Перекинув пиджак через плечо, он одолел последний подъем, и с вершины глазам его открылась западная оконечность острова Гинайка, окруженная морем, столь неистово-ярким, что синева его казалась ненатуральной, и уходившим к полукруглой линии далекого горизонта под безоблачным небом, где виднелись серовато-бурые очертания полдесятка крупных островов – виднелись отчетливо, хотя до ближайших было миль десять-двенадцать.

Дом со всеми своими службами и пристройками казался маленьким оазисом в окружающей его наготе природы. Чтобы дойти до него, Хордану пришлось миновать старую, заброшенную тюрьму и выйти на дорогу, ведущую к западу, причем иной тени, кроме той, что давал козырек его фуражки, там не имелось. А день был теплый, чтобы не сказать жаркий. Ни листочка, ни травинки – разве что кусты, недостойные называться так, и скрюченные стволы иссохших деревьев, столь же мертвых, как и каменистая почва, их окружавшая. Однако вокруг дома, на холме перед небольшим пляжем и примыкавшей к нему старой башней из охристого камня, несколько олив, фиговых деревьев и кипарисов напрашивались на сравнение с последним редутом, что пока еще сдерживает натиск острова, который рано или поздно завладеет всем.

Поднимаясь по выщербленным ступеням лестницы, сложенной из кирпича и украшенной изразцами, он глядел на узкий, укрытый от штормов пляж, где на изъеденных ржавчиной опорах высился причал с пришвартованной к нему моторной лодкой. Красивый двухэтажный дом в декадентском стиле, с двумя мраморными колоннами, окаймлявшими крыльцо, представлял собой смесь итальянской виллы прошлого века с турецким загородным дворцом. Черепица на крыше кое-где была сломана, облупившиеся стены взывали к искусству штукатура, а ставни на окнах – к наждаку и свежей покраске.

Хордан надел бушлат. Он был без галстука и пожалел, что его нет и в его скудном багаже: до сих пор светская жизнь не входила в его планы.

– Добрый день, – сказал он по-гречески. – Я хотел бы видеть барона Кательоса.

Внутри пахло вековой сыростью. Грек-привратник, старый, высохший и угрюмый, шагнул в сторону, и потом Хордан вслед за ним пересек вестибюль и галерею, обставленные с чрезмерной роскошью – картины, бронза, фарфор и кораллы в застекленных витринках, полированная мебель красного дерева; просеиваясь сквозь окна, дневной свет ложился унылыми прямоугольниками на каменные плиты пола, вспыхивал на клинках тридцати старинных сабель, укрепленных на деревянных подставках вдоль стен. И в дверь, открытую на перголу[25] над цветочными горшками и розовыми кустами, Хордан увидел широкополую соломенную дамскую шляпу, лежавшую на корзине с садовыми инструментами. Где-то в глубине дома звучал граммофон.

Барон, читавший в своей библиотеке, при виде гостя поднялся, причем с необыкновенной медлительностью. На нем были серый вязаный кардиган, вельветовые брюки и домашние туфли. Кожа мраморного оттенка – примета старости, быть может преждевременной. Шестьдесят два года, как указывала присланная Хордану справка. Он был высокого роста, хотя и пониже гостя, с коротко, на военный манер подстриженными седыми волосами и такими же усами; темные глаза смотрели внимательно. Из-за мелких морщинок, тянувшихся от углов глаз к вискам, казалось, что он улыбается постоянно, даже когда и не думает это делать.

– Добро пожаловать. Благодарю, что нашли время посетить…

– Это я должен поблагодарить вас за гостеприимство.

– Ради бога, прошу вас. Рад, что был вам полезен и смог принять вас и ваших спутников. Как к вам обращаться?

– Чем плох Тозер?

– Ну что ж… Стало быть, капитан Тозер.

Хордан отметил, что в отличие от остального дома библиотека обставлена аскетически просто – камин современных очертаний, письменный стол скандинавского дизайна, мебель из кожи, стали и стекла. Казалось, он перенесся в другой мир, без пересадки попал из прошлого в настоящее. Они уселись в единственном углу, свободном от книг, но с десятком фотографий в рамках на стене. Барон предложил ему закурить или что-нибудь выпить, но Хордан отказался, и они заговорили о пустяках, с полнейшей естественностью перейдя с английского на греческий. У барона была своеобразная манера, ведя беседу – холодную и формальную, но чрезвычайно корректную, – вглядываться в собеседника так пристально, словно рассматривал что-то за его спиной. Он сказал, что надеется, гость и его спутники хорошо устроились и ни в чем не нуждаются. Если же возникнет надобность в чем-либо, он с величайшим удовольствием сделает все, что будет в его силах.

– Тут по большей части книги о путешествиях, переписка или мемуары, – сказал он, заметив, что Хордан водит глазами по книжным полкам. – Давно уже почти не читаю беллетристику. – Тонкая бледная рука показала на ряды корешков. – Я много постранствовал на своем веку, но в последнее время стал тяжел на подъем. Теперь путешествую в воображении, а беседую с авторами, которых нет на свете.

Хордан кивнул, продолжая разгадывать того, кто сидел напротив. Когда Кательос говорил, он не сводил глаз с собеседника, но эти глаза были словно подернуты светлой дымкой, и взгляд оставался отсутствующим. Это было равнодушие, прикрытое хорошим воспитанием. Казалось, что и речи его, и поведение останутся прежними, если посреди беседы собеседник сменится.

– А живых писателей не читаете? – вежливо спросил гость, хотя ему было совершенно все равно, что читает барон.

Тот одарил его доверительной улыбкой:

– Покойники мне интересней. Они живут в книгах и говорят, только когда их спрашивают.

