Когда черная пешка стала угрожать ферзю, Сальвадор Лонкар откинулся на спинку дивана, поднял брови и взглянул на партнера:

– Какая же ты все-таки сволочь, Пепе.

Ордовас поверх доски послал ему лукавую улыбку:

– Сам подставился. Зевнул, что ли?

– Отвлекся.

– Ну ты же знаешь поговорку: «Кто у воды уснет, того река унесет». Поглядим, как будешь выпутываться…

Лонкар оценивал ситуацию на доске. Он был игрок трезвый и осторожный. Его промах привел к тому, что теперь ничего не оставалось, как вывести из-под удара ферзя, но из-за этого черный слон стремительным, как выпад рапиры, проходом во фланг белому королю создавал ему гибельную угрозу. Проигрыш был неминуем, как гибель «Титаника».

– Партия – твоя, – сказал он, смиряясь с поражением. – Сдаюсь.

– Больно легко ты сегодня сдаешься. Не в форме? Реванш взять не желаешь?

– Да ну его. Не хочу. Устал. В понедельник расквитаюсь с тобой.

Лонкар – пышноусый толстяк с черными, блестящими от бриллиантина волосами – стал убирать шахматы в ящик. Его партнер трижды хлопнул в ладоши, и Шиколата, дюжий чернокожий лакей в костюме аргентинского гаучо – каждый вечер здесь танцевали танго, – внес два уже разожженных кальяна. Лонкар поднес к губам мундштук и с наслаждением втянул дым турецкого табака пополам с гашишем. Который, кстати, уже несколько лет был официально запрещен в Турции, однако хозяйка заведения мадам Азийаде водила дружбу с местной полицией. В конце концов, кабаре-бордель «Ворота счастья» было из самых респектабельных и изысканных в Стамбуле.

– Поужинаем вместе? – предложил Ордовас. – Тут, на Флорье, возле стены, открылся новый кабачок – местечко тихое и уютное, и к тому же там подают божественные фрикадельки.

– Сегодня не могу, – ответил Лонкар.

И заметил, что Ордовас между двумя затяжками устремил на него удивленный взгляд:

– Виданное ли дело – ты отказываешься от фрикаделек, сготовленных по всем правилам? – Глаза Ордоваса заискрились в ожидании. – Есть новости?

– На устах моих печать.

Ордовас сощурил хитрые глазки терпеливого лазутчика:

– Что вы, красные, за люди?.. Ну, выкладывай, не темни.

Лонкар снова поднес ко рту мундштук и затянулся. Пуговицы его жилета едва сдерживали напор неимоверного брюха. Оно придавало своему обладателю обманчиво мирный и покладистый вид, а Пепе Ордовас, сидевший напротив, казался полной его противоположностью – маленький, нервный, тощий, бритый, с уже редеющими на макушке курчавыми волосами. Крупные оттопыренные уши усиливали сходство с лисенком. Если Лонкар питал слабость к вкусной еде и шахматам, то Ордовас, сходясь с ним в этом увлечении, – еще и к шампанскому «Боллинже», дорогой одежде и женщинам. По этой причине их шахматные партии по понедельникам и пятницам проходили не где-нибудь, а в заведении мадам Азийаде, среди зеркал в рамах, отделанных красным бархатом, ковров, золоченых деревянных переплетов окон, диванов, обитых шелком-дамá. Там, где никто не мог бы обратить внимание на то, как регулярно и часто встречается агент республиканской Испании с агентом Испании франкистской.

– Давно мы с тобой не менялись вкладышами, – с намеком произнес Ордовас.

– Да нечего особенно рассказать, – пожал плечами Лонкар.

– Пригодился тебе слушок про того поляка?

– О да.

– Наконец-то они заключили сделку в софийском отеле «Славянска», как я тебя и предупреждал… С немцем.

– Точно так.

– Я узнал, что два дня спустя его убили в Триесте. Вот ведь какое совпадение.

Лонкар с непроницаемым лицом выдержал его взгляд.

– Понятия об этом не имею, – сказал он.

– Ну и ладно. – С этими словами Ордовас сунул руку во внутренний карман и извлек оттуда сложенный вчетверо листок бумаги с машинописным текстом. – А вот тебе от меня гостинчик: некий греческий сухогруз должен принять на борт в Пирее полевые орудия «Шнейдер», минометы «Брандт» и винтовки «Маузер». Платеж был осуществлен через афинское отделение «Оттоманского банка».

Лонкар взял листок и, даже не взглянув, спрятал в карман – как опытный шахматист, он умел скрывать свои чувства. Все это было слишком хорошо – до того хорошо, что, пожалуй, даже плохо. Он пристально поглядел на Ордоваса:

– Дата выхода?

– Понятия не имею.

– Название судна?

Ордовас скорчил гримасу, показывая, что и так уж зашел слишком далеко:

– Не жирно ли будет?

Лонкар кивнул и, прекратив расспросы, глубоко затянулся. Ордовас в ожидании компенсации подмигнул ему:

– Кое-что попрошу у тебя взамен, дружище. Ты – мне, я – тебе, не так ли? – Он победно окутался облаком дыма. – Сам знаешь – размен пешек.

– Все в свое время, – осторожно ответил Лонкар. – А кое-что – в скором.

Ордовас наклонился к нему, понизил голос. Из трубы граммофона лилась мелодия «Возвращения»[14], в углу отдельного кабинета сидели две девицы, телесным избытком возмещавшие скудость одежды. Мадам Азийаде прислала их на тот случай, если потребуются их услуги по части танцев или иного рода. Они не говорили по-испански, однако Ордовас всегда предпочитал, обжегшись на молоке, дуть на воду.

– Если это насчет транспортов, идущих из Черного моря, я буду очень рад.

Лонкар снова уставился на него. Вот оно! В голове у него еще несколько секунд назад взвыл ревун боевой тревоги. Они с Ордовасом близко сошлись еще до войны: один был сотрудником консульства, другой – торговым агентом. Военный переворот в Испании развел их по разным лагерям или, иначе говоря, поставил им противоположные цели, однако дружбе оказался не помеха. А потому, когда разведывательные ведомства франкистов и республиканцев поручили им сбор информации в Стамбуле, оба, затеяв мудреную игру лояльности и плутовства, заключили пакт о ненападении и – по мере возможности – о взаимопомощи. И вот уже восемь месяцев со всеми предосторожностями и с неизменным успехом действовали по принципу «рука руку моет, а обе – лицо; прикрой меня, а я прикрою тебя». Однако вопрос с Черным морем был очень деликатный.

