Когда Сальвадор Лонкар и Пепе Ордовас вышли из маленькой локанты – ресторанчика с дощатым полом и фанерными стенами, украшенными скверными гобеленами и разноцветными лампочками, – уже сгущались сумерки, играя охристыми бликами на поверхности Мраморного моря. С одного из шести минаретов Голубой мечети доносился голос муэдзина, нараспев читавшего предпоследнюю за день молитву.

– Ну, признай, что фрикадельки были просто божественны, – заметил Ордовас.

Лоркан удовлетворенно провел ногтем по мушкетерским усам:

– Признаю.

– То-то же!

В квартале Флорья полдесятка плохо освещенных керосиновыми лампами ларьков, которые стояли в густеющей тени у подножья старинной крепости, пропитывали солоноватый воздух запахами отбросов и жареной рыбы. Лонкар посмотрел по сторонам, удостоверяясь, что нет нескромных глаз, потом взглянул на азиатский берег, где стали зажигаться первые огни и гаснуть солнечные блики в стеклах домов в Ускюдаре и Кадыкёе.

– Мы с тобой еще не потолковали о нашем деле, – сказал Ордовас.

– А что такое «наше дело»?

– Сам знаешь, – уклонился от прямого ответа агент националистов, почесывая лысеющую макушку. – Твое и мое.

Да, так оно и было. В салоне мадам Азийаде они были слишком сосредоточены на двух шахматных партиях – одну выиграл Лонкар, вторую свели вничью, – а за ужином полностью предались чревоугодию, смакуя каждый кусочек кушаний, которые, беспрерывно приговаривая «эфенди»[34], им подавал турок с висячими усами и в фартуке, не стиранном, казалось, со времен Селима Сурового[35]. Угощение и в самом деле было великолепно: тонко нарезанная подкопченная рыба-меч с лимоном и пресловутые фрикадельки, ради которых они и пришли. На десерт Лонкар насладился славным рисовым пудингом, запив его двумя чашками густого черного кофе и закурив отличную турецкую сигару – она и сейчас еще дымилась у него в пальцах, пока другой рукой он разнеженно поглаживал себя по животу.

Здесь-то получше будет, подумал он, не мучаясь угрызениями совести, чем в окопах Университетского городка.

– Вот это жизнь, – удовлетворенно сказал он вслух. – И помирать не надо.

Ордовас выразил согласие с этим мнением. Чтобы протрястись после трапезы, они шли по берегу вдоль крепостной стены – пузатый и осанистый республиканец с зачесанными назад прилизанными волосами и маленький тощий франкист с бритой лисьей мордочкой. За старинными византийскими камнями, где среди развалин росла смоковница или ветвился виноградный куст, через открытые двери в полутьме видно было, как люди играют в карты или в нарды, перебирая янтарные четки, а у порога мирно дремлют уличные псы. В своей каморке цирюльник при свете масляной плошки брил клиента.

– Ты, наверно, слыхал про морской бой у мыса Мачичако, – сказал наконец Ордовас.

За весь вечер он впервые упомянул о гражданской войне. Не в их обычае было путать работу и удовольствие.

– Вспомогательный флот басков отличился, – кивнул Лонкар.

– Ты вправе гордиться. Две ваши рыболовные шхуны, вооруженные жалкими пушчонками, на равных сцепились с крейсером «Канариас». И одна пошла ко дну, не спустив флаг. Даже турецкие газеты написали об этом. Неплохо, а? Особенно если вспомнить, что вы, большевики, настоящего моря не нюхали и плещетесь в пресной луже… Впрочем, эти баски – красные только снаружи. К мессе ходят и вообще – другую музыку играют.

Лонкар взглянул на него насмешливо:

– А ты, Пепе, к мессе, что ли, не ходишь? Фашистам рай и так обеспечен, да? А здесь, на Пере, есть католическая церковь, которая бы тебе подошла.

– Она бы подошла, да мне-то на кой дьявол идти?

– Ну, вашего-то славного вождя, чтоб он сдох, епископы выносят под балдахином, а он не возражает.

– Каждый на свой лад с ума сходит, – равнодушно ответил Ордовас. – У нашего – такие вот фу-ты ну-ты атрибуты.

– Да уж вижу.

– Только ты разговор-то не переводи, не надо. Я говорю, что ваши баскские моряки – исключение, которое только подтверждает ваше правило. И вдобавок хозяин одного такого корыта – откуда-то из Мурсии или вроде того.

– Есть правила, состоящие из исключений. Дай нам время.

– Какого тебе еще времени, если ваша эскадра из гавани носу не кажет, а миноносец «Хосе Луис Дьес», который не выходит даже на рыбалку, окрестили «Пепе Портовый»[36].

– Преувеличиваешь.

– Я преувеличиваю?.. Теперь, после того как вы перебили почти три сотни офицеров и старшин, эскадрой командуют комитеты, выбранные из темной матросни, вот как на броненосце «Хайме Первый», – уголовного сброда, криминального отребья, которое гораздо грабить и шляться по картахенским борделям, но не умеет ни морскую карту читать, ни секстаном высоты брать… Чему удивляться теперь? Вам наплели басни о броненосце «Потемкин»? А вы и уши развесили.

Лонкар в последний раз пососал сигару, бросил окурок и остановился, чтобы растереть его подошвой.

– Если память мне не изменяет, – сказал он спокойно, – а она мне верна до гроба, мы ликвидировали кадровую сволочь, высокомерных барчуков, которые пытались снюхаться с Франко, чтобы свергнуть Республику, и сделали бы это, если бы остались в живых.

– Если бы да кабы… Экипажи взбунтовались.

– Что ж, не повезло этим аристократишкам, – едко засмеялся Лонкар. – Раньше начнешь – раньше кончишь. Кто рано встает, тому святой Карл Маркс подает. Вы, что ли, лучше?! Расстреляли тысячу матросов, машинистов и комендоров. Форменную резню устроили.

– И правильно сделали, – без тени смущения ответил Ордовас.

– Ну так и не плачь теперь по офицерью.

Они двинулись дальше.

– Жизнь жестока, – философически вздохнул франкист.

– И к одним больше, чем к другим.

– Но признай, что фрикадельки были обалденные.

– Признаю́.

– Вот когда мы вас расколотим и ты застрянешь здесь, буду тебя раз в месяц приглашать.

– Вношу поправку: это мы вас вздуем, и это я тебя буду звать.

Лонкар смотрел, как на море, по обыкновению внезапно, с окрестных гор на другом берегу Босфора обрушивается тьма. Совсем близко буксир тащил по каналу баржу с красным огоньком на левом борту, и густой черный дым из трубы доходил до высот Топкапы.