С этими словами он показал на фотографии на стенах: одни выцвели и пожелтели, прочие пока еще нет. На нескольких был запечатлен сам барон в молодости – в фехтовальном нагруднике, с маской в одной руке и рапирой в другой.

– Здесь почти все уже покойники, – насмешливо заметил он. – Да и этот фехтовальщик, в сущности, тоже, хоть, впрочем, еще созерцает окружающую действительность не без любопытства.

– Сколько же вам лет на этих снимках?

– Двадцать один год. На Олимпиаде в Афинах в тысяча восемьсот девяносто шестом году я входил в сборную Греции по фехтованию, – ответил барон со слабой улыбкой. – Мы недурно тогда выступили.

Оба помолчали, разглядывая друг друга. Потом барон нарушил молчание, похвалив то, как прекрасно визитер говорит по-гречески.

– Вот бы никогда не подумал… У вас такая… скандинавская наружность. Полагаю, не в последнюю очередь из-за этого вас направили сюда.

Хордан кивнул, не входя в объяснения. Барон вялым движением руки очертил то ли библиотеку, то ли дом, то ли весь остров:

– Вас, вероятно, удивляет мой титул, ведь в Греции нет знати, однако он настоящий. Мой дед, барон Зондербург, наполовину немец, наполовину датчанин, приехал сюда в свите короля Георга в тысяча восемьсот семьдесят третьем. Один из его сыновей, мой будущий отец, женился на гречанке и унаследовал титул, но носить его не мог… Я же родился Зондербургом-Кательосом, а для выступления на Олимпиаде взял отцовскую фамилию. Ну, взял или дали, какая разница. Так или иначе, перед вами греческий гражданин с датским титулом, живущий в летнем доме своих родителей.

– Одинокая жизнь, если, как вы сказали, не путешествовать.

Взгляд барона неожиданно стал пристальным.

– Я живу не совсем один.

Хордан подумал, что в этом доме чувствуется присутствие женщины, но не подал виду, что заметил это. Меж тем Кательос из нескольких трубок, разложенных на столике, выбрал одну, набил ее табаком из фарфоровой банки и большим пальцем его примял.

– Я много странствовал и в юности, и в зрелые годы, – добавил он через минуту. – Так что во впечатлениях у меня недостатка нет. Скорее наоборот. Но уже давно живу здесь спокойно и тихо, потому что обладаю всем необходимым… Семейное состояние с годами уменьшилось, но мне пока хватает.

– Я слышал, что вы на стороне националистов, – заметил Хордан.

– Вот как? Вы слышали? – с легкой благожелательной улыбкой ответил барон. – Пожалуй, это преувеличение. Я, разумеется, антикоммунист – особенно сейчас, когда более или менее здравые мысли о благе всего народа сменились словесами о пролетариате и разнообразном отребье… Я ненавижу этот преступный элемент почти так же, как турок, но не истолкуйте мои слова превратно, ибо уже очень давно я постоянно следую принципу невмешательства.

Он помолчал, сосредоточенно раскуривая трубку и сохраняя на лице улыбку, хотя теперь она ничего не означала.

– Вижу, вас удивляют мои слова, – снова заговорил он, – но у них есть объяснение. Я из породы созерцателей, а вернее, читателей, и этого мне достаточно… Но, хоть мы больше и не видимся с генералом Метаксасом, все же остаемся друзьями с тех давних пор, когда оба занимались фехтованием в Афинах у маэстро Остаревича. – Он показал на фотографию, где были сняты два офицера: он и молодой человек в очках. – Потом служили вместе при штабе принца Константина, когда воевали с турками за Фессалию.

– Вы были в армии? – удивился Хордан.

– Недолго. Все обязаны служить отчизне, хотя у каждого свои представления о том, что это такое. Вы согласны?

– Разумеется.

– Это вопрос порядочности.

Кательос попыхтел трубкой и окутался облачком голубоватого ароматного дыма.

– Дело еще и в том, что с Иоаннисом Метаксасом нас связывают очень давние отношения. В двадцать втором году, во время мятежа венизелистов[26], он скрывался в этом доме. Да, так вот. Когда его попросили создать условия для того, ради чего вы прибыли сюда, он сам подумал об этом острове. Попросил меня оказать ему любезность, и я, разумеется, согласился.

Вслед за тем барон заговорил об острове Спящей Женщины, о его долгой и не всегда счастливой истории. Во времена Античности он служил местом ссылки, а потом на протяжении нескольких столетий его восточная бухта была приютом византийских, венецианских, турецких пиратов и корсаров. При владычестве оттоманов здесь построили тюрьму, которую греки продолжали использовать и после того, как отвоевали остров.

– Полагаю, вы ее видели по приезде… Место угрюмое, необитаемое. Я хотел было снести ее, чтобы стереть самую память о ней, но это слишком дорого, и мне такая затея не по средствам.

Он вздохнул, смиряясь с неизбежностью, и поднялся, разминая затекшие ноги, длинные и костлявые. Встал и Хордан.

– Замысел показался мне интересным. – Кательос снова улыбнулся. – Современные флибустьеры в водах Эгейского моря. Греческий вариант Тортуги[27]. Это внесет разнообразие в мою монотонную жизнь, где есть лишь книги и море. – Он протянул Хордану длинную руку. – Буду с любопытством следить за вашими приключениями, капитан… Ах да, Тозер. Капитан Тозер. До известного предела, разумеется.

– Постараемся не нарушать ваш покой. Я намереваюсь быть как можно незаметней.

– Надеюсь. Хотя в моем возрасте и при моих обстоятельствах кое-что уже не очень важно. – Любезно взяв Хордана под руку, барон проводил его до дверей библиотеки. – Но дело тут не только во мне – Метаксас уповает, что эта затея не выйдет ему боком. Вы меня понимаете?

