– Да, он говорил.

– Что стреляет кроликов?

– Что вам это не нравится.

– В самом деле? – Она заморгала удивленно. – Он вам сказал, что я это терпеть не могу? Какая странная откровенность. Забавно, что он это сделал.

Хордан видел, как она чуть наклонила голову, всматриваясь в море.

– Или не забавно.

После этих слов она устремила на него взгляд непроницаемый и внимательный:

– Полагаю, что вы внушаете доверие вопреки тому, зачем вы оказались здесь. Ваш вид, я хочу сказать. Эти ваши невинные голубые глаза… Вы в самом деле так простодушны?

– Никогда не пытался узнать, каков я.

Она, судя по всему, оценила ответ.

– Вы сказали, что не слишком начитанны, но вот романы Джозефа Конрада знаете?

– Случалось кое-что перелистать в плаванье.

– «Лорд Джим»?

– Да, это. Прочел, потому что там про море и моряков.

Она оценивающе оглядела Хордана сверху донизу, снова задержав взгляд на его лице.

– Я помню Джима. Ну то есть как он выглядел. Всегда представляла его себе рослым и крепким, вот вроде вас, только без бороды.

Двинулись дальше. На вершине следующего холма высилась древняя тюрьма – выщербленные и кое-где обвалившиеся стены, серый камень, обломки кирпичей. На окнах еще остались заржавленные решетки, и за ними сквозь перекрытия проглядывало небо.

– Вы сказали, что женаты.

– Сказал.

– И счастливы в браке?

Хордан промолчал и снова взглянул на горизонт. Лена, выждав немного, поняла, что ответа не получит. И показала на синюю поверхность воды, окружавшую остров:

– Из этой пены морской появилась на свет Афродита… Вы во время своих плаваний видели ее обнаженной?

– Никогда, – рассеянно улыбнулся Хордан. – Даже одетой не видел.

– А в портах? Ведь моряки…

– И там тоже не видел.

– А сирен? – Разговор, судя по всему, забавлял ее. – Сирен не встречали?

– Ни разу.

Было не до сирен, подумал Хордан. В первые годы – тяжкий труд среди простых, здоровых мужчин, которые покорно противостояли ударам волн и судьбы, а когда выходили на берег и земля в буквальном смысле переставала уходить из-под ног, сжигали в краткие часы забвения тяготы прошлых и неопределенность новых, скорых мытарств. А по прошествии какого-то времени, уяснив для себя, чего он в жизни хочет, а чего нет, начал ученье в подвесной матросской койке, на полубаке или в дешевых припортовых гостиничках, где готовился к экзаменам по тригонометрии, премудростям размещения грузов и маневрирования, судового оборудования, астрономии, английского языка, зубрил ответы на вопросы, задаваемые синклитом суровых капитанов с пятью золотыми нашивками на обшлагах тужурок: помощник кока Мигель, матрос Хордан, курсант мореходного училища Мигель Хордан, штурман Мигель Хордан Кириазис, корсар – это слово заставило его усмехнуться – Мигель Тозер, или капетаньос Михалис. И взглянул на собственную ладонь: он тоже кое-что повидал в жизни.

Лена Кательос меж тем остановилась и разглядывала синюю гладь. Хордан вспомнил ее слова об Афродите, выходящей из моря, и представил, что не богиня, а эта женщина появляется из прибрежной пены, увлажняющей ее бедра и живот. Давно у меня не было женщины, подумал он. Много времени минуло – и какого времени.

– Вы боитесь моря? – спросила она.

– Как и всякий, кто с ним знаком.

Она стояла неподвижно, и на лице ее не отражалось ничего, кроме безразличия.

– Иногда мне снится, что я тону и мир смыкается над моей головой… А я погружаюсь во что-то вроде ртути – одновременно и жидкое, и плотное. В штиль вода в море становится похожа на нее.

– Тем не менее, – возразил Хордан, – вы гоняете на своей моторке.

Женщина медленно кивнула:

– Да… По большей части на Сирос.

– Но вы ведь только что сказали, что боитесь утонуть.

– Я не сказала, что боюсь.