– Есть ли новости из русских портов? – осведомился Ордовас.

Лонкар насторожился. Наконец-то начался деловой разговор.

– Ничего, что заслуживает упоминания.

– Брось, старина… Я же тебе говорил – давай любые мелочи и пустяковины, а уж я их оформлю как полагается.

– Ну правда же – ничего. Так старались перехватить фашистов в Средиземном море, что советская помощь идет теперь с севера, из Мурманска. Ловите ее там, если духу хватит. Только оденьтесь потеплее.

Ордовас глумливо хихикнул:

– Вкручивай еще кому-нибудь. За дурака меня держишь?

Проходя мимо еще одного отверстия в стене, они увидели человека, который следил за тем, чтобы ни единой искры не отлетело к деревянным домикам, в изобилии теснившимся поблизости. Он курил, сидя под фонарем, и, увидев чужестранцев, поднес два пальца к козырьку.

– Красивый эндшпиль с ферзевой ладьей, – сказал Ордовас, меняя тему.

– Не моя заслуга, – ответил Лонкар. – То же самое Капабланка сделал с Алехиным десять лет назад в Буэнос-Айресе.

– Он его изничтожил, как Фу Манчу[37].

– Да уж.

Лонкар нетерпеливо дернул головой. Его утомляли эти кошки-мышки и пустая трата времени. Мешало умиротворенно переваривать отличный ужин.

– Ну, давай к делу, – сказал он. – Что вы там затеваете?

Из-под низко надвинутой шляпы, затенявшей лицо, поблескивали лукавые глаза Ордоваса.

– То же, что и всегда, – ответил он. – Как бы половчей сыпануть перца под хвост вашей долбаной Республике.

– А поконкретней? Отчего такой интерес в последние дни?

– Не знаю даже, что сказать тебе… – с запинкой произнес Ордовас и облизнул нижнюю губу. – На меня давят, с меня требуют, меня…

Лонкар предостерегающе вскинул руку:

– Послушай-ка, Пепе.

– Ну?

– Сколько мы с тобой знакомы?

– Полных восемь лет.

– Давай и впредь будем ладить, а? Так что не спрашивай меня больше об этом.

– Да кого же мне еще спрашивать?

– У тебя свои контакты, у меня свои. Иногда это одни и те же люди.

– Ну твою же мать, мы же с тобой секретные агенты! – не сдавался Ордовас. – Нам жалованье платят за то, чтобы мы спрашивали.

– Тебе, может, и платят, а я три месяца уже ничего не получаю.

– Вот они, ужасы войны.

– О если бы…

– Но ведь это логично! Отдали испанское золото русским – ну и сосите теперь лапу.

Лонкар не стерпел и ответил резко:

– Чем-то ведь надо с ними расплачиваться, как по-твоему?! Это вам в кредит отпускают и Гитлер, и этот шут Муссолини! Они вам даже субмарины поставляют!

– Да ладно… – удивился Ордовас. – Ты-то откуда знаешь?

– Птичка напела.

– У-у, м-мать их…

Лонкар немного помолчал, размышляя. Или делая вид, что размышляет.

– Давай так… Сделаем вот что, хотя, в сущности, это то же, что всегда, – сказал он наконец. – Если получу что-то такое, что смогу передать тебе, не навредив своим, – передам. Идет?

– Идет.

– Но сразу предупреждаю – сейчас губу не раскатывай. И не изводи меня вопросами насчет выхода из Черного моря, а наблюдай за тем, что там происходит, фиксируй движение кораблей и прочее, как я это делаю.

В полутьме блеснули зубы Ордоваса.

– Ну да, ты ведь только тем в Стамбуле и занят, – улыбнулся он.

– Только тем и занят.

Ордовас снова вздохнул:

– Ох, ну ты и сволочь же.

– И я тебя люблю, Пепе.

Для этого времени года было очень жарко. Мигель Хордан сидел в тени у порога своего домика за раскладным столом и дописывал донесение, которое надлежало отправить в ближайшее время. Он начал было и письмо жене, но, написав несколько строчек, бросил. Слишком далеко от этого острова находились его жена и сын, и дело тут было не только в количестве миль. Ему нечего было сказать им: то есть для сына, может быть, и нашлись бы слова, но только не через посредство жены, и, перечитав избитые истины и общие места, которыми начиналось письмо, он почувствовал едва ли не дурноту. А потому, порвав листок в мелкие клочки, Хордан сосредоточился на донесении.

Все было или вот-вот должно было быть готово. Плавбаза – итальянский пароход «Массафра» водоизмещением всего тысячу тонн, уже полвека подставляющий бока ударам волн, – накануне выгрузила шесть торпед, пять тысяч 20-миллиметровых снарядов для «Эрликона» и двадцать тысяч литров горючего. Достаточно на первое время. Две торпеды и семь тысяч пятьсот литров уже на борту катера, а остальное в пакгаузе, от которого к причалу проложили по песку дощатые мостки.

Оттуда, где сидел Хордан, ему был виден катер, до половины закрытый камуфляжной сетью, реющие над ним чайки, Ян Зингер и братья Мароуны, что-то доделывавшие на борту. Ходовые испытания прошли успешно, и «Волчице», как теперь назывался катер, предстоял первый боевой выход в море. Теперь все зависело от Национальной службы информации, находившейся в Афинах и руководившей всеми операциями, и от каиков, размещенных в близких проливах и обязанных немедленно сообщать о появлении советских или республиканских судов.

Видел он, как из пакгауза, где разместили кухню и столовую, вышел штурман, огляделся по сторонам и направился к нему. Он был гол до пояса, а снятую рубашку натянул на могучий торс, когда подошел почти вплотную. На ремне у него висел нож. Хордану нравилось, как держит себя контрабандист – дисциплинированно, в меру почтительно, соблюдая должную дистанцию, но без подобострастия. Если припрет, думал он, глядя на приближающегося штурмана, хорошо, когда рядом окажется такой. Много лет кряду он смотрел, как люди, подобные Иоаннису Элеонасу, все до одного мрачноватые и молчаливые, пока не начали отдавать команды или материться, сражаются с ветром и непогодой, оказавшись там, где нельзя сказать: «Остановите, я сойду», и привык считать их своими духовными отцами. А потому при встрече сразу узнавал эту породу.

– Все погружено, капетанье, – сказал грек.

Хордан налил ему стакан воды из бутылки, стоявшей рядом, и штурман благодарно выпил.

– Можем выйти, как только получим приказ, – добавил он, утирая рот ладонью.

Хордан показал на тех, кто стоял на палубе:

– Что думаете о них, штурман?