– Разумеется.

Барон оглядел чубук трубки и слегка поморщился, словно был недоволен тем, как тлеет в ней табак.

– Дословно он сказал следующее: германские и итальянские друзья вместе с дипломатами Франко оказали на него неимоверное давление. Хотя он, само собой, надеется на, так сказать, компенсацию… Уж не знаю, к добру или к худу, но он не из тех, кто списывает долги.

Хордан вышел на воздух. Море было спокойно и с этой стороны острова. Сложенная из кирпича лестница вела на маленький пляж, очертаниями похожий на раковину и усыпанный золотистым песком, который был мельче, чем на восточном берегу. Сквозь тихую неподвижную воду просвечивали камни и водоросли на дне. Моторная лодка у причала, казалось, парила в изумрудной прозрачности.

Скорее из профессионального любопытства, нежели почему-либо еще, он подошел взглянуть вблизи. Моторка – восьмиметровая красотка «Крис-Крафт» – сверкала хромированными частями, манила сиденьями из безупречно отлакированного красного дерева и зеленой кожи. Вместо штурвала был автомобильный руль, помещенный у левого борта над приборной доской, переключателем скоростей и компасом. Греческий флаг на корме и выложенное латунными буквами название – «Лена».

Поднявшись по ступеням, он снова прошел мимо дома, заметив при этом, как шторы в окне на верхнем этаже шевельнулись, как будто за ними кто-то стоял. Он не успел заметить, кто это был, но, удаляясь по дороге к восточной части острова, спиной чувствовал чей-то взгляд.

Пантелис Кательос отложил книгу, на которой тщетно пытался сосредоточиться снова. Путешествие в Италию, предпринятое Мишелем Монтенем в 1580 году, не смогло занять его внимание. Барон размышлял об испанском моряке, который, хоть и показался ему человеком воспитанным и благоразумным, только что ввязался в предприятие тайное и столь же странное, сколь и рискованное, и о собственной роли в нем. Как некстати оказалась дружба с Иоаннисом Метаксасом, раздраженно подумал барон. Как некстати сейчас верность прежним понятиям, предъявляющим человеку требования куда больше нынешних, перепутанных и сумбурных, воцарившихся сейчас в этой Греции, в подражание всей Европе дрейфующей к тоталитаризму и следующей моде, которую барон, взлелеянный космополитическим скепсисом своей библиотеки, принять не мог. Как расплывчаты сделались теперь понятия «верность», «обязательство», «честь», как нечетки их границы, как опасны стали они для тех, кто, подобно барону, скован древними и нерушимыми принципами. Старинными правилами поведения. Никуда от них не денешься, и у Кательоса язык не повернулся отказать другу в просьбе предоставить остров для некой затеи. Но, по крайней мере, это сулит нечто забавное и, как он сказал испанцу, вносит разнообразие в монотонность его здешней жизни. Однако его беспокоили вполне возможные неприятные последствия. Больше десяти лет назад он удалился в этот дом, чтобы спастись от мира, а мир теперь стучится у дверей, и последствия непредсказуемы.

Он в последний раз пососал мундштук, убедился, что трубка погасла, и вытряс пепел ее в бронзовую пепельницу, отлитую в виде обнаженной женщины. Потом выскреб остатки и положил трубку рядом. Посидел немного в неподвижности, уставившись на фотографии на стене, затем поднялся и вышел из библиотеки. Горничная вытирала пыль с клинков в галерее. Она вместе со своим мужем, старым Стамосом, служила в этом доме тридцать лет.

– Ирини, где госпожа?

– В спальне, кирье.

Скользя пальцами вдоль потертых ореховых перил, под недурной копией «Резни на Хиосе», он поднялся на второй этаж, откуда доносилась музыка, а по мере приближения стал слышен голос Фреэль:

Барон костяшками стукнул в полуоткрытую дверь и, не дожидаясь ответа, вошел. В комнате витал легкий, суховатый и ненавязчивый аромат духов «Банди», который он терпеть не мог.

– Кто это был? – спросила она.

Кательос ответил не сразу. Он подошел к окну, отдернул шторы, долго смотрел на море и на дорогу к востоку, которая шла через пустырь и терялась на холме посреди острова, где высилось старинное здание тюрьмы.

– Старший команды, которая прибыла сюда. Испанец.

– Я видела, как он уходил. И каков он вблизи?

– Вполне. Благопристоен, приятной наружности и хороших манер. Свободно говорит по-гречески.

– И на том спасибо. Я боялась, что пришлют какого-нибудь чурбана.

Барон перевел на нее взгляд. Она лежала на кровати, с дымящейся сигаретой между пальцами. Японское шелковое кимоно почти до самого паха обнажало длинную загорелую ногу: тонкая золотая цепочка обвивала щиколотку, ярко-красный лак покрывал ногти.

Ноги турецкой шлюхи, подумал Кательос. И в ответ на вдруг осенившую его идею подумал: это может быть забавно. Уже давно при виде этого тела вожделение не охватывало его или, по крайней мере, это происходило не сразу, но замысел сейчас оказал свое действие. Он представил рядом с ней другого мужчину и почувствовал прилив желания. Быть может, этого рослого белокурого моряка, который только что был у него. В конце концов, это произойдет не впервые. У нас с тобой, подумал он хладнокровно, есть дар угадывать свои будущие воспоминания.

Граммофон смолк. Он подошел, поднял звукосниматель, убрал пластинку и спрятал ее в конверт.

– Поставить еще что-нибудь?

– Нет, не надо.