– А-а…

– Риск в обмен на свободу, – вздохнула она. – Всему своя цена.

– Разве вы не свободны на этом острове?

– Не очень.

– Зачем же остаетесь здесь?

Он увидел, как губы ее медленно сложились в улыбку, дерзкую и жестокую.

– Недурное место для постижения мира.

С этими словами она вдруг закинула голову, словно хотела определить, высоко ли солнце.

– Мне пора возвращаться, капитан. – Она показала на дорогу. – Ваша база вон там, за скалами. Метров пятьсот.

И, резко повернувшись, сошла с дороги. Хордан, сбитый с толку, смотрел ей вслед. Шагах в семи-восьми она вдруг остановилась:

– Вы знаете, почему остров называется так, как называется: с моря он похож на женщину, которая спит или притворяется спящей… Но я вас уверяю: это название неточно. Правильней было бы сказать «остров Мертвой Женщины».

Сидя на террасе, Пантелис Кательос принялся за вторую чашку кофе. Потом осторожно, чтобы не оставить царапин, провел мелкозернистым наждаком по клинку сабли, убирая маленькое пятно ржавчины, появившееся возле клейма. Увлеченный коллекционер, он без труда определял марку, модель, место и время изготовления каждого экземпляра. Вот этот клинок был откован в Бирмингеме, в оружейной мастерской Осборна между 1796 и 1810 годами. Красивая сабля с широким изогнутым лезвием состояла на вооружении британской легкой кавалерии в эпоху Наполеоновских войн.

Он услышал донесшийся из сада шум и насторожился. Может быть, проводив Хордана, это возвращается Лена? Но нет – между олив, кипарисов и фиг ковылял старик Стамос в соломенной шляпе на голове и с корзиной в руке, а потому барон вновь взялся за саблю. Отчистив клинок, он клочком ваты натер его тем же воском, какой применял для кожаных переплетов книг своей библиотеки. Потом тряпочкой удалил его и, полюбовавшись на клинок, блестевший под солнечными лучами, вложил его в ножны, а вслед за тем поднялся и вошел в дом, чтобы отнести оружие на прежнее место – между французским кирасирским палашом модели «XIII год Республики» и драгунской саблей, изготовленной в 1801 году. Ему нравилось держать все три клинка рядом, потому что и сами они, и люди, чьи руки некогда сжимали их эфесы, быть может, по прихоти судьбы пересекались в одном и том же бою.

Барон направился в библиотеку. Всякий раз при входе туда у него возникало ощущение, будто он отринул чье-то чужое прошлое и обрел свое истинное настоящее; что с этого бастиона он сможет взирать на прошлое без тревоги и чрезмерной печали. Ничего случайного тут не было – все так и было задумано: по контрасту с прочими покоями родового замка, полного антикварных вещей, он поставил в этой комнате мебель из стали, кожи и стекла и письменный стол скандинавского дизайна, оборудовал камин в модернистском стиле и полностью отказался от всяческих украшений – книги не в счет, – кроме фотографий в рамках, развешенных в самом дальнем углу.

Он взял трубку и, не набивая ее табаком, принялся посасывать мундштук. Потом уселся в кресло и окинул равнодушным взглядом книгу, лежавшую на столике, – «Замогильные записки» Шатобриана, заложенные в том месте, где открывал ее в последний раз, багажной квитанцией отеля «Виттория» в Сорренто:

Легко быть покорным, терпеливым, любезным, безмятежным, когда ты ничем не дорожишь, когда все наводит на тебя скуку, когда и несчастье, и счастье ты встречаешь обиженным и обидным: «Ну и что?»[53]

Барон подумал о ней, о Лене. О том, что в эту минуту она прогуливается с испанским моряком, и о том, хорошо ли он сам знает и верно ли угадывает статус своей супруги. Он наблюдал за ней, силой воображения высвечивая те многочисленные темные углы ее жизни, которых становилось все больше, – ее парижское прошлое, ее нынешнее бытие на этом острове, ее эскапады на Сиросе, ее неверное будущее, и при этом сам испытывал диковинное головокружение, опасную и смутную тягу. Нечто похожее на то, как вопреки разуму и здравому смыслу одновременно и влечет, и страшит пропасть.