Элеонас немного подумал:

– Я их видел на ходовых испытаниях. Ну, за своих отвечаю… Братья – люди умелые и знающие, торпедист – дока в своем деле. Хороший экипаж.

– А радист?

– Он другого поля ягода… – Штурман сделал неопределенный жест. – Но работает хорошо. Антенну на катере поставил – встала как родная. Знает, что делает.

– Слабые места?

– У него?

– У всех.

– У Зингера своя манера на все – и довольно нахальная. Но он сдерживается. С ливанцами хлопот не будет, пока они едят досыта и получают оговоренное.

Хордан взглянул на дощатые домики. Из трубы столовой вился дымок. Повар, средних лет, лысый и пузатый грек Апостолос, и его жена Сенобия, еще нестарая женщина, вынесли и опорожнили баки с очистками и объедками. Жили они на Сиросе. Надо бы запретить им покидать остров, покуда идет операция. На миг он вдруг подумал о баронессе Кательос.

– Люди довольны кормежкой?

Элеонас кивнул:

– Конечно, хорошо, когда нормальная еда пошла, а то все консервы да консервы… При нашей работе надо, чтоб брюхо радовалось… – Тут он задумался и повел плечами. – Есть тут одна штука…

И снова замолчал, глядя на Хордана. Потом заговорил:

– Подозреваю, что наш кок имеет намерение предложить свою жену команде. Не задаром, само собой.

– Она и вправду его жена?

Элеонас почесал нос:

– Говорит, жена.

– Мало ли что говорит… Вы-то их знаете?

– На этих островах мы все друг друга знаем, капетанье… Может, турнуть их отсюда?

– Уже нельзя. Он теперь может рассказать что не надо и не тому, кому надо.

– Согласен.

Они в нерешительности глядели друг на друга.

– Вообще-то, – наконец вымолвил штурман, – это даже неплохо, если люди смогут получить разрядку. Предстоят напряженные дни, а напряжение снимать если не этим делом, то, значит, спиртным. А это опасней.

– Понимаю.

– Если все прояснить с самого начала, неприятностей не будет.

– А были уже?

– Нет, но могут быть. Знаю, с кем дело имею…

– Поговорю с людьми и с поваром, – решил Хордан. – Введу строгие правила.

– Вот это нужное дело. Лучше предусмотреть…

– Рассчитывайте на это.

В дверях своего домика, потягиваясь, появился Бомонт. Вид у него был усталый: радист, без сомнения, долго налаживал оборудование. Глянув на берег, снова скрылся внутри.

– Хочу попросить вас… Приглядывайте за радистом, – сказал Хордан. – Незаметно так.

Элеонас взглянул удивленно, но возражать не стал:

– Ладно.

– Он хороший человек, пока не добрался до бутылки.

– А-а, ну да… Но я вижу: он не прикасается к спиртному. Разве что пиво.

– Постараемся, чтобы и дальше так было.

Они замолчали, созерцая пляж и чаек, то паривших над катером, то садившихся на воду в поисках рыбы. Хордан завинтил колпачок вечного пера и сложил бумаги в кожаную папку.

– Давно ли вы кормитесь морем?

Грек округлил глаза, медленно высчитывая срок. Хордан убедился, что он все делает так – взвесив сначала каждое слово и обдумав каждое движение. Оно и понятно: не стоит ждать, чтобы матерый контрабандист действовал наобум или очертя голову.

– Да лет в двенадцать нанялся я на рыболовную шхуну. Стало быть, тридцать два года плаваю.

В двенадцать, подумал Хордан. Штурман был ровесником его сына, когда впервые вышел в море зарабатывать на жизнь. И на два года раньше, чем пошел плавать сам Хордан.

– Откуда вы родом? – поинтересовался он. – С одного из этих островов?

– Нет, из Фокеи… Это недалеко от Смирны, в турецких владениях. Родителей и братьев убили в четырнадцатом году, – сказал он самым естественным тоном, лишенным всякого драматизма. – Мне повезло: я был в море. И так вот спасся.

Хордан отозвался со вздохом:

– Тяжко жить в этой части Средиземноморья.

Казалось, штурман обдумывает эти слова, как будто никогда не размышлял на эту тему.

– Тяжко везде – было или еще будет, рано или поздно, сейчас или потом. Вы, испанцы, наглядно показываете это на примере своей страны. Вслед за ней полыхнет вся Европа.

Он произнес это с намеком на улыбку, не противоречившую его обычной серьезности: это была улыбка смирения перед неизбежностью. Только самые древние и мудрые народы, сказал себе Хордан, способны улыбаться так.

– Урок Великой войны не усвоили и вот – затевают другую, – добавил штурман.

– Интересуетесь политикой?

Элеонас сделал жест, которым греки выражают несогласие и протест, – вскинутая рука, запястье повернуто, пальцы растопырены, а указательный наставлен на собеседника.

– Вовсе нет, капетанье… Только в той мере, в какой она мешает мне работать.

Хордан смотрел на него с огромным интересом. Да-а, каждый из нас – это целый мир, подумал он. Всего не познаешь.

– А что будете делать, если все заполыхает?

Элеонас ответил другим жестом, на этот раз тем, который выражает безразличие: ладони подняты к небу, как бы возлагая всю ответственность на волю богов.

– Нам, грекам, не привыкать: Хиос, Фокея, Смирна. – Он взглянул на Хордана, словно прося подтвердить. – Если не ошибаюсь, горели также Афины и Троя?

– Рассказывают.

– Ну, будет гореть или нет, я, что бы там ни творилось, буду торговать спиртным и сигаретами. И в мирное время, и в военное люди хотят пить и курить.

Хордану понравилось стоическое отношение помощника к жизни и судьбе.

– У вас семья есть?

– Жена и пятеро детей. На Паросе. А у вас?

– Жена и сын. В Испании.

– Сильно страдают от войны?

– Нет. Они в безопасности.

– Счастье, что есть еще в мире места, где безопасно. Повезло вам… Можно воевать, не заботясь и не тревожась о тех, кто вам дорог.

– Пожалуй, что так.

– Я себя тоже считаю счастливчиком. Семейство мое на острове, турок поблизости нет. Могу спокойно заниматься этим… – Элеонас показал на катер. – И потом, знаете, мне это любопытно… – На губах его вновь возник намек на улыбку. – Я никогда не топил суда.

– Я тоже, – напомнил Хордан.

– Ну, значит, вместе будем учиться. Может быть, эта наука еще пригодится. Так же, как жечь города и убивать людей… Думаю, это полезные навыки для того, что надвигается на нас. Или возвращается к нам.