Миндалевидные глаза из-под бровей – вопреки моде, не выщипанных – смотрели томно. У сорокадевятилетней Лены Кательос были тонкие черты лица – высокие скулы, длинный нос, большой, красиво очерченный рот. Черные, уже сильно седеющие волосы она стригла коротко, почти по-мужски. Она сохранила былую красоту, хотя теперь от нее веяло чем-то темным, двусмысленным, таким, чего не заметил барон, когда в доме № 7 по улице Сен-Флорантен в Париже впервые увидел гибкую, удлиненную элегантной геометрией туалетов от Пату фигуру, на которой блузы с низкой талией и короткие юбки смотрелись с особым шиком, вызывая нескрываемую зависть у клиенток из Европы и Америки, сжимавших в руках чековые книжки, когда эта женщина появлялась на подиуме, шла по нему, надменно глядя перед собой, и останавливалась, подбоченившись.

– Они тебя втянут в беду. Будет скандал.

– Возможно, однако ты же знаешь, отказать я не мог. Сам Метаксас…

– Да перестань! Ты ничего не должен ни ему, ни даже Греции. А испанским фашистам и подавно.

Последние слова она произнесла по-французски. Иногда в разговоре они с полнейшей естественностью переходили на него. Причем употребляли тогда церемонное «vous». Со временем она избавилась от легкого русского акцента, который звучал в ее речи пятнадцать лет назад, когда они познакомились.

– Они сражаются с большевиками, дорогая моя, – сказал барон по-гречески. – К этому ты должна быть особенно чувствительна.

И увидел, как она отвела глаза, последний раз затянулась и медленно погасила сигарету в пепельнице, стоявшей рядом на смятых простынях.

– Слишком много времени минуло с тех пор, как я была такой, – ответила она. – Как мы были такими.

Это верно, невесело подумал барон. И вспомнил, как, сопровождая свою подружку и едва успев пригубить «бренди-флип»[29], сидел, облокотившись на стойку в маленьком баре «для своих» – модных актрис, влиятельных политиков, международных бизнесменов, которые, рассевшись на высоких табуретах, ждали, пока их жен, невест, любовниц обслужат этажом выше, – и впервые увидел эту женщину: она спускалась по винтовой лестнице. И навсегда запомнил, что ее туалет – вечернее платье из лилового муслина, удивительно сидевшее на ней, – назывался «Il viendra»[30]. Через два дня она, эта женщина, которую тогда звали Лена Меншикова, и он, барон Пантелис Кетельос, ужинали у Прюнье, а еще через пять недель обвенчались в Монте-Карло.

– Значит, это правда, что отсюда они будут нападать на русские суда? Что остров Гинайка станет их базой?

– Да, так задумано.

Она скептически поджала губы:

– В двадцатом веке? Что за чушь.

Женщина порывисто поднялась с кровати: босые ноги ступили сначала на ковер, а потом на холодные плиты пола.

– Хочу взглянуть на это… С моря, издали, а?

Барон покачал головой:

– Нет, нельзя.

– Почему это? – Она уже сбросила с плеч кимоно. – Это же наш остров.

Кательос созерцал ее тело – ровно и сплошь загорелая кожа, плавные изгибы бедер, маленькая и все еще почти девически упругая грудь. Крутые завитки в развилке длинных ног.

– Это будет неблагоразумно, – спокойно возразил барон. – Это люди, которые… Ну, короче говоря, они представляют собой опасность.

– Ты ведь только что сказал, что их начальник производит приятное впечатление!

– Так то начальник. И потом, есть договоренность. Официально нам ничего об этом не известно.

Она открыла шкаф. И после краткого раздумья достала и надела белые брюки грубого полотна и матросского фасона. Потом вытащила черную трикотажную майку и, не натягивая ее, обернулась к Кательосу:

– Это смешно. Они здесь. И хуже всего, что даже не платят тебе за это.

– Они предлагали… Метаксас…

– Оставь ты Метаксаса, ради бога! – перебила она. – Слышать больше не могу о нем и о твоих дурацких правилах! Будто я не знаю, что ты отказался брать с них деньги. Ты ведь должен был выяснить, кто они такие, разве не так?

– Я должен был сперва уяснить, кто такой я.

Она сверкнула глазами:

– Думаешь, это кому-нибудь важно?

– Не думаю, – угрюмо кивнул он. – Это даже для тебя не имеет значения.

Меж тем она завершила туалет. Сунула ноги в парусиновые туфли на резиновой подошве.

– В самом деле, Лена, куда ты собралась?

– На Сирос. Я уже почти две недели там не была.

Барон взглянул на два крохотных следа от свежих инъекций на сгибе левого локтя и отвел глаза:

– К другу-доктору?

Он произнес эти слова с холодной горечью, а жена ответила ему таким затравленным взглядом, словно они оскорбили ее. Потом подняла другую руку – ладонь была изрезана глубокими длинными линиями. «Раздолье хиромантам», как говорила она прежде, когда у них еще в ходу были шутки.

– Он не единственный мой друг.

Эти слова хлестнули его, как оплеуха. Секунду супруги смотрели друг на друга, словно ожидая, когда прозвучит нечто теперь уже невозможное. И наконец барон сдался и смирился:

– Скажу Стамосу, чтобы отвез тебя.

– Я могу и одна.

– До гавани двенадцать миль. На море штиль, но если вдруг авария…

Пожав плечами, она сделала движение к двери. Кательос удержал ее за руку:

– Не вздумай приближаться к восточной бухте, Лена.

– Не беспокойся. – Она резко высвободилась. – Самую абсурдную часть нашей жизни оставляю тебе.