Барон уже давно понял, что с этим ничего нельзя поделать. Душевные его ресурсы были исчерпаны, а умственные приманки потеряли действенность, причем до такой степени, что Лена откровенно презирала их и провоцировала его не столько по убеждению, сколько от дерзости. Разом открыв для себя – вот ведь парадокс – и безмолвное одобрение мужа, и его извращенное соучастие в этой игре, и стыд, который он испытывал.

Он открыл книгу и попробовал сосредоточиться на чтении, но безуспешно. Едва одолев две страницы, он снова отложил ее, придавил трубкой, уперся затылком в подголовник и закрыл глаза. И стал думать о том, как его жена идет сейчас по острову рядом с этим испанцем. Наверняка молчалива, по обыкновению, потому что произносимые ею слова мало что значили. И никак не помогали разгадать ее. И в самом деле, ни одна из женщин, которых он знавал, не наделена была таким даром молчать, как Лена, а в последние годы он научился обращать главное внимание на не произнесенное ею – слушать то, что скрывали ее слова и что являло ее молчание. И с почти научным интересом изучать этот темный, губительный инстинкт, свойственный женщинам, которые любят или разлюбили.

Когда он открыл глаза, она стояла на пороге библиотеки. И давно ли – барон не знал.

– Как прогулялись? – спросил он непринужденно.

– Хорошо.

– Этот корсар – или как его следует называть? – производит приятное впечатление.

– Да.

– Оказался человек воспитанный… Когда мне говорили про него, я не ожидал такого.

Он задержал на ней взгляд еще на несколько мгновений, рассматривая женщину в дверном проеме, как портрет в раме, – женщину все еще стройную и изящную, несмотря на ущерб, нанесенный неумолимым временем, и одетую более чем небрежно: этот затрапезный стиль она теперь предпочитала всем прочим, ибо, как сама однажды обмолвилась, только вульгарная женщина рабски следует моде. Барон меланхолически припомнил, как она приковывала к себе взгляды сколько-то лет назад, когда входила в ресторан или пересекала вестибюль какого-нибудь отеля – «Даниэли», «Адлона» или «Савоя» – с раскованной естественностью той, кто привык появляться на подиумах, которые предоставлял ей взыскательный мир.

Лена все так же неподвижно стояла на пороге.

– Ирини спрашивает, что приготовить на ужин, – произнесла она. – Какие пожелания?

– Что-нибудь легкое, мы слишком плотно едим. Суп какой-нибудь – и все на этом… Ты что предпочитаешь?

– Я не буду ужинать здесь. – Она сделала паузу, не выражавшую ничего. – На Сирос поеду.

Кательос ответил не сразу. Бесстрастно принял сообщение к сведению. Как в прошлый раз. Как всегда.

– На всю ночь? – наконец спросил он.

– Не знаю.

Теперь молчание продлилось дольше. Он устало махнул рукой и поднялся:

– Скажу Стамосу, чтобы приготовил тебе «Крис-Крафт».

– Я уже распорядилась.

– Ты должна…

– Я сама знаю, что я должна.

Они замерли друг напротив друга. Угадывая мысли друг друга. Барон почувствовал, как пронзило его извращенное желание. До чего же все это нелепо. До чего безнадежно и смутно.

– Этому испанцу будет на что посмотреть?

Она взглянула на него со спокойным и бесконечным презрением:

– Перестань. Это смешно.

– Понимаю… Кто же на этот раз? Музыкант, лакей? – Он показал глазами на ее руку, обтянутую свитером. – Или удовольствуешься этим?

– Решу на месте.

Если бы слова умели леденить, эти три заморозили бы дыхание обоих. Лена повернулась спиной и удалилась по галерее, а барон смотрел ей вслед, покуда она не скрылась. Потом прошел в библиотеку, сел и взял со столика книгу.