Хордан слушал увлеченно.

– Вы мне нравитесь, штурман, – сказал он внезапно.

Элеонас долго смотрел на него с интересом, а потом наконец улыбнулся по-настоящему – широкая белая полоска вспыхнула на закопченном небритом лице. Потом своей крепкой короткопалой рукой в мозолях от жизни в море пожал протянутую ему руку Хордана:

– Да и я знавал начальников похуже, капетанье Михалис.

Хордан вошел в лачугу радиста с фотоаппаратом «Агфа» и портфелем, где лежали последние сводки, которые плавбаза доставила ему вместе с боеприпасами. Бобби Бомонт, сидевший перед приемником «Телефункен», перестал крутить ручку настройки, снял наушники и поднялся навстречу.

– Все в порядке, сэр. Я только что связывался с «Каризией»… Она в тридцати пяти милях, перед мысом Кафирефс. – Он поднял руку к потолку, под которым была укреплена антенна. – И сигнал устойчивый.

Хордан взглянул на прикнопленную к стене морскую карту. Карандашом по ней были прочерчены два маршрута: разойдясь по выходе из Дарданелл, они огибали с обеих сторон острова Андрос и Тинос. «Каризия» патрулировала на северо-западе, где обычно проходили торговые суда с Черного моря. Второй каик, «Зейос Деметриос», – в проливе Миконос, на юго-востоке, где пролегал еще один путь.

– Необходимо будет, чтобы они связались с нами, находясь как можно дальше.

– Само собой, – успокоил его Бомонт. – Проще простого будет развязать гордиев узел волн.

– Переведите.

– Речь вот о чем, сэр. Могу гарантировать стомильное покрытие отсюда, с острова, и около шестидесяти – с катера. – Устремив на Хордана внимательный взгляд сине-зеленых близоруких глаз, он протирал очки подолом рубашки и кивал успокоительно. – Достаточно будет?

– Надеюсь. Нам нужно время, чтобы изготовиться к бою и выйти навстречу цели. Если дело будет ночью, задача осложнится. Требуется по крайней мере час форы.

– Будет, если рыбаки оповестят вовремя. – Англичанин придвинул пепельницу, полную окурков, и закурил. – Все, государь, зависит от того, чтó ветерок шотландский нам надует. Или откуда он еще подует.

Хордана уже перестал раздражать стиль радиста. Все-таки они уже давно были рядом.

– Прекрасно, – только и сказал он. – А что насчет Афин?

– И здесь проблем не будет. Я только что связывался с нашим узлом в Пирее: сигнал чистый и отчетливый, как веселый птичий щебет… Что касается меня, как только я прилажу индукционную катушку, все будет в полном порядке. – Бомонт затянулся и, выпуская дым, добавил: – Не дальше и не ближе, государь, чем эта слабая моя рука[38]. И так далее.

Хордан кивнул. Шифрованные инструкции Главного морского штаба приходили через секретный узел связи, который франкистская разведка держала в порту Афин. Это был его прямой контакт с Испанией, а если каики находились слишком далеко от острова, то и с ними тоже.

– Ну поздравляю, хорошая работа. – Он показал на тетрадь с записями, лежавшую рядом с шифроблокнотом и телеграфным ключом. – Есть сообщения?

– Ничего особенного. – Бомонт вырвал исписанный листок и протянул ему. – Просят подтвердить получение всех боеприпасов и готовность катера к выходу.

– О судах в русских портах ничего?

– Ничего.

– И о возможных датах выхода?

– В незамутненно первозданном смысле на этот счет нет данных никаких.

Хордан прочел текст, разборчиво написанный заглавными буквами. Несмотря на то, что он столько лет провел в море и, как всякий моряк, знал азбуку Морзе, его по-прежнему изумляло, с какой быстротой и легкостью специалисты постигали суть и смысл стремительной череды точек и тире, звуков и импульсов, получаемых по радиотелеграфу. А порой еще и зашифрованной, что еще больше затрудняло дело.

Он вернул Бомонту листок, а тот пометил его на полях красным и синим, уронив при этом пепел на бумагу, прежде чем спрятать в ящик с запором. Хордан показал на передатчик:

– Сможете сейчас связаться с Афинами?

Радист взглянул на карманные часы, старые и дешевые.

– Передайте: ответ утвердительный. Все готово к операции.

– Сию минуту.

Радист надел наушники, выстучал ключом несколько одинарных и двойных сигналов предварительного вызова и, получив ответ, передал сообщение: три тире, точка, тире, точка…

– Шифром, я надеюсь? – сказал Хордан.

Бомонт искоса взглянул на него скорее с упреком, чем с обидой:

– Разумеется. Группа ORR.

Ради краткости, в каждой типовой ситуации, для каждых часто встречающихся вопросов и ответов были предусмотрены и оговорены группы букв. «Собираюсь атаковать» заменялось OBB. «Цель поражена» – OAA. «Промах» – OFF.

Окончив передачу, Бомонт снял наушники, откинулся на спинку стула. Во рту дымилась сигарета.

– Готово, сэр.

– Кое-что еще… – Хордан показал на камеру и портфель, который положил на стол. – Нас просили сопровождать донесения фотографиями. Вас не затруднит заняться этим?

– Да я с удовольствием… Но в том, что касается проявки и печати, я не очень разбираюсь.

– Это очень просто, я научу. А вот и руководство.

Хордан вышел наружу, и радист следом. Оба застыли, ослепленные светом. Когда Бомонт поднес сигарету ко рту, чтобы сделать последнюю затяжку, Хордан заметил, что пальцы у него дрожат.

– Вы устали, – сказал он мягко. – Двенадцать часов в день слушать эфир да плюс к тому ставить и налаживать оборудование… Тяжко.

Радист пожал плечами и ответил искренно:

– Мне за это платят.

– Тем не менее. – Хордан принял тон официальный. – Будьте наготове, но все же отдохните. Поспите, придите в себя. – Он показал на домик за спиной. – Пусть кто-нибудь вас подменит здесь и разбудит, если будут радиограммы. Фарид Мароун мог бы этим заняться. Как он вам?

– Годится. Из двоих кузенов он потолковей.

– Вот и втолкуйте ему самое основное – он должен слушать эфир, определять вызовы и прочее. Но, разумеется, ни отвечать, ни передавать нельзя.

– Само собой.

– К началу операции мой радист должен быть свеж и бодр.

– Будет.

– Надеюсь.

Англичанин долго смотрел на берег и море. Потом взглянул на небо, чтобы увидеть, высоко ли солнце.

– Прочность цепи определяется прочностью самого слабого ее звена.