Задувал сырой холодный бриз, и Сальвадор Лонкар застегнул воротник плаща. С тех пор, как в отрочестве у него заподозрили туберкулез и сушили газом часть доли легкого, он был предрасположен к пневмониям. Потом взглянул на часы и убедился, что все идет как надо. Маленький катерок, везший его по спокойным водам Золотого Рога, миновал деревянные дома квартала Фенер, полупустого после недавних греческих и армянских погромов, и, оставив позади фабричные трубы, минареты, пристроенные к византийским соборам, и верфи со ржавыми скелетами полуразвалившихся судов, развернулся носом к Эюпу, где на окутанных дымкой берегах белели оттоманские кладбища и высились серые кипарисы.

Ступив на причал, он увидел Антона Солёнова, который стоял у ограждения среди дожидавшихся погрузки крестьянок с корзинами зелени, курами и петухами. Со стороны русского это было проявлением любезности, отметил про себя польщенный Лонкар, жестом дипломатической вежливости. Представитель «Совфрахта» в Стамбуле – его контора располагалась поблизости, рядом со складами, которые арендовали русские, – был приземист и плечист, в широкополой шляпе, надвинутой на пшеничные брови, в обтягивавшем атлетический торс длинном, чуть не до пят пальто с каракулевым воротником. Славянские глаза заискрились при виде испанца.

– Спасибо, что встретили, – сказал Лонкар.

С вельможной вальяжностью широко разведя руками, Солёнов дал понять, что получать благодарность за такие пустяки излишне и даже обидно. Перевалив за пятьдесят, он сохранил какую-то почти детскую свежесть лица, и это в сочетании с ясными глазами и постоянной улыбкой придавало ему вид человека симпатичного и безобидного – вид, кстати сказать, вполне обманчивый для тех (Лонкар к числу этих людей не принадлежал), кому было неизвестно, сколь беспощадную роль Солёнов, в досье республиканской разведки занесенный как Толстой, сыграл несколько лет назад, когда на советском торговом флоте шло свирепое истребление «контрреволюционных элементов».

– Присядем где-нибудь, товарищ Лонкар, или предпочитаете пройтись?

Испанец взглянул на низкое хмурое небо:

– Дождя не будет?

– Вряд ли. – Солёнов показал на зонтик, зажатый в поросшем светлыми волосами кулаке. – Но как бы то ни было, предусмотрительность – мать победы. Так Ленин сказал.

– В самом деле?

– Ну, не сказал, так мог бы.

Они понимающе переглянулись и выбрали путь к площади Карйагды. Они бывали здесь раньше и доходили до Кладбища палачей. Солёнову, похоже, нравилось там, среди безымянных надгробных плит, – дело было в том, что стамбульцы не желали хоронить дорогих им покойников рядом с теми, кто при жизни извлекал из казни ближнего своего немалый доход. Впрочем, место было приятное, и Лонкар предпочитал думать, что пристрастие к нему объясняется чисто эстетическими соображениями.

– Кое-что есть, – сказал он, проведя ногтем по усам. – Не поручусь, что это важно, однако кое-что есть.

– Я весь внимание, – кивнул русский.

И Лонкар попытался облечь в некую вещественность то, что до сей поры было лишь его смутными ощущениями. Есть, сказал он, кое-какие признаки, что франкисты заинтересовались судами, проходящими через Дарданеллы. Это уже совсем не ново, но в последние дни стало очень очевидно. И кажется, будто что-то иное – а что, пока непонятно – смутно вырисовывается в пейзаже.

Солёнов, поигрывая зонтиком, слушал внимательно.

– Интересно, мне кажется, хотя и несколько расплывчато… Нельзя ли, товарищ, поконкретней?

– Нельзя, и это меня беспокоит. Это скорее ощущения, нежели факты. И все же возьму на себя смелость сказать: что-то замышляется.

Солёнов в задумчивости прошел еще несколько шагов молча.

– Постоянно кого-то в чем-то подозревать – это естественно для хорошего коммуниста.

– Вы имеете в виду паранойю? – не удержался Лонкар.

Русский сурово покосился на него:

– Вы, испанцы, для красного словца… Подозрение, я сказал! Здоровая предусмотрительность, умение всегда быть начеку и твердо помнить, что буржуазная империя всегда действует тайно и скрытно. И внедряется в самые благородные сферы, чтобы наносить ущерб международному пролетариату.

– Вы просто сняли у меня с языка.

Солёнов резко остановился и уставился на Лонкара:

– Вы что, товарищ Лонкар, глумитесь над Советским Союзом?

– Боже упаси.

– Боже?

Они постояли напротив друг друга с серьезным видом, но внезапно покатились со смеху. Солёнов немного сдвинул назад шляпу, распахнул пальто, достал кожаный футляр и предложил Лонкару сигару – это была хорошая турецкая витола[31] «Осман». Потом, еще утирая заслезившиеся от смеха глаза, щелкнул зажигалкой – в золотом «Паркере» не было ничего пролетарского – и поднес огня.

– Сможете как-нибудь уточнить свои ощущения?

– Постараюсь.

Они молча курили, стоя между белыми и серыми надгробьями, и созерцали пейзаж – суда, сновавшие во всех направлениях по Золотому Рогу, далекий Галатский мост, Топкапы[32], мечеть Сулеймание под темным небом, туманной дымкой окутывавшим холмы.

– Тут возник деликатный момент, – уже серьезно сказал Солёнов. – Как вы знаете, разрабатывается договор, призванный умерить активность фашистов в Средиземном море… Немцы и итальянцы больше не смогут безнаказанно перехватывать транспорты, везущие в Республику военные грузы. И даже флот франкистов лишится права задерживать, досматривать или топить торговые суда за пределами трехмильной зоны территориальных вод. – Он помолчал, пососал сигару и медленно выпустил дым. – Москве неудобно будет высказываться по этому вопросу, пока договор не подписан.