– Вопрос с Черным морем очень деликатный, – осторожно произнес Лонкар.

Так оно и было. В сложной игре по доставке оружия обеим враждующим сторонам советские порты были для Республики просто бесценны. И оба агента знали это. С самого начала это была запретная тема, которой по негласному договору они не касались, строя свои обычные комбинации. Нечто неназываемое, табуированное. И Лонкар почуял, что теперь Ордовас, расплывчато упомянув орудия и минометы, но не сообщив ни названия судна, ни порт отправки, намерен это табу нарушить. Вероятно, на него надавили те, кто имел это право и возможность, и заставили рискнуть, пусть не слишком, но все же нарушив правила игры.

– Очень деликатный, – повторил Лонкар с нажимом.

Его собеседник непринужденно кивнул:

– И потому мне очень бы пригодились любые сведения по этой части. Все бы в дело пошло, поверь. Зная название судна и дату выхода – пусть примерную, – я бы все устроил, снесся бы с кем надо, послал бы информацию и стал бы кум королю.

Лонкар ответил не сразу, выигрывая время. Дважды потянул из мундштука, задержал дым, и тот заполнил легкие, вызвав слабое, приятное головокружение.

– Говоришь, нужны название и дата?

– Да.

Лонкар продолжал раздумывать. И спрашивать себя, почему именно сейчас надо рискнуть и пересечь запретную линию. Почему сейчас и о чем именно его просят? После мятежа и начала гражданской войны представители Республики наводнили Европу в поисках поставщиков, способных уравновесить помощь, которую Италия и Германия предоставляли Франко; однако слишком много денег крутилось в этой сфере, и потому так называемый Комитет по вооружению и боеприпасам являл собой хаотическое скопище приспособленцев и жулья, где каждый действовал на свой страх и риск, где зачастую закупали грузы, которые либо вообще не существовали, либо перед самой отправкой заменялись никуда не годной или неисправной рухлядью. Самыми надежными поставщиками были русские, а потому для контактов с ними в Стамбуле открыли пункт наблюдения, названный «Отдел снабжения и фрахта» и призванный координировать движение транспортов из Черного моря через Босфор и Дарданеллы. А во главе его за опытность и преданность делу поставили Сальвадора Лонкара, благо он до 18 июля занимал должность атташе по торговле в консульстве Испании. Ни начальников, ни подчиненных у него не было – единственный сотрудник Отдела, он поддерживал прямые контакты с Министерством авиации и флота. На сегодняшний день из тридцати пяти судов – двадцати советских и пятнадцати из других стран, – проход которых он контролировал, двадцать семь благополучно добрались до Валенсии и Барселоны. С учетом обстановки результат был совсем неплох.

– Ладно, попробую что-нибудь сделать, – сказал он как бы мимоходом. – Это тебя сейчас особенно интересует?

Ордовас пососал мундштук. В наступившей тишине слышно было лишь, как булькает вода.

– Эх, милый, – произнес он уклончиво. – Это интересует меня всегда.

Они изучающе смотрели друг на друга, словно их шахматная партия еще продолжалась. Есть некая пикантность, подумал Локран, в том, как они оба время от времени рискуют своей шкурой, преступая закон и проверяя друг друга на прочность. Однако Черное море и все, что вокруг, – это дело другое: на этой шахматной доске плетутся интриги, происходят случайности, добываются сведения, а на кону стоят человеческие жизни.

– Это слишком крупный кусок, Пепе, – ответил он наконец. – Тут я тебе вряд ли смогу поспешествовать.

Оба знали, что этот внезапный порыв искренности недорого стоит. В улыбке лукавого хищника, который не оставит шакалам добычу, пока она окончательно не станет падалью, Ордовас показал длинные резцы, сделавшие бы честь любому грызуну.

– Да мне много не надо… Ты же знаешь… Намекни – мне и хватит…

– Знаю я твои фашистские штуки! – возразил Лонкар. – Два месяца назад я всего лишь упомянул «Мандракис» – и ваши моментально отправили навстречу ему вспомогательный крейсер в Сицилийский пролив…

Девицы, наскучив ожиданием, прильнули друг к другу в углу кабинета и с непомерной страстью пошли танцевать танго: на этот раз «Кумпарситу». Ордовас с интересом окинул их быстрым взглядом.

– Но судно-то было не русское, а греческое, – ответил он, с неохотой возвращаясь к разговору. – И шло из Смирны под французским флагом.

– Какая разница? Если мое начальство сумеет сложить два и два, мне оторвут яйца.

– Велика важность! Представь, что сделают со мной! – Ордовас мундштуком кальяна показал, какая именно часть тела под угрозой, а потом, как лезвием ножа, чиркнул им поперек горла. – И прощай тогда наша старая дружба.

Лонкар расхохотался:

– В самом деле, ей в таком случае не выжить… Кроме того, если твое начальство унюхает, кому ты тогда будешь посылать разбухшие отчеты о расходах, о выдуманных взятках и подкупе несуществующих агентов?

– Вы всегда можете занести меня в картотеку агентуры. – Ордовас сделал вид, что обдумывает этот вариант. – Впрочем, мне, боюсь, не подойдет: войну-то вы наверняка проиграете.

– Это мы еще поглядим.

– Да уж поверь мне! То, что вас расколотят, – так же верно, как то, что я – внук моей покойной бабушки.

– Однако же при Хараме мы вас отлупили.

– А мы сквитались в Вильярреале и Малаге. Читал стишки Пемана – или еще кого-то – в «АВС»?

– Вашей или нашей?[15]

– В нашей, разумеется, в правильной. В севильском издании… Пеман же фалангист.

– Не читал.

продекламировал Ордовас и уставился на него, ожидая отклика: – Ну? Как тебе?

– Больно уж вычурно…

– Много ты понимаешь. Это замечательно. И все правда: твоя Республика скоро издохнет. Слишком уж хреново идут у вас дела.

– Ничего, скоро наладятся, вот увидишь.