Наши жизни подобны старым зданиям, поддерживаемым лишь несколькими аркбутанами[54]: они не валятся наземь внезапно, а разрушаются постепенно…

Наверно, в один прекрасный день я ее убью, подумал он холодно. Возьму одно из тех ружей, из которых бью кроликов, – вот хоть «Пёрдей», – спокойно приставлю стволы к ее груди и, ловя напоследок выражение ее глаз – уверен, что она не проронит ни слова и выдержит мой взгляд, – выстрелю разом из обоих. Затемнение и прекрасный финал пятого акта. А потом, с дымящейся во рту трубкой, с книгой на коленях, с бокалом лучшего коньяка в руке последний барон Зондербург-Кательос еще успеет неторопливо поразмышлять и заняться самим собой.

Шумный Галатский мост был заполнен трамваями, машинами, фиакрами. Сальвадор Лонкар, выйдя из Гранд-Базара, где выгодно обменял французские франки на турецкие лиры, спустился в пешеходную зону и прошел по ней до восточного берега, у которого были пришвартованы баркасы и каики. Задувал бора – неприятный северо-восточный ветер с Черного моря. День был солнечный и холодный, и мальчишки – чистильщики обуви (едва ли не у каждого во рту дымил окурок), выстроившись на солнечной стороне рядом с продавцами кренделей и лотками с разнообразной снедью, наводили глянец на башмаки клиентов в пиджаках и шляпах, при галстуках на европейский манер, галстуках-бабочках, галстуках-шнурках по новейшей американской моде. Здесь пахло вареными мидиями и жареными кукурузными початками.

Лонкар взглянул на часы и сразу же на восток, где Босфор со стороны Ускюдара сужался. Суда шли медленно: одни к северу, другие на юг, но того, которое он ждал, не было. Лонкар неторопливо купил несколько французских и английских газет у горбатого киоскера и продолжил путь между объедками зелени, огрызками фруктов, обломками деревянных ящиков, валявшихся на земле и плававших в воде. Время от времени взревывали сирены пароходов и катерков, сновавших в обе стороны, а в восточной части моста, подобно паутине, сплетенной между сияющим небом и серебристой водой пролива, блестели против света лески и удилища рыбаков.

Дойдя до Каракёя, он выбрал залитые солнцем столики в кафе перед самым Босфором. Заказал грязноватому и небритому официанту гранатовый сорбет с ликером и поджаренным нутом, вытянул ноги и почти час читал газеты. Время от времени поднимал глаза на пролив и тотчас опять принимался за чтение. Даже если не брать в расчет Испанию, мир никак не напоминал тихую заводь: в Китае Гоминьдан отказывался сотрудничать с коммунистами, Индия расколола Бирму, Египет собирались принять в Лигу Наций, в Пуэрто-Рико американская полиция расстреляла семнадцать манифестантов. А в Европе, где подтвердились слухи о массовых чистках в Красной армии, Гитлер и Муссолини продолжали, как два взбесившихся орангутана, колотить себя в грудь и, не заморачиваясь соблюдением декорума, бессовестно поддерживать Франко и его присных.

Он глотнул сорбета, пожевал две-три хрустящие горошины. Вытер ладонью усы. Потом снова глянул на часы и на вереницы судов. Одно двигалось сейчас к северной части пролива. Лонкар достал из кармана маленький, отделанный серебром театральный бинокль, приставил его к глазам. Это было непохоже на то, чего он ждал, и потому он сложил газеты, покончил с сорбетом и заказал еще порцию. Статья в «Фигаро» привлекла его внимание несколько минут назад, и потому он перечитал ее. Речь в ней шла о том, что в Каталонии нарастают трения между анархистами, троцкистами и коммунистами; корреспондент утверждал, что в ближайшее время не исключены новые столкновения: анархисты хотят сначала устроить революцию, а потом уже выиграть войну, меж тем как коммунисты – «люди Москвы», как именовал их журналист, – склонны сначала победоносно завершить войну, а потом уже довести революцию до желанной кульминации.