Хордан почувствовал себя неловко:

– Я вовсе не…

– Да я знаю, мальчик мой. Знаю.

Бомонт по-прежнему разглядывал небо. Через минуту медленно опустил голову:

– Не беспокойтесь, сэр. Пусть ивовый венок мной не заслужен, но все же низкого рожденья не был я…[39] Понимаете? Я не слабое звено. Просто я слегка побит-поломан жизнью…

Он помедлил, разглядывая моряков, работавших на палубе катера. И, улыбнувшись, договорил:

– Что ж, славная команда. Мы, горсточка счастливцев, братьев, и так далее. – Он обернулся к Хордану. – Это вы нас подбирали-набирали?

– Нет. Сказать по правде, получил в комплекте. Всех, включая вас.

Бомонт сложил два пальца колечком и проткнул его пальцем другой руки. Потом подмигнул Хордану:

– Вам известно, что повариха…

– Слышал кое-что.

– Ее тоже готовенькую получили?

– Тоже.

Бомонт скрипуче рассмеялся и закашлялся.

– На небесах найдем мы утешенье, а на земле – лишь скорби да заботы…[40] – заметил он задумчиво. – Или наоборот?

И впился в Хордана пытливым взглядом, словно тот и в самом деле знал ответ. Потом кивнул, смиряясь с неизбежностью.

– Люди – крашеная глина и дух в груди…[41] Вам не кажется? Со всеми нашими слабостями, нашими страстями и нашими пороками. – Он взмахнул рукой, как бы обращаясь к воображаемой аудитории. – Как часто не свершаем злое дело лишь потому, что недоступны средства[42].

Нерешительно ощупав нагрудный карман, словно сомневаясь, что там окажутся сигареты, он вытащил мятую пачку «Папастратос», но пальцы у него дрожали так, что прикурить не удалось, и спичка погасла впустую. Хордан, забрав коробок, дал радисту огня. Глаза за стеклами очков моргали пристыженно.

– Забавно: когда я здесь или на катере выстукиваю тире и точки, руки не дрожат. А только вот когда…

– Как там было в Ютландии? – прервал его Хордан.

– Да с тех пор столько лет прошло… – удивился радист. – Я почти и не помню ничего.

– Как там было?

Радист долго молчал, выпуская дым из рта и ноздрей и глядя в море.

– Хреново там было, мой мальчик. Очень хреново.

– А что именно?

И Бомонт наконец рассказал. Рассказал просто и сдержанно, не нагнетая драматизма: в Ютландии (или в проливе Скагеррак, как сказали бы немцы), где 31 мая 1916 года произошло крупнейшее в истории морское сражение, в ходе которого погибло три тысячи германских и почти семь тысяч британских моряков, сам Бомонт сидел взаперти в радиорубке легкого крейсера «Саутгемптон» и, не зная, кто побеждает, отправлял и получал сообщения – точка-тире, точка-тире, – покуда вокруг бушевал хаос боя, гремели орудийные залпы, грохотали снаряды, рвущиеся на палубе, и, скрежеща, летали по воздуху куски броневой обшивки.

– Больше такого не желаю, – сказал он с отвращением.

– Поэтому демобилизовались?

– В том числе и поэтому. Попытал счастья на торговом флоте, а потом на железной дороге на Среднем Востоке. И, как всем известно, попытка не удалась.

Он снял очки, посмотрел их на свет, проверяя чистоту стекол, и снова надел.

– Сражаетесь с врагом земли своей – земля родная вам воздаст сторицей[43], – сказал он, насмешливо глянув на Хордана. – Как по-вашему?

– Ну ясно.

– Наши усилия будут вознаграждены?

– Полагаю, что будут.

– Вот и я так полагаю. – Бомонт кивнул в сторону катера. – Однако ни им, ни мне не помешают кое-какие денежки на счету или в кармане.

– Поступят немного погодя, – объяснил Хордан. – После выхода в море.

– То есть после боя?

– Ну можно и так сказать… Однако я думаю, риск для нас будет невелик.

Бомонт задумчиво скосил глаза на кончик своей сигареты и затянулся.

– Это, мальчик мой, неизвестно. – Он медленно выпустил дым. – Когда речь о море, никогда ничего не известно.

Мы засыпаем под грохот рушащихся монархий и просыпаемся, когда остатки их выметают из-под нашей двери…[44]

Пантелис Кательос закрыл книгу, снял очки, откинул голову на спинку стального, обитого кожей кресла и рассеянно уставился в потолок, где белая краска скрывала старинные фрески – классические пейзажи и античных мудрецов, – некогда украшавшие дом. Шатобриан обычно действовал на него умиротворяюще, так же как Сервантес, Монтень, Сенека и доктор Джонсон, – но только не сегодня. Он устал, причем это была не физическая усталость. Он еще посидел немного после того, как отложил книгу в сторону, на простой столик, где лежали мраморный разрезной нож, погасшая трубка, коробок спичек и бронзовая пепельница в форме обнаженной женщины. Многое, многое, подумал он, сметается каждое утро к порогу твоего дома. Das Dort ist niemals Hier, сказал какой-то немец – кажется, Шиллер[45]. Чужие вещи или собственные, но, вероятно, их слишком много.

Он медленно, словно ленясь, поднялся, застегнул две верхние пуговицы кардигана. Под ним он носил фланелевую клетчатую рубаху и выцветшие вельветовые брюки. Когда выходил из кабинета-библиотеки – а для него это было равносильно тому, чтобы вновь попасть во вчера, – столетнее венецианское зеркало в галерее туманно отобразило человека из других времен, человека, непохожего на памятный ему образ, и он иногда останавливался перед ним, всматриваясь с пытливым любопытством, силясь разгадать те странные узы между прошлым и настоящим, которые ткет жизнь, если окажется достаточно долгой, и видел высокого, худощавого, седого, усатого мужчину с бледными, костлявыми и длинными руками. Видел усталые глаза, окруженные складками и морщинами.

Он молча прошел мимо старого Стамоса: тот в галерее, под растрескавшимися полотнами, которые, в отличие от фресок в библиотеке, были видны, протирал витрину, где стояли три керамических творения Луки делла Роббиа. Через несколько шагов, ближе к службам, ноздри уловили запах жаркóго, которое готовила кухарка. Он остановился в дверях:

– Пахнет замечательно, Ирини.

– Спасибо, господин барон.

– Это что?

– Тушеный кролик с чесноком, травами и помидорами.

– Мм… Волшебно. Где хозяйка?

Кухарка безразлично мотнула головой в сторону пляжа:

– Вышла.