– Однако вы же, пусть даже временно, не прекратите сообщение с нашими портами? По крайней мере, мы на это уповаем.

– Разумеется, не прекратим. Вы знаете, что отдел Икс занимается этим денно и нощно. И наши порты в Севастополе, Одессе, Феодосии и Херсоне действуют с полной нагрузкой.

Лонкар кивнул. Отдел Икс был подразделением одиозного НКВД и из Москвы координировал советскую помощь Испании, которую доставляли туда корабли: буквой Y обозначались суда под советским флагом, а YZ – все остальные, включая и республиканскую Испанию. Антон Солёнов был представителем Совфрахта в Стамбуле и под этим прикрытием руководил тамошним отделом Икс.

– Товарищ Сталин выполняет свои обещания, – продолжал он, – а солидарность наших рабочих и крестьян с Испанией нерушима. И потому то, что вы рассказали, мне представляется значимым. Жизненно важно установить, готовят ли франкисты новые акции. Выработан ли ими новый курс.

Лонкар немного подумал:

– Отправляются ли какие-нибудь суда из портов Черного моря в ближайшее время?

– Да, разумеется… В ближайшие восемь недель не менее четырех пароходов – советских, испанских или под иными, но подходящими флагами – возьмут курс на Мексику или другие страны, которые, соблюдая все формальности, выдадут официальный сертификат о заходе в их порты. Однако разгрузятся эти суда, как уже бывало не раз, в Картахене, Валенсии или Барселоне.

– Стало быть, следует…

– Знаю, не беспокойтесь. Знаю. Ваше сотрудничество и контроль останутся бесценны для нас. Дня через два вы получите детальную справку, но кое-что могу сообщить уже сейчас… Помните «Старый большевик»?

– Конечно. Он совершил два рейса в Испанию.

– И готовится к третьему. Сейчас одесские докеры работают днем и ночью, черпая свой трудовой энтузиазм в восхищении борьбой испанского народа с фашизмом, и заполняют трюмы грузом, о котором мы с вами говорили десять дней назад: его код – Y–21.

– Там будет все?

– Все, кроме пулеметов «Бергманн» – их вместе с боеприпасами отправят следующим рейсом.

Лонкар был доволен. Кодом Y–21 обозначалась партия важного груза для Республики – десять полевых орудий «Шнейдер», восемь гаубиц «Крупп», полторы сотни станковых пулеметов «Максим», четыре тысячи винтовок «Маузер», шестьдесят тонн пороха, сорок тысяч релейных элементов, пятнадцать тысяч запалов для мин и восемь миллионов винтовочных патронов. Груз, необходимый для тех тяжелых боев, которые верные правительству войска республиканцев ведут в Испании.

– Когда планируется выход «Старого большевика»?

– Через неделю или даже раньше. Меня оповестят, само собой, а я сообщу вам, чтобы вы могли отслеживать его проход через Дарданеллы и приготовить конвой. Рандеву[33], полагаю, произойдет на прежнем месте.

– Да, по умолчанию. Если не поступит иных приказов – у побережья Туниса, на траверзе мыса Бон.

– Прекрасно. А что касается тех подозрений, о которых вы упомянули…

– Это даже еще не подозрения, товарищ Солёнов. До подозрений я еще не дошел.

– Ничего конкретного? Ничего такого, на что можно было бы опереться?

– Ровным счетом ничего. Чистая интуиция.

– И что же она вам говорит?

– Что франкисты проявляют больше внимания к караванам, идущим из Черного моря, нежели раньше.

Солёнов заморгал: простодушное выражение его незамутненно ясных глаз очень к нему располагало.

– Сколько мне помнится, безразличия в этом вопросе у них никогда и не наблюдалось.

– Верно. Но теперь это внимание еще повысилось.

– Может ли это быть связано с договором, который готовят к подписанию?

– Может.

Русский долго молчал, задумчиво рассматривая рукоять своего зонтика. И наконец испустил вздох, в котором прозвучала усталость.

– Я никогда не позволяю себе недооценивать интуицию таких опытных людей, как вы, – медленно проговорил он. – В нашем с вами ремесле случайностей не бывает, а потому ничем пренебрегать нельзя… Поручу моим людям… может быть, сумеют что-нибудь разведать, но и вы оставайтесь начеку. Как говорится, хочешь кость погрызть – держи ее в зубах.

– Не выпущу.

– Все мы ввязались в эту игру. Влезли с головой. Советский Союз, Испанская Республика, я… Вы.

– Я – особенно.

Глаза Солёнова сделались градусов на двадцать холодней. Милого простодушия в них теперь не было и в помине.

– Да, товарищ, это так. Здесь, на чужбине… вдали от родины… – И после паузы, длинной, как коридор Лубянки, добавил: – Вы – особенно.

Двадцать пять узлов – хорошая крейсерская скорость. Разогнались было до тридцати шести, но Хордан не хотел форсировать моторы. Еще представится случай или возникнет надобность. Когда шли на предельных оборотах, он спустился в машинное отделение взглянуть, как обстоят дела. Машинист и его помощник-албанец сидели среди трубопроводов и рычагов, посматривали на показания приборов и вид имели довольный. Все исправно, капитан, повышая голос, чтобы перекричать ритмичный грохот дизелей, сказал Георгиос Амбелас. Эти немцы строят на совесть. Хордан приказал снизить обороты до тысячи и по металлическому трапу поднялся в ходовую рубку, где Иоаннис Элеонас вполголоса отдавал команды рулевому.