– И не мечтай даже, потому что у вас там все вперемешку – куча-мала какая-то: большевики, социалисты, анархисты… И все грызутся друг с другом. Многовато петухов на один птичий двор.

Лонкар стоически вздохнул:

– Раз уж ты упомянул птичник, я тебе так скажу: цыплят по осени считают.

– А я тебе отвечу: пусть твои товарищи-коммунисты присматривают за своими цыплятами, потому что те больно уж дохлые.

– Я не коммунист. И ты это прекрасно знаешь.

– Ну, сочувствующий.

– И что?

– И то.

Лонкар поднялся. И сказал почти ласково:

– Пепе…

– А?

– Иди в задницу.

Ордовас рассмеялся. И искоса, но на этот раз оценивающе снова оглядел девиц. Теперь они, утомившись от впустую протанцованного танго, опять сидели в углу.

– Не знаю, не знаю… Сейчас мне хотелось бы чего-нибудь более существенного.

– Я ухожу.

Ордовас, развалившись на диване, глядел на него снизу вверх. Потом показал мундштуком на девиц:

– Как? А девочки? Куда мне столько?

– Справишься с обеими, не сомневаюсь, – пожал плечами Лонкар. – У меня сегодня голова другим занята.

– Голова тут не нужна.

– Я пас.

– Много теряешь.

– Что ж поделать… Ничего, не последний день живем.

– И ты что же, в самом деле не отужинаешь со мной? Фрикадельки божественны.

– В самом, в самом. В понедельник увидимся. – Лонкар вскинул к виску сжатый кулак. – Да здравствует Республика.

Ордовас шутовски щелкнул под столом каблуками:

– Пусть здравствует, только недолго. Испания, воспрянь!

На улице было холодно. Ветер гнал по мостовой бумажный мусор и пыль. Сальвадор Лонкар, заложив руки в карманы плаща – шляпу он никогда не носил, считая это буржуазным извращением, – шел к площади Таксим, где в центральной беседке духовой оркестр гремел военными маршами. Купил «Кумбурьет» и пролистывал ее, покуда красный вагончик трамвая вез его в окрестности квартала Ортакёй. Потом прошел по склону вверх между деревянными, увитыми диким виноградом фасадами и выкрашенными в синий и серый цвета домами, где на первых этажах помещались лавчонки антикваров и старьевщиков; он осторожно ступал по неровной мостовой, на которой можно было с одинаковым успехом порвать башмак и вывихнуть лодыжку. И когда улица постепенно пошла под уклон, увидел Босфор и на том берегу – азиатский берег: две мили пространства, которое на протяжении столетий не останавливало ни цивилизацию, ни варварство.

Он повстречал соседа, с которым был, что называется, шапочно знаком: тот бросал куски черствого хлеба уличным псам, а они окружали его, виляя хвостами, и Лонкар задумался, в чем этот человек себя винит. Когда стамбулец совершает дурной поступок, он набивает карманы хлебом и раздает его собакам, попавшимся на пути: этот обычай – нечто вроде публичного возмещения ущерба, похожего на католическое покаяние. Особенность была еще и в том, что собака, по-турецки именуемая köpek, в Коране считается существом презренным и отверженным, а само слово это – оскорбительным и бранным.

Мне нравится этот город, снова подумал Лонкар, в очередной раз обрадовавшись, что война в Испании не разлучила его со Стамбулом. Тут румыны гладили ему сорочки, армяне чистили башмаки, русские возили его на таксомоторах, евреи ссужали деньгами, а турки – грабили. Он получал удовольствие от жизни в этом полуразвалившемся котле, в пестрейшей мешанине уже несуществующей империи – он любил грязные улочки Стамбула, его обитателей, повисших между мертвым прошлым и неверным будущим, его харчевенки у старых стен, где жарили рыбу, ночные огни, дрожащие на глади Золотого Рога, берега, заполненные брошенными дворцами старой оттоманской знати и немыслимыми постройками, возведенные после падения древнего халифата. Вопреки всем усилиям младотурков – сейчас уже не очень-то младых – и Кемаля Ататюрка, Стамбул не перестал быть тем, чем был всегда, а Лонкар провел здесь достаточно времени, чтобы не желать ничего другого. Любить ему было особенно некого, семья его ограничивалась им самим, ничто не призывало его на противоположный берег Средиземного моря. И он инстинктивно чувствовал, что слово «возвращение» давно потеряло смысл. И особенно – в отношении Европы, которую сейчас раздирают на части фанатики и убийцы и в которой все, о чем он вспоминал, станет в случае возвращения неузнаваемым.

Он остановился перед запертой дверью и собственным ключом ее открыл. За ней помещалась не его официальная резиденция – как и прочим сотрудникам, работавшим в Стамбуле, ему было предоставлено жилье на Пере, но он уже четыре месяца жил у Босфора. Это облегчало его задачу. Трехэтажный дом принадлежал двум немолодым испанкам, сестрам Калафель – вдо́вой и незамужней дочерям виднейшего анархиста, казненного в Барселоне во время «Трагической недели»[16]. Они жили в Стамбуле уже лет двадцать; старшая была некогда замужем за бельгийским консигнатором. И обе были пламенными левачками и со дня военного мятежа в Испании беззаветно служили Республике – собирали деньги, одежду и продовольствие, устраивали антифашистские митинги, слали письма в местные газеты. И отказывались брать с Лонкара арендную плату за квартиру, которую он занимал на верхнем этаже. А кроме всего прочего – что было жизненно важно для него, – изумительно готовили.

– Здравствуйте, сеньоры.

– День добрый, товарищ.

Это слово буквально не сходило у сестер Калафель с уст. Им было от шестидесяти до семидесяти, они были чрезмерно накрашены и напрочь лишены чувства юмора – в последний раз Лонкар видел улыбку у них на лице, когда провалилось наступление фашистов на Мадрид: старшая, Либертад, была высока, белокура и худощава, младшая, Акрасия, – низенькая, черноволосая и дородная. Сходство у них заметно было лишь в том, что глаза одинакового ярко-зеленого цвета в полемическом запале у обеих начинали гореть и искриться с девическим задором.

– Будешь ужинать?.. Акрасия приготовила «имам баялды».

Он в предвкушении погладил себя по животу:

– Фаршированные баклажаны?