Кательос на ходу снял с вешалки в вестибюле поношенную панаму. Снаружи солнце и деревья вычертили на земле причудливые узоры из света и тени. Ни звука, ни малейшего дуновения. Он неторопливо прошел между оливами, фигами и кипарисами до террасы и каменных ступеней, спускавшихся к морю, и там остановился. Лена была на причале и возилась с мотором своего «Крис-Крафта». Еще во время завтрака она что-то говорила о том, что надо бы сменить масло и почистить свечи.

Несколько минут он стоял неподвижно, глядя на нее с террасы. Не замечая его присутствия, она сняла крышку капота и на коленях копалась в моторе. На ней были короткие штаны, мужская рубашка с засученными до локтей рукавами, а вокруг головы она обвязала косынку, чтобы пот не ел глаза.

Рассматривая ее в бессчетный раз с тех пор, как она познакомилась с его холостяцкой квартирой на улице Риволи с окнами, выходившими на Тюильри, он неустанно восхищался ее холодной аристократической элегантностью, ее почти трагической красотой, ее ореховыми глазами, столь бездонными, что в иные головокружительные миги он боялся в них утонуть, ее первыми поцелуями – медлительными и скорбными, как слезы, – целуя Елену Николаевну Меншикову, ставшую ныне Леной Кательос, он познавал глубины ее таинственной биографии. Поцелуи порой, пусть ненадолго, сменялись взрывами счастливого смеха. В первые месяцы их знакомства этот смех звучал на террасе мадридского «Ритца», где отблески китайских фонариков играли на ее обнаженных плечах и на пластроне его фрака. Звенел он и на арендованной вилле недалеко от виа Лудовизи, на холме, откуда открывался взгляду весь Рим, а до Ватикана фиакр довозил всего за полчаса; барон слышал этот смех, покуда, сидя перед белыми тюльпанами на столе в «Отель де Пари» в Монте-Карло рассказывал ей о злом гении, сократившем число номеров в рулетке до тридцати шести, а она слушала, как умела слушать только в ту пору – облокотившись о стол и подперев щеку рукой с зажатой меж пальцев сигаретой. Все это, как и многое другое, происходило прежде, чем она превратилась в постороннюю, и прежде, чем барон обрел смутное облегчение, признав, что не способен сделать ее счастливой.

Барон наконец направился к берегу. Лена не замечала его, пока под его подошвами не заскрипели доски причала, а когда подняла глаза, он был уже рядом. Она поднесла руку к лицу, оставив на правой щеке след от машинного масла.

– Давно ты здесь?

Кательос показал на доски мостков. По обе стороны от них неподвижно стояла прозрачно-изумрудная вода.

– Ты же слышала, как я иду.

Она широким движением руки обвела берег, каменную лестницу и террасу и повторила:

– Здесь.

– Я смотрел на тебя сверху.

– Не люблю, когда ты так делаешь… Когда ты незаметно наблюдаешь за мной.

– В следующий раз предуведомлю.

– Да уж, будь добр.

Мгновение они молча глядели друг на друга. Потом барон показал на моторку:

– Все в порядке?

Лена кивнула. Развязала косынку и вытерла ею лицо. Рубашка на спине и под мышками повлажнела от пота. Кетельос теперь стоял так близко, что почувствовал, как пахнет от нее – женской плотью, пóтом, грязным металлом и машинным маслом. Знакомое, давнее, будоражащее ощущение шевельнулось где-то внутри. Он снова представил – или вспомнил – ее в объятиях другого мужчины. Многих мужчин. И ее запах перемешивается с запахом их тел. Ему случалось видеть это.

– Когда собираешься на Сирос?

– Завтра или послезавтра. – Она смотрела на него пристально и вызывающе. – Ты тоже хочешь?

– Нет. И на этот раз тоже.

Лена умела улыбаться по-особенному – так, чтобы улыбка выглядела оскорбительно. Кривила рот мимолетной, спокойной, ледяной и жестокой ужимкой. Вот и сейчас. И я не знаю, где она ей научилась, снова подумал он. Однако умеет.

– И разов этих набралось уже порядочно, – негромко, задержав на нем взгляд, ответила она.

А может быть, у меня научилась, заключил удрученный барон. А может быть, она и раньше умела улыбаться так и лишь на время, на первое время нашей любви забыла этот навык, пока я ей не вернул его. Я отточил его и довел до совершенства, когда отчаялся исцелить раны, ее и свои. И каждый из нас остался наедине с собственным ущербом. Со своими призраками.

– Да, – только и ответил он, не скрывая обиды. – Порядочно.

Он помог ей закрыть крышку двигателя, закрепить болты. Под ярчайшим светом на фоне безупречно полированного красного дерева еще ярче сверкали хромированные части. Потом, вытирая руки ветошью, она повернулась туда, где скрывалась восточная часть острова:

– Ну что? Как эти люди себя ведут?

– Полагаю, заняты своими делами.

– Уже начали действовать, как предполагали?

– Не знаю… И не думаю, что нам следует это знать.

Лена не сводила глаз с восточной оконечности острова. Щека ее по-прежнему была выпачкана машинным маслом, и барон поборол желание протянуть руку и стереть пятно.

– А их начальник… этот, как его?

– Тозер, – сказал он. – Командир, или капитан, Тозер.

– Странное имя для испанца.

– Он, кажется, наполовину грек.

– Не важно. Наверняка на самом деле его зовут иначе.

– Ну конечно, но нам с тобой совершенно все равно, как там его зовут. В любом случае, он так говорит по-гречески, что вполне может греком и оказаться.

– С его-то внешностью?

Кательос моргнул. Движение век было мимолетно, но Лена успела его заметить.

– Тебе нравится?

– Почему же нет? – Она спрыгнула с лодки на понтон. – Привлекательный, мужественный, сильный, а с этой белокурой бородой – настоящий викинг… Кажется, что готов к любой неожиданности и к опасности, и в этом его отличие.

– С отличием бывает диплом, а не командир катера…

Она не ответила, а он на этот раз сумел сохранить бесстрастие. И подумал: «Из всех мужчин на свете никто не знает ее лучше меня».

– Как жаль, что он занят морским разбоем, – обмахиваясь панамой, сказал он тоном объективного ценителя. – А то пригласила бы его с собой на Сирос.

Она помедлила с ответом. Шесть ударов сердца, пять секунд внимательного взгляда, выражающего почти научный интерес.

– И тебе это было бы не важно?

– Абсолютно.

Снова появилась улыбка, разящая, как клинок. И глаза Лены стали подобны острым осколкам.

– Может быть, я так и поступлю.

– Не забудь меня в этом случае уведомить.