– Пойдем наверх, штурман, – сказал Хордан.

Оба поднялись на мостик, расположенный над рубкой. Солнце стояло в двадцати пяти градусах над горизонтом, и катер как ножом рассекал синюю сияющую гладь, которую прямой белый след винта делил на равные половины. Вокруг него, по кругу, темнела густая синева дальних островов, где низины еще скрывались в рассветной полутьме.

Хордан прислонился к закрытому брезентовым чехлом прибору управления огнем и взглянул на корму. На правом борту у торпедного аппарата, тоже, как и парный ему по левому борту, закрытого брезентом, сливающимся по цвету с остальным катером, Ян Зингер учил Никоса Киприану обращаться с механизмом заряжания и пуска торпед.

– Ну вот и встретились, – сказал Элеонас.

Хордан поглядел на далекую темную точку, а потом поднял голову к небольшой площадке, огражденной металлическими перилами на уровне пояса, с которой смотрел в бинокль Сами Мароун.

– Каик?

– Он самый, капитан, – ответил ливанец.

Элеонас вытащил затычку из переговорной трубы и приказал лечь на другой галс. Катер ходко двинулся к темной точке, с каждой минутой увеличивавшейся в размерах. В эту минуту голову в люк просунул Бобби Бомонт: очки подняты на лоб, во рту сигарета.

– Сигнал с «Каризии»! – крикнул он. – Очень отчетливый.

– Мы ее видим, – ответил Хордан.

Голова англичанина скрылась. Каик, шедший курсом на юг, можно было уже разглядеть невооруженным глазом. Это было то самое суденышко, которое доставило Хордана и четверых его людей на остров Гинайку, а теперь патрулировало к северо-западу от островов Андрос и Тинос, покуда другой каик, «Зейос Деметриос», – на юго-востоке. Под видом безобидных греческих рыбаков они по беспроволочному телеграфу поддерживали постоянную связь с Бомонтом и были передовыми дозорами торпедного катера. Им полагалось оповещать о появлении целей.

– Ну, штурман, воспользуемся случаем… – предложил Хордан. – Боевая тревога!

Грек дунул в свисток и подкрепил свист голосом. Все, кто был на палубе, с удивлением уставились на мостик. Зингер и его помощник были уже на месте, впередсмотрящий Сами Мароун спустился с «бочки» и присоединился к своему кузену Фариду у «Эрликона», который еще не был установлен. Хордан в переговорную трубу приказал машинисту поднять ход до тридцати узлов. Потом, снимая крышку с торпедного аппарата, начал отдавать приказания помощнику, который дублировал их рулевому:

– Пятнадцать вправо. Так держать… Десять влево. Хорошо, штурман. Так держать.

Катер, точно внезапно брошенный вперед могучей рукой, слегка задрал нос, вздымая буруны с обоих боков. От рева трех двигателей, работавших почти на максимальных оборотах, дрожала палуба, а выхлопные трубы рокотали с приглушенной мощью, как подобает отлично отлаженному сильному механизму. Хордан не видел такого с тех пор, как стажировался в Германии, и сейчас с наслаждением узнавал знакомое будоражащее ощущение власти над этой неимоверной силой. Капитан на борту – первый после Бога, вспомнилось ему.

– Вправо пять. Так держать.

Ветер, поднявшийся от высокой скорости, трепал на Хордане одежду. Он снял фуражку, чтобы не сорвало, приставил к глазам бинокль. В перекрестье визира с поразительной отчетливостью – о эта цейссовская оптика! – возник и по мере приближения стал вырастать каик. Полторы тысячи метров. Он был меньше торгового судна, и учебные пуски будут продолжаться всю ночь, но это хорошо для сноровки. Они повторят атаки десятки раз, прежде чем атакуют взаправду.

Покручивая маховики настройки, Хордан вычислял курс и скорость цели, чтобы наметить траекторию воображаемой торпеды. До каика оставалась тысяча метров, когда он метнул быстрый взгляд на Зингера и увидел, что голландец и его помощник удвоили внимание. На мостике, прильнув к раструбу переговорной трубы, сообщавшей команды рулевому, Элеонас всматривался в цель так напряженно и сосредоточенно, словно катер действовал в бою. Хордан вскинул левый кулак. Восемьсот метров. Катер, казалось, летел над синей водой, взъерошенной легкой зыбью. Пятьсот метров. Каик заполнил весь визир. Хордан опустил руку, отвел бинокль и взглянул туда, где на правом борту Зингер изобразил, что двинул рычаг пуска торпеды.

– Право руля, штурман. Уходим.

Элеонас отдал команду, рулевой круто переложил штурвал вправо, и катер, накренясь в противоположную сторону, развернулся и стал удаляться от каика. Хордан перевел дух.

– Отлично справились. Так держать. Обороты сбавить до восьмисот.

– Мы его потопили, капетанье? – с улыбкой спросил грек, и Хордан улыбнулся в ответ:

– Я бы ответил утвердительно.

Зингер у торпедного аппарата удовлетворенно показал большой палец. Катер, снизив скорость, описал почти правильную окружность и вновь оказался рядом с «Каризией». От внимания Хордана не укрылась антенна беспроволочного телеграфа, шедшая от рубки к верхушке мачты. Шесть моряков стояли у сетей и донных снастей, разглядывая катер. Среди них Хордан узнал и шкипера, некогда доставившего его с «Акамаса» на остров.

Он приказал идти параллельным курсом по правому борту на расстоянии голосовой связи. Сам же, закрывая крышкой торпедный аппарат, не расслышал, что там кричал ему шкипер, а потому спросил Элеонаса:

– Что он сказал, штурман?