– Да, чудесно получились.

Сестры сидели в маленькой гостиной перед застекленным балконом: Либертад шила, Акрасия читала Элизе Реклю[17]. И, как всегда, их окружали кошки: две дремали на ковре, одна на диване, еще одна на буфете. Свято веруя в возрождение кошачьей породы, как и рода человеческого, сестры подбирали их, исхудавших и шелудивых, на улице и одаривали нежным попечением и возможностью начать новую жизнь. Кое-кто из спасенных, неспособные покоить главу на чистых гардинах, вязанных крючком ковриках и кретоновых подушечках, начинали тосковать по уличной воле и в конце концов возвращались к мусорным кучам и камням мальчишек. Другие, обуржуазившиеся приспособленцы, толстели и сладко дремали после обеда. Меньше пяти котов в доме не бывало никогда. И Лонкар, хоть и далось ему это нелегко, в конце концов привык к их запаху.

Вешая плащ, он улыбался в предвкушении.

– Фаршированные баклажаны… – умиленно прозвучал его голос. – Матерь Божья, кто в силах отказаться от вас?

– Через час будут на столе, – сказала Либертад.

– Роскошно.

И, поскрипывая деревянными ступенями, поднялся к себе. Квартирка была маленькая, но светлая: спальня с железной кроватью и платяным шкафом, кабинет в форме усеченного восьмиугольника, а в кабинете – письменный стол, стеллаж с картотекой, хороший бухарский ковер на полу, на шахматном столике – неоконченная партия. Имелся также телефон – благодаря взятке, вовремя сунутой соответствующему чиновнику, – бинокль и две большие латунные подзорные трубы, старинная и современная, на треногах установленные перед окнами, откуда открывался великолепный вид на Босфор, неизбежный проход из Черного моря в Мраморное. Закатное солнце освещало Ускюдар на другом берегу, а справа – мыс Сарайбурну и огромные мечети. По узкой полоске воды, отделяющей Европу от Азии, двигались суда всех видов и классов, от торговых до рыбачьих.

Сев за стол, Лонкар поработал с шифровальным блокнотом, готовя сообщение. Потом снял клеенчатый чехол, закрывавший радиотелеграф «Сименс – Хальске», и проверил, достаточно ли на бобине ленты. Все оказалось в порядке, и он взглянул на часы, подключил питание, нажал клавишу на прием и в ожидании уставился в окно. Мимо стройных минаретов медленно скользил танкер. Лонкар почти машинально глянул в окуляр подзорной трубы и прочел на носу слово «Анжелика». Он шел под румынским флагом и, по всей видимости, из Констанцы. Интереса не представлял, но Лонкар для порядка и по привычке отвинтил колпачок вечного пера и записал в регистр: «Нефтеналивное судно „Анжелика“. 18:47».

С лестничной площадки в комнату шагнула Калафель-старшая:

– Постелю тебе.

– Нет, не надо. Я сам.

Как мать, которая гордится прилежанием сына, корпящего над уроками, она окинула довольным взглядом изделие Сименса и Хальске. И одобрительно кивнула:

– Как хочешь, товарищ… Ужин почти готов.

– Спасибо. Сейчас спущусь.

– Не спеши, доделывай, что должен. Не остынет.

Аппарат вдруг ожил: сперва раздалось краткое жужжание динамо-машины, а потом звоночки диска, по мере того как из бобины выползала длинная полоса бумаги, испещренной значками шифровки. Лонкар стоя ждал, когда кончится прием, потом присел перед аппаратом, нажал белую клавишу, переключая его на передачу, и выстучал свою депешу – совершенно обычную, извещавшую о последних таможенных распоряжениях, отданных турецкими властями для судов, выходящих из Дарданелл. Затем выключил аппарат, накрыл его чехлом, закурил и, протягивая ленту меж пальцев, принялся расшифровывать сообщение Главного морского штаба республиканского флота, переданное из Сьюдад-Линеаля, Мадрид:

Окончательно согласовать дату новой отправки одессы приоритет альфа определить контакты толстым упростить процесс продолжить информацию наш отдел.

Вторая депеша была необычна и выглядела так: «C3AR». Она была не зашифрована. Лонкар обрадовался, когда увидел ее. Подошел к шахматному столику и, поглядев на него секунду, переставил черного коня на третью клетку перед слоном. И замер еще на мгновенье, не сводя с него глаз. Это верное решение, подумал он. Неведомый оператор мадридского радиотелеграфа играл прекрасно. Лонкар хотел сначала ответить проходом к белому ферзю, но такой ход требовал неспешного обдумывания. Было кое-что более срочное.

Перечитав первую шифровку, он пошел в туалет и сжег телеграфную ленту и свои записи. Когда же вернулся в кабинет, над Босфором в типично стамбульском духе сомкнулась тьма – резко, внезапно, словно обрушившись с горных вершин. Вдоль берега потянулось ожерелье тусклых огней.

Одесса, приоритет альфа. Он взглянул на часы и улыбнулся в предвкушении. Снизу, с лестницы, доносился дразнящий аромат: фаршированные баклажаны сестер Калафель, наверно, уже на столе. Он предчувствовал скорое наслаждение, но сначала надо было сделать один телефонный звонок, и Лонкар снял трубку, назвал номер, представился Петроняном – вымышленным представителем фиктивной компании, занимающейся экспортом оливкового масла, – и договорился о встрече со связником под кличкой Толстой, который на самом деле звался Антоном Солёновым и был в Стамбуле официальным представителем советского торгового флота – «Совфрахт».

С точки зрения моряка, подумал Мигель Хордан, торпедный катер – это просто чудо красоты: удлиненный, изящный, тридцать шесть метров от носа до кормы и пять от борта до борта, восемьдесят тонн дерева и металла, движимые тремя дизелями общей мощностью 3 900 лошадиных сил. Хордан ходил на таком в пору своей стажировки в Германии и мог оценить и его маневренность, и способность при определенном состоянии моря давать тридцать шесть узлов и почти одновременно выпускать обе торпеды, по двести пятьдесят килограммов мощной взрывчатки каждая. Спущенный три года назад со стапелей Люрсена в Фегезаке, этот Schnellboot S–7, стремительный и эффективный боевой корабль, под камуфляжной сетью был пришвартован сейчас к узкому причалу у восточной оконечности острова в небольшой скалистой бухте, которая предоставляла естественную защиту от всех ветров, кроме юго-восточного.