Он увидел, как она провела ладонью по коротко остриженным волосам. Густая седина блестела на солнце, как брызги жидкого серебра.

– О-о, разумеется, ты узнаешь первым… Может, хоть это побудит тебя как-нибудь сопроводить меня туда.

– Вряд ли. – Он остановил на ней взгляд, спокойный и недобрый. – Хватит с меня рыбаков и лакеев. Квота исчерпана.

– На этот раз не рыбак и не лакей.

Невозможно было усомниться в истинности этих слов. В них звучало холодное предупреждение или угроза. А скорее всего – уверенность.

Чуть подрагивающий апельсин начал озарять темную линию горизонта, обозначая грань меж морем и небом. Мигель Хордан, стоя в ходовой рубке торпедного катера, выстуженной росой медленно наступающего рассвета, почувствовал, что влажной стала не только одежда на нем, но и полотенце, поддетое под воротник бушлата. Он сдвинул на затылок фуражку и надолго приник к окулярам «цейсса», озабоченно вглядываясь в северо-восточном направлении.

– Ничего, штурман, – пробормотал он сквозь зубы. – Пока ничего.

Стоявший рядом Иоаннис Элеонас был так неподвижен и безмолвен, что казался почти невидимым, – тень, сливающаяся с черными стенами рубки. Тишину нарушал только мягкий рокот моторов, от которого чуть подрагивала палуба. Катер с потушенными огнями слегка покачивался на спокойной воде. Не было ни луны, ни звезд. В кольце умирающей ночи, окружавшей их, острова сливались с морем в бесформенное пятно тьмы, время от времени разрываемой лишь дальними проблесками маяка на мысе Кафирефс.

Хордан поднял голову к еще одной тени:

– Что-нибудь видно?

– Ничего, капитан, – донесся сверху голос Сами Мароуна.

Хордан опустил бинокль, оперся о мокрый стальной планшир и снова принялся подсчитывать в уме. «Старый большевик» (советский сухогруз, порт приписки – Одесса, водоизмещение 4950 тонн брутто), отслеживаемый разведслужбами националистов с тех пор, как три дня назад вышел из Черного моря через Босфор, сейчас должен находиться очень близко к той точке, через которую обычно проходят суда, следующие с северо-востока, – между крупным островом Эвбея и островом Андрос, и в этой семимильной воронке не заметить его трудно. «Каризия», замаскированная под рыбачий каик и патрулировавшая сектор, засекла русского вчера днем к юго-востоку от Скироса и именно в тот миг, когда он после захода солнца зажег навигационные огни, двигаясь со скоростью семи узлов. Он, стало быть, должен уже появиться здесь, если только – и это чрезвычайно тревожило Хордана – ночью не сменил курс, чтобы пройти между восточными островами.

Еще одна тень возникла на мостике. Это радист Бомонт принес ответ на запрос, отправленный Хорданом дозорному каику.

– Сообщение от «Каризии», сэр.

– И что там?

– Они следовали за судном на дистанции и в течение всей ночи не теряли его из виду. Дистанция увеличивалась постоянно, но пока еще огни русского находятся в пределах видимости, приблизительно в восьми милях. Рассчитывают, что он входит в пролив, так что в скором времени мы должны будем его заметить.

Хордан, наконец-то успокоившись, кивнул. И снова поднял голову:

– Слышал, впередсмотрящий?

– Слышал, капитан.

– Глядеть в оба.

Он опасался разминуться с пароходом. И был уже готов подумать, что это и случилось за полтора часа до рассвета, когда доложили, что показались огни русского судна. Осторожно, на среднем ходу, зашли к нему с левого борта, стараясь слиться с бесформенным темным пятном островов на востоке, и пятнадцать напряженных минут всматривались в огни и пытались с их помощью определить судно. Потом, имитируя скорость, маневры и хаотическое рысканье каика – рыбаки обычно выходили в море без огней, – «Волчица» подобралась так близко, что Хордан убедился: это не «Старый большевик», а неизвестное судно, следовавшее, как и многие другие, тем же курсом.

– Бортовые огни, капитан! Красный и зеленый!

Хордан вскинул бинокль. Красный огонь на правом борту, зеленый на левом значили, что судно развернуто носом к ним и идет навстречу. Так и есть. Стараясь не обращать внимания на то, как вдруг засосало под ложечкой, он всматривался в эти огни и мысленно вычислял курс и дистанцию. Потом сдернул чехол с торпедного аппарата и взглянул в бинокль. Пеленг – тридцать семь градусов. Дальность – примерно пять миль.

Он почувствовал, как пересохло во рту. Голос его прозвучал хрипло:

– Мароун, вниз! – И обернулся к Элеонасу: – Боевая тревога! И чтоб ни единого огонька на борту, даже от сигареты!

Грек дал свисток, и Хордан увидел, как его люди заняли места по боевому расписанию: на корме под руками братьев Мароун лязгнула сталь заряжаемого «Эрликона», слева и справа от рубки зашипели механизмы обоих торпедных аппаратов, которые Зингер привел в боевое положение. Тренировки и учения явно не прошли даром. Хордан приказал Бомонту:

– Передайте сигнал «Оскар-Браво-Браво» и ловите все, что «купец» будет посылать в эфир… Когда начнем атаку, забейте эфир как можно плотней и на полную мощность, чтобы блокировать его сообщения о том, что подвергся нападению и просит помощи. Ясно?

– Так точно.

– Тогда займите свое место. – И он, обернувшись к Элеонасу, сказал как можно спокойней: – Теперь дело за вами, штурман. Продолжаем притворяться рыбачьей шхуной… Заходим к нему с правого борта.

С этими словами он показал на горизонт, где оранжевая кайма становилась все шире: против света добыча видней, а охотник приближается из темноты. Классическая торпедная атака, словно из учебника.

– Зингер! – крикнул он, не оборачиваясь.

– Есть Зингер!

– Открыть второй аппарат… Все в порядке?

Ему показалось, что торпедист смеется, – из темноты долетел его хохот. Голландец всем этим явно наслаждался. Никос Киприану подоспел к нему на помощь.

– Все!

Хордан приказал Мароунам не открывать огонь без его приказа и снова вскинул бинокль. Цель была видна отчетливо, и ее силуэт подходил под описание, полученное накануне, – радиограмма с этим описанием и характером груза поступила два дня назад: высокая труба, два разновысоких мостика, подпорки у мачт на юте и баке. Штурман открыл крышечки переговорных труб, через которые держал связь с машинистом и рулевым.

– Малый вперед, – скомандовал он. – Курс три-ноль-семь.