Грек добродушно мотнул головой, поскреб седую щетину на небритом подбородке:

– Осведомляется, честные ли женщины были наши матери.

– Да? С какой это стати?

– Он подумал, что мы решили взаправду всадить в него торпеду.

Хордану не понравилось то, что он увидел по возвращении на остров. Когда катер, под крики чаек благополучно миновав рифы у южного берега, медленно входил в бухту с восточной стороны, Хордан заметил у причала, напротив пакгаузов, моторку барона Кательоса. А когда начали швартоваться, увидел шагах в тридцати женщину, сидевшую на прибрежных скалах.

– Штурман, знаете ее?

Элеонас, не сказав ни да ни нет, пожал плечами. Это должно было означать: все, что происходит на суше, его не касается.

– А я бы вот узнал, да поближе, – сказал Зингер.

– Помолчите.

Голландец осекся. Катер еще заводил швартовы, когда Хордан соскочил на пирс и под любопытными взглядами моряков направился к скалам. Он был по-настоящему раздражен, потому что посторонним тут было не место. Женщина оказалась тонка и длиннонога. Издали виделась моложе, чем вблизи. И выглядела элегантно, даже в своем затрапезном обличье – матросские штаны, мешковатая трикотажная майка и теннисные туфли – а может быть, элегантной ее делало то, как она носила эти вещи: непринужденно, раскованно, с тщательно рассчитанной небрежностью. Сильно тронутые сединой волосы были острижены очень коротко, почти по-мужски. Она невозмутимо курила, глядя на приближавшегося Хордана.

– Здесь находиться нельзя! – сказал он.

Она заморгала так удивленно, словно ожидала от него других слов. И несколько взмахов ресниц почти сейчас же сменились спокойным и почти насмешливым взглядом.

– Очень даже можно, – произнесла она безмятежно. – Это мой остров.

И сбросила столбик наросшего пепла в одно из отверстий, проделанных морем в сверкающей от соли скале. Меж соседних камней к тихой воде ползло несколько маленьких крабов.

– Я привезла с Сироса пару, которая будет стряпать для вашей команды. – Она показала на пакгауз, откуда вышли поглядеть на гостя мужчина и женщина. – Нанял их мой муж, но платить будете вы.

Она затянулась, выпустила дым изо рта и из ноздрей. И продолжала с любопытством разглядывать Хордана. В ее ореховых глазах золотистыми искрами отблескивало солнце, клонившееся к закату.

– Как вас зовут, господин моряк?

– Я представился вашему мужу, – ответил Хордан после краткой заминки.

– А он мне вас не представил.

– Мое имя значения не имеет.

– Но как-то же я должна к вам обращаться, а?

– Таких случаев будет немного.

– Тем не менее.

– Тозер, – ответил он после небольшого колебания.

– Странно звучит для испанца. – Она улыбнулась теперь отчужденно и словно рассеянно. – Тем более что по внешности никто не определит, к какой нации вы принадлежите.

Снова затянулась и бросила окурок между камней. И добавила со спокойным удивлением:

– Вы и говорите по-гречески лучше, чем я.

– Что вы здесь делаете? – спросил Хордан почти грубо и увидел, как она сделала неопределенное движение.

У нее были длинные пальцы с кроваво-красным лаком на ногтях; ни часов, ни украшений – только на щиколотке, между краем брюк и парусиновым башмаком, виднелась тонкая золотая цепочка.

– Я же вам сказала, – не сразу ответила женщина. – Привезла повара.

После этого обвела взглядом моторку, пакгаузы и берег. Моряки продолжали наблюдать за ней издали.

– У вас странный корабль, сеньор Тозер. Или я должна называть вас «капитан»?

– Вы должны уйти отсюда, – сухо сказал Хордан.

Взгляд женщины скользил по нему так медленно, что этот осмотр казался нескончаемым.

– Вы прогоняете меня с моего собственного острова?

– Вы должны уйти, – повторил он. – Женщине здесь не место.

Она огляделась по сторонам, словно желая удостовериться, что других женщин здесь нет.

– Кого вы имеете в виду?

– Ваш муж знает, что вы здесь?

– Он знает, что я отправилась за поваром… А что буду с вами разговаривать – это уж мое дело.

Она замолчала, продолжая осматривать его с головы до ног. С легкой, ничего не значащей улыбкой показала на моряков в отдалении:

– И вы не покажете мне катер и не представите меня своему живописному экипажу?

– Я прошу вас больше здесь не появляться.

– Вы не можете мне запретить.

Хордан вздохнул. Мне не нравится то, что происходит, и то, как это происходит, подумал он. Меня не предупреждали о таком.

– Я буду вынужден поговорить с бароном.

– О-о, вот это удачная мысль! – Она внезапно чересчур оживилась. – Поговорите… Приходите как-нибудь поужинать, разумеется, если не будете в море. Уверена, что мой муж был бы очень рад пригласить вас.

Хордан, изогнувшись, показал ей дорогу от пляжа и пакгауза:

– Прощайте, баронесса.

Лицо ее вдруг стало сумрачным. Губы скривились в недовольной гримасе. Она поднялась:

– Перестаньте… Что за нелепость? Никогда больше не обращайтесь ко мне так. – Показала на корму моторки: – Меня зовут Лена.

И под любопытствующими взглядами моряков зашагала к пакгаузу. Оглянулась и посмотрела мельком и так безразлично, словно их не было вовсе или она их не видела. Потом, резко повернувшись к ним спиной, сняла оба швартова, скользнула на обитое зеленой кожей сиденье и оказалась за штурвалом.

– Лена, – повторила она.

Вытащила из ящичка темные очки и надела. Потом повернула ключ зажигания, мотор зарычал, и моторка покинула восточную бухту.