– Люди собраны, капитан.

Хордан, отведя наконец глаза от катера, обернулся к тому, кто произнес эти слова: к штурману Иоаннису Элеонасу – Хуану Оливару в переводе на испанский, – курчавому седеющему греку. Седая щетина уже проступала и на подбородке, хоть и выбритом несколько часов назад. Весь облик его дышал уверенностью и внушал доверие: этот человек, выдубленный этезианскими ветрами[18] и прокаленный солнцем, был среднего роста, с грубыми руками, широколицый, широкий в плечах и в поясе; темные, как отшлифованный базальт, глаза смотрели твердо и спокойно. Типичный рыбак или мореход, обитатель островов и морей, нисколько не изменившихся с тех времен, как тридцать веков назад его предки ставили паруса, беря курс на Трою.

– Ну, пойдем, штурман, – ответил Хордан.

Он опоясался ремнем с револьвером «Уэбли» в брезентовой британской кобуре и в сопровождении грека медленно двинулся к деревянному пакгаузу, расположенному в нескольких шагах от причала на сваях. Под ногами хрустели маленькие ракушки, которыми был усеян песок. Солнце стояло в зените и жгло немилосердно, несмотря на время года, и потому Хордан надвинул на глаза козырек морской фуражки, на которой не было кокарды и знаков различия, как и на синей вылинявшей рубахе с засученными рукавами, не заправленной в рабочие штаны.

Восемь человек ждали его, рассевшись на ящиках и мешках возле деревянного строения, служившего складом. Хордан постарался запомнить имена этих людей и обращаться к каждому правильно. Кроме тех, кто прибыл на остров вместе с ним, здесь были еще четверо, считая штурмана, – четыре грека и албанец, и у всех, долговязых или приземистых, тощих или тучных, черноволосых или белокурых, имелось нечто общее, словно они состояли друг с другом в родстве или были членами какой-то сомнительной корпорации Восточного Средиземноморья. И по лицам можно было судить о бурном прошлом, а порой, не боясь ошибиться, – предсказать и будущее каждого. Все они с любопытством рассматривали две морские карты Британского адмиралтейства, прикнопленные к большому деревянному щиту.

Капитан постарался говорить коротко и ясно, не вдаваясь в объяснения без особой необходимости. Остров на некоторое время будет нашей оперативной базой и родным домом. Он длиной четыре километра, а на противоположном берегу живет его владелец, к дому которого всем, кроме Хордана, приближаться запрещается. До начала века остров служил тюрьмой – сперва турецкой, а потом греческой; в полукилометре от берега, на небольшом холме, еще сохранилось ее старинное здание.

– Теперь о том, зачем мы здесь. – Он показал на карты. – Остров расположен как раз между двумя обычными маршрутами торговых судов, которые проходят в Западное Средиземноморье либо через пролив Кафирефс, к северо-западу от островов Андрос и Тинос, либо через Миконос на юго-востоке. Как видите, мы в двадцати милях от одного и другого. – Раздвинув пальцы на манер ножек циркуля, Хордан показал расстояния. – Такой быстроходный кораблик, как наш, может оказаться в любой из этих точек меньше чем через час.

Поднял руку один из греков – бородатый, с зеленовато-желтым лицом, с ногтями чернее бакенбард, с широким шрамом, рассекавшим левую бровь пополам. В судовой роли он значился как Георгиос Амбелас, первый машинист.

– А что мы предполагаем там делать, господин капитан?

– Топить корабли.

Ответ вызвал у всех крайнее изумление:

– Захватывать не будем?

– Я же ясно сказал – топить.

Вслед за этим ответом, прозвучавшим едва ли не грубо, воцарилась напряженная тишина. Хордан всматривался в лица моряков, сочтя, что сейчас для этого самое время: те переглядывались так, словно впервые видели или не узнавали друг друга, а один, молодой, тощий и прыщеватый албанец, по судовой роли – второй машинист Фатмир Сельмани, издал нервный смешок. Однако замечаний ни от кого не последовало. Выждав десять секунд – Хордан мысленно их отсчитывал, – он продолжал:

– Наша цель – кое-какие торговые суда, идущие с севера. И, повторяю, захватывать их мы не будем.

– Испанские суда? – осведомился один из Мароунов.

Хордан кивнул:

– Возможно… И русские тоже.

Моряки снова переглянулись. Одни проявили интерес или обрадовались, другие остались безразличны. Бобби Бомонт, покуривавший на ящике с консервами, покивал и понимающе улыбнулся, как бы говоря, что слово «русские» его нимало не удивило.

– Мы станем частью сложной системы, – продолжал Хордан. – Плавбаза доставит боеприпасы, а пара рыбачьих баркасов должны будет патрулировать проливы и оповещать нас по радио. – Он показал на Бомонта. – Потому нам так важен наш радист: оборудование привезут через день-два.

– Когда мы получим торпеды? – спросил голландец Ян Зингер.

– Плавбаза доставит вместе со всем необходимым для погрузки и хранения.

– Тип?

– К сожалению, не последняя модель. Нас снабдят шестью единицами W-двести «Уайтхед» с ударными взрывателями.

Голландец скривил губы:

– Итальянские, значит. – Он поковырял в зубах. – Десятилетние, самое малое.

– Не все ли равно, чьи они. Надеюсь, в исправности, а это главное.

Он показал на пирамиду ящиков с банками консервированного мяса и сардин в масле, с сухарями, с бутылками вина и воды:

– Насчет кормежки не беспокойтесь. С завтрашнего дня будем получать свежие продукты, а владелец острова пришлет нам кока. Без курева тоже не останемся.

– Старание умножает состояние, – торжественно провозгласил Бомонт. – Благослови вас Бог.

Новость всех порадовала. Хордан вслед за тем сообщил, что на следующий день начнется обучение. Час теории – благо имеются диаграммы и технические руководства – и затем выход в море. С тем, чтобы катер и экипаж через неделю были готовы к бою и походу.

– Вы все говорите по-гречески и по-английски, так что команды будут отдаваться на этих языках. – Он полуобернулся к штурману. – Штурман, он же старший помощник, человек очень опытный. Поскольку кое-кого из вас он и набрал, вы знаете, что он всю жизнь посвятил контрабанде и острова эти знает как свои пять пальцев.