Чтение заставило его саркастически ухмыльнуться, потому что только в этом пункте он решительно расходился со своими хозяйками, сестрами Калафель. Он оторвал страницу, сложил ее и сунул в карман, чтобы показать им. Эту тему они часто и горячо обсуждали за столом, послушав радио, и не было никакой возможности убедить сестриц, что свобода личности, свержение буржуазного государства и установление на его месте анархической Аркадии, за которые они так пылко ратуют, должны уступить первенство антифашисткой борьбе, а эффективно вести ее способна лишь военная и политическая организованность компартии. Лонкар знал по собственному опыту, что пример республиканского флота доказывает: после первоначального хаоса, устроенного матросами и старшинами, тяготевшими к анархизму, постепенный переход власти в руки коммунистов и их русских советников стал приносить благотворные перемены.

Появилось судно, идущее курсом на юг. Республиканец снова взглянул на часы и снова поднял бинокль: черный корпус, рубка посередине и другая на корме, широкая труба. Низкая осадка, что говорит о полной загрузке. Сомнений нет – это танкер.

Он почувствовал, как учащенно забилось сердце. И не вставал со стула еще несколько минут, пока судно не приблизилось, а тогда поднялся и пошел на причал, расположенный здесь же, на берегу. В бинокль уже можно было отчетливо разобрать буквы на борту у самого носа: «Кампонегро».

Лонкар набрал в грудь воздуху, задержал его в легких и наконец выдохнул. Вот оно, со всеми последствиями, – то, что в шахматах называется «гамбит»: жертва фигуры ради получения преимущества – а жертву эту противник, может быть, примет, а может, и нет. Этот танкер – подсадная утка, соблазнительная цель. На корме развевается красно-желто-лиловый флаг: три тысячи тонн бензина направляются в республиканскую Испанию, и миновать Эгейское море невозможно.

Он представил себе на миг людей на борту – двадцать девять человек, все испанцы, по его сведениям. Наверняка свободные от вахты матросы столпились сейчас у правого борта и разглядывают город. Быть может, видят и его самого, Лонкара, а он стоит на пирсе и смотрит, как они проплывают мимо навстречу удаче или катастрофе, которые ожидают их после того, как останется позади Мраморное море.

Он спрятал бинокль в карман. Волоча за собой полотнище черного дыма, танкер удалялся к югу. Теперь и невооруженным глазом можно было разглядеть название и порт приписки на корме.

Будем надеяться, подумал Лонкар, прежде чем покинуть пирс, что сукин сын Пепе Ордовас на совесть сделает свою работу. И что его начальники клюнут на мою наживку.

Странный какой закат на этом острове, думал Хордан: кажется искусственным, словно не природа его сотворила, а рука человеческая. Вокруг песчаного берега и изумрудной воды бухты до последней минуты ярко сверкали белым и серым скалы, и лишь в тот миг, когда солнце уже готово было исчезнуть, все вокруг обретало неистово-красноватый оттенок, который через несколько мгновений исчезал внезапно и резко, и полутьма размывала очертания предметов до тех пор, пока мрак не овладевал сушей и морем, а звезды – небом.

Хордан, сидя на носу катера, созерцал пейзаж, как раз в эту минуту озаренный насыщенным медным светом, который заиграл красными бликами по лицу и бороде, блеснул в светлых глазах с суженными зрачками. Внизу, в своей тесной каюте, подальше от берега и от людей, он писал новое письмо жене. На раскладном столе так и остался лежать бумажный листок, заполненный до половины избитыми оборотами, дежурными формулами, лишенными тепла и убедительности. Надеюсь, ты и мальчик благополучны и здоровы… у меня тоже все в порядке… и тому подобное. Обстоятельства складываются так, что увидимся мы еще не скоро… Хордан вообще не любил писать письма ни жене, ни кому другому: с начала войны он отослал всего три письма родителям и пять – жене. Это было шестое, но, скорее всего, ему суждено будет остаться неотосланным.

Он размышлял над тем, что побудило его взяться за перо, – над первоначальным порывом, который постепенно угасал и иссякал по мере того, как листок строчка за строчкой заполняли холодные банальности. Было очевидно, что причиной этому послужили давешние события, хоть он пока не мог уловить их точную взаимосвязь: то ли обед с четой Кательос, то ли пронизывающий и задумчивый взгляд барона, то ли долгая прогулка в обществе его жены. И наконец, то, как она смотрела, как говорила и как молчала, и то, что он испытывал, покуда они шли рядом, иногда случайно касаясь друг друга и тотчас отстраняясь, словно пытались отогнать или, по крайней мере, отсрочить то неминуемое, что так внятно предчувствовалось обоими.