Три мощных дизеля завибрировали сильней, катер прибавил ходу курсом на северо-запад под прямым углом к огням, и красный через мгновение исчез из виду. Это значило, что теперь к приближающемуся транспорту они зашли с правого борта. Тогда Элеонас приказал идти почти параллельным курсом и с той же скоростью, чтобы ни маневр, ни шум моторов не вызвал подозрений.

– Так держать.

Поток воздуха, поднятый движением катера, студил влажную одежду Хордана, не отрывавшегося от бинокля. Его била дрожь, но не от холода, а от напряжения, и, боясь прикусить язык, он стиснул зубы. Отчетливо различимый теперь на фоне оранжевой полосы рассвета, «Старый большевик», везя в своих трюмах орудия, винтовки, пулеметы и боеприпасы для нужд Испанской Республики, шел прежним курсом и не предчувствовал того, что должно было вот-вот произойти.

– Так держать, штурман.

Ориентируясь на высоту трубы, он снова на глаз прикинул дистанцию – торпедные аппараты не были оборудованы дальномерами. До транспорта оставалось девятьсот метров. Пальцы Хордана сжали маховички наведения.

– Штурман, беру управление на себя. Курс ноль-девять-три. Моторам – шестьсот оборотов.

Элеонас повторил команду в переговорную трубу, а Хордан следил за маневром в бинокль. Наконец, высчитав новую дистанцию, скорость и курс, он определил угол атаки.

– Четверть борта влево, – стараясь, чтобы голос его звучал холодно и уверенно, скомандовал он. – Вот, хорошо. Так держать.

Потом трижды вздохнул глубоко и медленно. Цель была идеально видна в прицел, катер шел верным курсом. Указатели совпали. Он сделал еще два вдоха, чувствуя, как сильно пульсирует кровь в висках. Пути назад уже не было.

– Двинулись… Средний вперед, девятьсот оборотов.

Элеонас передал команду в машину, и катер прибавил скорости. Теперь он резал ночную тьму стремительными и мягкими ударами киля, держа курс на пароход, отчетливо видный на фоне оранжевой полоски зари. По обе стороны от форштевня взлетали брызги, попадавшие на палубу.

– Штурман, вот так… Отлично… Держать пятнадцать узлов.

Хордан, прильнув к резиновым наглазникам на приборе управления огнем, одной рукой вцепившись в поручень, подрагивавший от вибрации моторов, другую, сжатую в кулак, вскинул над головой – это был сигнал торпедисту, предваряющий пуск. Он не знал, различает ли его Зингер в полутьме, и подал его, машинально, повинуясь правилам. Транспорт вырастал с каждой секундой. Шестьсот метров, высчитал Хордан. Дистанция залпа.

– Первый, второй торпедные аппараты… Товсь! – крикнул он, перекрывая рев моторов, и резко опустил руку.

С левого борта донесся сосущий звук, а следом – глуховатый грохот: черное длинное тело торпеды прыгнуло в воду. Молодец, Зингер.

– Лево на борт, штурман, – спокойно приказал Хордан.

Палуба накренилась в противоположную сторону, когда катер, уйдя влево, описал полный широкий круг, стремясь оказаться в позиции, похожей на предыдущую.

– Открыть первый аппарат!

На этот раз, покуда катер выполнял маневр, Хордан снова взглянул направо. Горизонт уже заметно посветлел, и теперь в рассветном сумраке, рассеивавшемся на глазах, были ясно видны фигуры торпедиста и его помощника у рычагов аппарата.

Потом он взглянул перед собой. Во все еще темной воде проследить путь первой торпеды было невозможно – не помогал и отблеск зари. Надеясь, что стальная рыбина движется по верной траектории, он снова посмотрел в бинокль.

– Меньше лево, штурман. Легче лево. Годится. Так держать и сбавить ход до десяти узлов.

До «Старого большевика», который снова оказался в центре визира, было теперь около тысячи метров. Подсвеченный светлой полосой на горизонте, делавшейся все шире, он обозначился очень отчетливо. И с борта катера стали видны и надстройки, и люди.

– Уже должно быть попадание, – сказал Элеонас.

– Да.

Однако его нет, обескураженно подумал Хордан. Итальянские торпеды «Уайтхед» часто дают осечку, а может быть, он сам неверно рассчитал траекторию. Одно дело в тихих водах Кильского канала под опекой знающих инструкторов пускать торпеды по условным целям, и совсем другое – действовать на свой страх и риск в настоящем бою и к тому же в темноте. Хорошо еще, заключил он, что били по беззащитному судну.

Словно в ответ на его мысли, на мостике советского транспорта вспыхнул прожектор, и толстый сноп света зашарил по воде. Русские, без сомнения, услышали приближающийся шум моторов. А может быть, даже почувствовали, как мимо пронеслась торпеда.

– Штурман, атакуем еще раз. Полный вперед.

Элеонас дословно повторил приказ в переговорную трубу; взревели три дизеля, «Волчица» рванулась вперед, задирая нос в туче брызг. Скользя и мягко ударяя по тихой воде.

– Право руля на три градуса. Так держать. Средний ход.

Не сводя глаз с нового угла атаки, Хордан поднял руку. В этот миг не далее чем в полумиле луч прожектора нашарил их, но сейчас же потерял. Хордан резко опустил руку:

– Пли!

Снова – теперь уже с правого борта – донеслись свист и грохот. Луч прожектора, опять прошедший совсем близко, осветил шесть с половиной метров черного, блестящего от масла тела торпеды, вылетевшей из аппарата в облачке дыма и вошедшей в воду.

– Лево руля, штурман!

Катер описал широкую дугу. Хордан отвел глаза от ПУО и с тревогой взглянул на транспорт, прикидывая скорость торпеды и дистанцию до цели: от пуска до удара должно было пройти тридцать-сорок секунд. Однако прошла уже целая минута, а «Старый большевик», целый и невредимый, продолжал идти тем же курсом – ничего не взорвалось о его корпус. Прожектор вдруг погас, и теперь на мостике заморгал лишь слабый свет.

– Капетанье! – позвал Элеонас.

– Да?

– Пароход подает сигналы.

Хордан повернулся к нему, увидел в рассветном полумраке твердый профиль штурмана: тот беззвучно шевелил губами, расшифровывая тире и точки морзянки, которую фонарем Скотта передавали с советского парохода.

– What ship? What ship?[46] – проговорил он наконец. – Спрашивают, кто мы и какого дьявола тут затеяли.

Хордан посмотрел на моргающий свет, издали повторяющий запрос. Сердце билось неровно, во рту стало горько. Вот, подумал, вот он каков, вкус провала.

– Курс на юг, – мрачно сказал он. – Идем на базу.