При этих словах моряки заулыбались, а один из греков вполголоса произнес какую-то фразу, встреченную общим хохотом. Хордан не разобрал сказанного, но увидел, как штурман благодушно кивнул.

– Еще два слова… Этот остров должен выглядеть как рыбачий поселок, а катер надо замаскировать так тщательно, чтобы стал не видимым ни с неба, ни с моря. Корпус выкрашен в темно-синий цвет, это хорошо для плаванья ночью, но здесь может привлечь внимание. – Показав за скалы, он приказал штурману: – Вон там густой кустарник. Озаботьтесь тем, чтобы накрыть ветками камуфляжную сеть.

Грек дисциплинированно кивнул:

– Как прикажете, капитан… Будет исполнено.

– Что касается предосторожностей… Хотя катер построен на германской верфи, кое-что из оборудования на борту – ну, там, машинный телеграф и прочее – снято с английских, французских и итальянских кораблей.

– Путаем следы, – заметил Бомонт, посасывая сигарету.

– Именно так, по мере возможности. Маловероятно, что греческие власти станут нам докучать, но береженого, как говорится… Осторожность не помешает. – Он показал на голландца. – Ян Зингер обучит второго торпедиста, а я помогу нашим машинистам освоиться с дизелями «MAN L-семь». Братья Мароуны, кроме исполнения обязанностей матросов, от которого освобождаются в непосредственной боевой обстановке, будут обслуживать двадцатимиллиметровый «Эрликон» – орудие доставит нам плавбаза, и мы установим его в задней части рулевой рубки. – При этих словах он перевел взгляд на молчаливого, иссохшего, как виноградная лоза, человека с усами столь пышными, что они казались накладными. – Теофилос Катракис по совету нашего штурмана, который с ним уже плавал и полностью ему доверяет, назначается рулевым. У кого есть вопросы?

Таковых, судя по молчанию, не возникло. Но вот наконец поднял руку Зингер:

– Оружие у нас будет?

– Только то, которое я упомянул, – торпеды и «Эрликон». Все прочее сильно осложнило бы нам жизнь.

Голландец склонил голову набок. Чуть заметно раздвинул губы, с дерзким намеком взглянув на кобуру Хордана. А тому эта ужимка понравилась меньше, чем откровенная улыбка.

– Однако сами-то вы, капитан, при оружии… – негромко произнес голландец.

– Не я при нем, а оно при мне, – жестко ответил тот. – До тех пор, пока считаю нужным.

Солнце уже опускалось за вершины гор, удлиняло тени, падавшие от скал, которые окружали изумрудную воду бухты, такую прозрачную, что на дне можно было разглядеть крапчатые камни. Стояло безветрие, и на берегу было пустынно, если не считать нескольких чаек, ходивших туда-сюда между пляжем и развалинами сторожевой вышки, стоявшей над кручей.

Хордан и его помощник Иоаннас Элеонас, предварительно ознакомившись с катером, теперь вели беседу на мостике. Прежде чем отправить катер в Средиземное море, на верфи ввели кое-какие усовершенствования для этих вод: штурвал и прочие инструменты остались в рулевой рубке, защищенной крышей и снабженной дверями с каждой стороны, однако ходовой мостик, прежде расположенный перед рубкой и бронированный, теперь помещался над ней и соединялся со штурвалом и машинным отделением переговорными устройствами: в нем был оборудован прибор управления торпедной стрельбой, снабженный цейссовской оптикой. Вопреки первоначальным опасениям Хордана, это была не старая рухлядь, от которой Kriegsmarine[19] с удовольствием избавилась, а полноценная боевая единица, В переговорах между Бургосом и Берлином вице-адмирал Сервера оказался на высоте.

– Этот аппарат фиксирует углы атаки… Вводятся данные – курс, дальность, скорость, дистанция до цели, а гироскоп торпеды направляет ее к ней.

Штурман внимательно слушал и вдумчиво кивал. Время от времени доставал из заднего кармана блокнотик, мусолил карандаш и делал заметки.

– Можем выпускать торпеды одну за другой с интервалом в несколько секунд, – объяснил Хордан, – либо атаковать дважды: выстреливать первую и, в случае промаха, вторую.

– А если и та пройдет мимо?

– Тогда домой и надеяться, что повезет в следующий раз.

Штурман внимал с почтительным интересом.

– Люди меня спрашивают… – произнес он. – Как обращаться к вам, помимо «капитана» или «командира»?

– Хватит с них и этого.

– Но все же надо бы чего-нибудь добавить, а? Крестильное имя как-то сближает…

– Не надо им со мной сближаться.

– Ну пожалуйста. Вы же понимаете, о чем я.

Хордан немного подумал и признал его правоту.

– Мигель, – сказал он. – Наверно, лучше будет «капитан Мигель». Хотя и странновато здесь будет звучать.

– Михалис! – просиял Элеонас. – Капетаньос Михалис.

Хордан улыбнулся. Грек огляделся по сторонам, а потом повел рукой вокруг:

– Вы еще не обошли остров?

Хордан качнул головой. Ни по суше, ни по морю. Элеонас поскреб небритый подбородок:

– Я хорошо знаю Киклады, а этот островок – из лучших мест в архипелаге. Кто его выбрал, поступил умно.

– Выбирал его не я, – признался Хордан. – Поставили перед фактом.

– Вы уже видели владельца, барона Кательоса? Он здесь человек известный.

Хордан снова покачал головой. В переданных ему бумагах имелась и краткая справка о человеке по имени Пантелис Кательос: шестьдесят два года, владелец острова Гинайка, находится в добрых отношениях с греческой диктатурой, симпатизирует националистам Испании, заслуживает всяческого доверия. К напечатанной на машинке справке прилагалась старая фотография, вырезанная из колонки светской хроники какого-то журнала, – статный красавец во фраке, держа в одной руке бокал шампанского, а в другой сигарету, сидит за столом между двух элегантных дам. На полях пометка, сделанная, как показалось Хордану, почерком Навиа-Осорио: «Канун Нового года, 1924».

– Нет еще, – ответил он. – Но, разумеется, как положено, нанесу ему визит вежливости.