Нет, это было не только желание, сделал вывод Хордан. Да, он слишком долго был без женщины, и это могло спутать ему мысли, однако все же он спокойный, уравновешенный моряк, профессионально привыкший следить за показаниями барометра, магнитным склонением[55], подрагиваньем стрелки компаса. Короче говоря, человек, умеющий замечать и толковать признаки и приметы. И хотя он был чужд самокопанию, однако чувствовал безотчетную, физическую тягу именно к этой, а не к какой-то другой женщине. Хотел наконец разобраться в причинах той печали, которая была неотделима от нее, как тень. Хотел проникнуть под кожу, в плоть, чтобы, как по морской карте, прочесть прочерченные по ее ладони линии судьбы.

Ему вспомнилось, как и сам он, переходя из отрочества к юности, научился у окружавших его просоленных корявых мужиков своеобразной манере противостоять морю и всему, чем оно грозит человеку. И как вскоре возникло и окрепло медленное, но неуклонное стремление рано или поздно покинуть их среду, стать иным, не встретить старость в вонючем кубрике на носу, сменить угольную лопату и швабру, которой драят палубу, на стерильную чистоту рубки, на слабый свет нактоуза, снизу поднимающийся к лицу рулевого, а сверху озаряющий нос корабля, режущего спокойную воду или рубящего неистовые волны. Он зубрил по ночам, читал в свободные от вахты часы, сдавал экзамены, покуда отстаивались в порту между двумя плаваниями, экономил на чем только можно, чтобы поступить в мореходное училище в Бильбао. Потом были служба практикантом на пароходе компании «Трансмедитерранея», совершавшем круизы по Средиземному морю, пансион на улице Сомера, где он три месяца готовился к экзамену на второго штурмана: вдовая хозяйка, ее дочка, прибиравшаяся в номере и заодно прибравшая к рукам будущего офицера торгового флота. Моя дочь себя не соблюла, сам понимаешь, о чем я толкую. Надеюсь, ты поступишь как честный человек, увиливать не станешь.

Красноватое свечение быстро померкло, и внезапный полумрак серой пеленой окутал остров. Хордан сидел неподвижно, глядя, как темнеет вода за скалами. Дозорный на развалинах башни – один из братьев Мароун – шел вниз по дорожке вдоль берега, и его силуэт выделялся на фоне быстро тускнеющего неба. В сумеречной тишине отчетливо слышался каждый звук – голоса за причалом, возле пакгаузов, где моряки собирались поужинать, и один из контрабандистов Иоанниса Элеонаса, разводя костер, напевал какую-то песенку, где часто повторялось слово παλικάρι – «удалец». Забавно, улыбнулся про себя Хордан, до чего же греки любят это словечко. Даже официанта они окликают: эй, паликари, будь так добр…

Заскрипел дощатый настил причала. Хордан обернулся и увидел тощую нескладную фигуру Бобби Бомонта и рядом коренастую – штурмана. Во рту у радиста дымилась сигарета, в руке он держал листок бумаги. Они поднялись на борт и расположились возле капитана.

– Есть новости, сэр, – сказал радист. – Известия от кормчих наших, тех, что царствуют который год над нами.

Он протянул листок Хордану, но было слишком темно, чтобы разобрать, что там написано.

– Перескажите своими словами, – сказал Хордан, пряча листок в карман рубашки.

Но ответил Элеонас:

– Цель, которую нам указали, прошла через Босфор.

– Танкер?

– Он самый… «Кампонегро», идет под испанским флагом. Сегодня.

– Когда появится?

– После одиннадцати утра, – сказал Бомонт. – Давно умолкнут жаворонка трели.

Он протянул Хордану пухлый конверт.

– Еще я проявил те фотографии, что вы просили. Моя хибарка не лучшее место для проявки, но кое-что получилось.