Элеонас снова обвел рукой бухту, пакгаузы и катер:

– Должно быть, вы очень влиятельны, если он пустил вас сюда.

– И это тоже произошло без моего участия… Вы знакомы с бароном?

Грек пожал плечами:

– Видел его два раза. Один раз он со мной говорил.

– И каков же он?

– Своеобразная личность… Нелюдим. До последней войны с турками его семья контролировала торговлю губками в Додеканесе[20], он владел фабрикой и несколькими судами. Потом обеднел.

– Он живет здесь круглый год?

– Раньше путешествовал. Теперь не покидает остров – даже не бывает в своем доме на Сиросе, в десяти милях отсюда. Вот жена – та ездит.

Хордан заинтересовался. Жена в справке не упоминалась.

– Так барон женат?

– Да. Но она не гречанка… Кто говорит – русская, кто – француженка.

Из кормового люка высунулась голова первого машиниста Георгиоса Амбеласа: он был перемазан тавотом, но в превосходном настроении. В восторг его привело увиденное, и он длинной скороговоркой поделился со штурманом мнением о том, в каком прекрасном состоянии находятся все три дизеля.

– Надо бы имя дать кораблю, – сказал Элеонас, когда машинист снова исчез.

– Думаете, надо? – удивился Хордан.

– Конечно надо. Корабль не может безымянным оставаться – дурная примета, равно как и менять ему имя. Корабли – они же как люди. У каждого своя повадка, своя манера двигаться, вести себя на волне и под ветром… Вы же сами моряк, значит должны знать, о чем я.

– Ну и какой, по-вашему, нрав у этого катера?

– Не знаю пока. От нас зависит. Если хочешь, чтоб судно слушалось тебя, надо о нем заботиться и понимать его. Выучить его язык, уважать его…

– Как же мы его назовем?

Элеонас показал на торпедные аппараты, установленные по обоим бортам и пока еще пустые:

– Это корабль, предназначенный для охоты, он скорее женского пола и наделен отличными клыками… – После недолгого раздумья он характерным греческим жестом вскинул руку со сжатыми пальцами. – Может, «Лукайна»?

– Мне нравится.

– Как это будет по-испански?

– «Лоба»[21].

– Это лучше звучит. И, как велит традиция, надо нарисовать на носу синий глаз…

– Годится.

– Ну, в таком случае…

Хордан, знаком попросив подождать, спустился в каюту и вернулся через минуту с коньяком – непочатой бутылкой «Метаксы», которую незадолго до этого поставил в аптечку на всякий непредвиденный случай. И показал на люк, откуда недавно высовывался машинист:

– Позовите его. Нам нужны свидетели.

На оклик Элеонаса из люка вновь появилась голова Амбеласа. Хордан пригласил его присоединиться, и бородатый машинист, в синем промасленном комбинезоне, с белозубой улыбкой на закопченном лице, поднялся, вытирая руки ветошью, на палубу, а следом за ним появился и албанец Фатмир.

– За нашу «Волчицу»! – провозгласил Хордан.

Покропив палубу коньяком, он передал бутылку штурману:

– Прошу… Ваше здоровье!

Потом выпили он сам и оба машиниста. Греки и албанец широко заулыбались и вскоре пригласили присоединиться к церемонии членов команды, остававшихся на берегу. Те поднялись на борт и – за исключением Бомонта – выпили в честь крестин.

– И за капетаньоса Михалиса, – предложил Элеонас.

И Хордан, видя, как оживился его экипаж, подумал, что крепить надежность кораблей и команд – дело не только не лишнее, но просто необходимое.

На все еще светлом, но быстро меркнущем небосводе блестела пока только Венера. Совершенно неподвижная вода сделалась темно-синей, почти черной. Ни малейшего дуновения не чувствовалось в воздухе, а от маленькой бухты доносился солоноватый запах водорослей, которые сохли на скалах, с боков обступавших берег. Пришвартованный у причала катер, накрытый камуфляжной сеткой, заваленный ветками и кустами, был едва различим в брезжущем свете сумерек.

В квадрате SE имеется якорная стоянка с песчаным и каменистым дном, но в южной части следует остерегаться отмели…

Дальше читать было нельзя, как ни напрягай глаза. И Хордан, сидевший в дверях своей рыбачьей хижины, отделенной от других построек, захлопнул посвященный Эгейскому морю IV том «Mediterranean Pilot»[22], который помечал кое-где на полях красным карандашом. Он должен был до такой степени освоиться со всеми якорными стоянками, бакенами, маяками, опасными местами, чтобы они сделались неотъемлемой частью его новой жизни, заняли свое место в умственном пейзаже его работы. На протяжении десяти тысяч лет моряки разного рода бороздили эти воды, фиксируя каждую их особенность и занося их на карту. И частью этой древней науки или искусства мореплавания явился, будто подытоженный веками, том – пятьсот страниц бумаги и типографской краски.

Когда он поднял голову, перед ним стоял Бобби Бомонт: тот прогуливался по берегу и на обратном пути задержался перед Хорданом. Из угла рта свисала неизменная сигарета, и в меркнущем свете, отражавшемся в стеклах очков, их обладатель казался особенно худосочным и нескладным.

– Читать при свете гаснущего дня… – сказал он. – Почтенное занятие.

Хордан окинул его долгим взглядом и наконец жестом пригласил присесть рядом. Англичанин послушался, обхватил руками тощие, обутые в сандалии ноги, торчавшие из мятых шортов в британском колониальном стиле. Сверху он носил истертый, некогда бывший черным джемпер, чересчур просторный для его субтильной фигуры. Посидев минутку молча, радист показал на море.

– Быть может, мы затем и рождены, – изрек он велеречиво, – дабы увидеть этот час печальный.

Хордан выслушал это с любопытством.

– Шекспир? – спросил он наугад, откладывая лоцию в сторону.

Бомонт поглядел на него с интересом:

– Однако… Да вы, оказывается, образованный человек.

– Я в жизни не прочел ни единой шекспировской строчки, но благодаря вашему исполнению угадал.

– Проницательность – тоже признак культуры, мой милый.

Хордан решил пропустить эту фамильярность мимо ушей. Они немного помолчали – как раз столько, чтобы англичанин сделал несколько последних затяжек и зарыл окурок в песок.

– Тихое место, – вздохнул он.

– Что скажете о радиооборудовании нашего катера?

Бомонт задумался:

– Знаете, я сам хотел поговорить с вами об этом. Там есть одна загвоздка…

– А именно?

– Когда убрали мачту над ходовым мостиком, провод антенны оказался слишком низко. Когда доставят весь комплект оборудования, я проведу испытания, но ничего не гарантирую.

– Мачта нас демаскировала. Пришлось ее снести.

– Ну понятно, но от этого и возникли неприятности, о которых я толкую. На приеме или при передаче с суши все прекрасно, однако в море могут возникнуть проблемы… Связь будет важна?

– Очень. В проливах будут патрулировать два каика: один на северо-западе, другой на юго-востоке. И сообщать нам по радио о появлении целей.

– Ну что же… тогда попробуем одну штуку… Поставим-ка временную радиомачту.

Хордан вскинул руки:

– Всецело полагаюсь на вас.

– Спасибо.

Снова помолчали. Свет стремительно убывал, но еще можно было различить очертания бухты и силуэт катера у причала.

– Странная затея, – неожиданно высказался Бомонт.

Хордан ничего не ответил. Сейчас, когда солнце скрылось, стало свежо. В тридцати метрах от них, перед пакгаузом, где разместился экипаж, разожгли костерок. Это было единственное пятно света на берегу.

– Вы, должно быть, знающий и умелый моряк, если вам доверили такое дело… Тонкое дело, при всей его дикости.

– Дикости? – удивился Хордан.

– Ну разумеется. В двадцатом веке пускать на дно корабли – занятие не для цивилизованных людей, хотя со времен большой европейской бойни прошло всего-то двадцать лет. Не считая мясорубок масштабом поменьше – турки, греки, Смирна и все прочее.

И снова наступило молчание. Вокруг костра двигались красноватые силуэты моряков. Слышно было, как они переговариваются по-гречески и по-английски.

– Какие впечатления об экипаже? – спросил Хордан.

– В целом отрадные, – благодушно ответил Бомонт. – Ваш помощник дело свое знает. Всю жизнь играет в этих водах в кошки-мышки.

– Да. Табак, спиртное… Здесь это в порядке вещей.

– Человек он молчаливый, серьезный и, кажется, надежный… И те, кого он привел с собой, – весь наш пестрый иностранный легион контрабандистов и корсаров – ему под стать.

Хордан улыбнулся:

– Вроде бы так.

– Не знаю, как они поведут себя в деле, но, полагаю, это будет зависеть от вас, мой мальчик.

Хордан выждал секунд пять и проговорил:

– Я просил обращаться ко мне «капитан» или «командир».

Сказано было сурово, и радист ответил с виноватой запинкой:

– Да-да… Простите, забыл. Маху дал, виноват…

Он порылся в кармане и выудил пачку сигарет и спички.

– Так, значит, дело будем иметь с русскими? С советскими «купцами»?

Огонек, отразившись в стеклах очков, высветил его впалые щеки.

– Я говорил уже, что Республика мне симпатичней, чем Франко?

– Да, еще в Бейруте.

– И что же? Вас это не…

– Нисколько, покуда вы справляетесь с тем, за что вам платят.

Бомонт выпустил облачко дыма, долетевшего до Хордана.

– А вам кто симпатичней? Впрочем, что это я… Глупый вопрос, верно? Ответ очевиден.

Хордан кивнул. Ему припомнились бурные месяцы, предшествовавшие военному мятежу, пугающий развал дисциплины и на торговом флоте, и на военном, матросский комитет, парализующий работу государственного танкера, на котором он служил старшим помощником капитана. Смутно приверженный республиканским идеям, но чуждый тогдашним политическим страстям, он решил отдать свою судьбу на волю случая. Во время мятежа в Ферроле он и капитан с оружием в руках дали отпор группе НКТ – ФАИ[23], которая хотела поджечь танкер, чтобы не дать мятежникам завладеть четырьмя тысячами тонн топлива. И те, кто в том порту тогда вышел победителем, сумели его оценить. Через две недели штурман торгового флота Мигель Хордан Кириазис был переведен в резерв ВМФ, а еще через несколько дней, узнав, что двести пятьдесят пять офицеров и старшин растерзаны в республиканской зоне своими же матросами, он подумал, что по крайней мере как моряк оказался не на худшей стороне.

Он снова кивнул, пожав плечами:

– Один весьма почтенный испанский философ заметил как-то раз: «Я – это я и мои обстоятельства»[24].

– Вот как! – заинтересовался Бомонт. – Так и сказал?

– Так и сказал.

– А вы читаете философские труды?

– Я читаю газеты, когда они мне попадаются. И лоции, когда они мне нужны. И больше почти ничего.

– Что ж, ваш соотечественник кое в чем прав. Все мы, я думаю, есть сумма наших обстоятельств… Вот взять меня, к примеру. Я нарушаю свои принципы.

Сумеречный свет угас почти полностью. Под звездами, мерцавшими в поднебесье, на земле остались теперь только два огонька – костерок у пакгауза и пульсирующий уголек сигареты во рту у Бомонта.

– Какой-то вы особенный человек, капитан Михалис… По виду настоящий викинг – белокурый, бородатый, – а по-гречески говорите, как природный эллин. И всем пока пришлись по душе… Кажетесь суховатым и справедливым.

– Каким? – удивился Хордан.

– Суховатым и справедливым.

– Такого мне еще не говорили.

– Вам ведомо, как качества сии себе на пользу обратить, мой принц. Не обойдет отчизна вас наградой.

Ну хватит, решил Хордан. Многовато откровений для одного вечера. Он подобрал с земли лоцию, поднялся и при этом движении задел кобурой, все еще висевшей у него на поясе, плечо Бомонта.

– Разрешите дать вам один совет, командир? – спокойно осведомился тот.

– Советы не принимаются. Суждения готов выслушать.

– Поверьте, оружие – это лишнее… Лучше будет не носить эту кобуру. По моему мнению, револьвер на поясе свидетельствует…

– По вашему мнению?..

– Да.

– О недоверии?

– Именно так. Ко всем нам. К вашей команде, понимаете? Вот точное слово – доверие. В конце концов, предполагается, что мы все ставим жизнь на карту.