Хордан погрузился в расчеты. Возможные маршруты были уже изучены, а также спланированы варианты атаки – до заката и до рассвета. Баки «Волчицы» были заправлены горючим под завязку, и катер готов к действиям: оба торпедных аппарата заряжены, прибор управления огнем настроен, и времени достаточно, чтобы действовать без спешки. Он встал и по короткому трапу двинулся вниз, в свою каюту. Штурман и радист последовали за ним. Он обернулся к Бомонту:

– Погасите сигарету.

Тот повиновался. В каюте Хордан зажег свет, сунул в ящик фотографии и недописанное письмо, расстелил морскую карту. Иоаннис и Бомонт придвинулись. На карте карандашом были прочерчены все возможные маршруты от выхода из Мраморного моря до архипелага Киклады.

– Вопрос в том, как угадать маршрут, – сказал он, водя пальцем по линиям.

– Каики подняли якорь и вышли в море, ставшее винно-красным, – сказал Бомонт. – Я получил их донесения почти одновременно с этим.

Все трое склонились над картой, а радист поднял очки на лоб, чтобы лучше видеть вблизи. Элеонасу не было нужды всматриваться: все эти воды и острова он знал наизусть.

– Триста миль до пролива Кафирефс, – сказал он. – Если они выберут этот путь.

Хордан кивнул:

– И еще двадцать, если пройдут восточней Тиноса.

– Скорость танкера известна?

Хордан показал на «Каталог торговых судов», стоявший на полке рядом с техническими руководствами и лоциями:

– Судно старое. Может дать не больше десяти-двенадцати узлов. Это предел, и потому время от времени они сбавляют ход. Переход дальний, берегут котлы. Так что обычно семь-восемь узлов.

– Ну то есть путь займет от тридцати до сорока трех часов, – подсчитал Элеонас.

– Более или менее. – Хордан потыкал пальцем в три точки на карте. – Это значит, что завтра к полудню он будет здесь, а во второй половине дня – здесь или здесь.

– Кратчайший путь – через пролив Кафирефс, – высказался грек.

– Да, скорее всего. Если пойдет медленно и выберет этот путь, прибудет завтра ночью или послезавтра рано утром. Стало быть, мы можем выйти ему навстречу вечером. Четырех-пяти часов хватит, чтобы обследовать зону и определиться.

– Наши каики смогут установить его местонахождение? – спросил Бомонт.

– Лучше бы смогли, а вы, если не прозеваете, узнаете первым. Иначе нам придется шарить вслепую и, возможно, в темноте, а танкер в этом лабиринте островов – что иголка в стоге сена. – Он улыбнулся ободряюще и не вполне искренно. – Тут вся надежда – на орлиное око нашего штурмана.

Элеонас, не поддавшись на лесть, качнул головой. Поскреб щетину на подбородке:

– Сделаю, что смогу, капетанье.

Хордан перевел взгляд на Бомонта:

– Пока не выйдем в море, держите рацию в рабочем режиме. И проверьте все: в море связь должна действовать идеально.

– Антенну подняли повыше, и результаты отрадные, – ответил англичанин. – Прием улучшился.

– Ну и хорошо. Нельзя допустить, чтобы мы осрамились, как со «Старым большевиком». – Он повернулся к Элеонасу. – Людям скажите, что завтра рано утром проведу инструктаж, так что пусть постараются выспаться.

– О-о, это чудесно! – вмешался Бомонт. – И даже супруга нашего кока сможет предаться сладостному сну после тяжких ночных бдений… – Он поднял руку, словно чокаясь воображаемым бокалом. – С блаженною дремотой совладаем, когда заря в пурпурной колеснице еще не… ну и так далее. Короче говоря, и трубный гром нам возвестит: в седло![56]

Хордан и Элеонас переглянулись с усталой покорностью судьбе. Они уже привыкли к выходкам англичанина.

– Люди будут рады, – сказал штурман. – А то в последнее время томятся от безделья. Все тренировки на берегу, стосковались по настоящей, без дураков, морской охоте… – Он рассмеялся, показав хищный оскал матерого контрабандиста. – Хочется же дела.

– Аминь, – отозвался Бомонт. – Тысячекратный аминь.