В море есть такое, что стóит увидеть лишь однажды, а ему между тем случалось видеть не раз. И оттого он обрел спокойную покорность судьбе, взрастил в себе профессиональный фатализм, который удивительно соответствовал его внешнему облику – скорее балтийскому, нежели средиземноморскому. Ему только что исполнилось тридцать четыре года: он был высок ростом, крепок телом, с золотистой шевелюрой и бородой, с голубыми, обманчиво простодушными глазами, с улыбчивым лицом, которое внезапно становилось серьезным, когда он подолгу вглядывался в собеседника, словно удивляясь то ли сию минуту услышанному, то ли нежданно пришедшей мысли. Звали его Мигель Хордан, а фамилию Кириазис он получил от матери-гречанки; нанявшись на судно простым матросом, а потом окончив мореходное училище, два десятка лет плавал под разными флагами между Европой, Америкой, Африкой и Ближним Востоком. В его аттестате значились служба на семи судах, одно кораблекрушение в Бискайском заливе – смещение груза в трюме, девять выживших и одиннадцать пропавших без вести – и должность штурмана торгового флота.

В последнее время жизнь его изменилась. События 18 июля[2] застали его на борту танкера компании «Кампса», стоявшего у стенки в Эль-Ферроле; после мобилизации и ускоренного курса переподготовки в Военно-морской академии Мигель превратился в лейтенанта флота, именовавшегося «национальным». Спустя четыре недели, пройдя специальное обучение на торпедных катерах в германском городе Киле, получил очередное звание, однако нашить на рукава новые галуны не успел. В вещевом мешке, с которым в середине марта 1937 года он сошел по сходням парохода «Альба Адриатика», бросившего якорь в порту Бейрута, не было ничего, что указывало бы на принадлежность Мигеля Хордана к военно-морскому флоту Испании. В кармане пиджака лежал британский паспорт, выданный в Гибралтаре на имя Мигеля Тозера. А в мешке – запрятанный под белье револьвер «Уэбли» 38-го калибра с пятидюймовым стволом.

Ожидавший его человек стоял там, где и должен был стоять. И оказался из разряда тех, кто умеет оставаться незаметным, пока не понадобится, – серый костюм, серая шляпа, серое лицо. Идеально, чтобы затеряться в толпе. Однако Хордан должен был, напротив, найти его. Восемь дней назад, когда он сел на корабль в Кадисе, ему сказали, что у того, кто встретит его у входа в таможню, в одном кармане будет сложенный вдоль экземпляр газеты «Л’Орьян», в другом – «Ле Жур». Как его зовут, совершенно не важно.

– Добро пожаловать в Ливан.

– Благодарю вас.

– Устали с дороги?

– Нет.

– Ну и прекрасно.

Ни улыбок, ни рукопожатия. Серый человек подхватил вещевой мешок Хордана и сам поставил его перед таможенником, который ограничился тем, что мелом пометил брезент. Не произнося ни слова, они плечом к плечу вышли на площадь, где стояли экипажи, и уселись в первый. Договорившись о цене, кучер взмахнул кнутом, распугав мух, и мелкой рысью пустил лошадь к выезду из порта, а потом в западную часть города.

– Я заказал вам номер в «Норманди». Вы знаете Бейрут?

– Только порт и его окрестности. Два раза по несколько суток отстаивались здесь: давно было дело.

– Вы и сейчас здесь ненадолго. – Серый человек достал из жилетного кармана часы. – Когда устроитесь, можем, если хотите, выпить аперитив на террасе курзала – это поблизости. Это тот самый, из «Владелицы ливанского замка»[3]… Вы читали этот роман?

Хордан не знал, о чем идет речь: он вообще читал мало, если не считать технические руководства и морские лоции. Рассеянно огляделся: справа – море, слева – лиловатые горы, нависающие над охристыми домами и красными крышами. Показал на свой старый пиджак и фланелевые брюки, измявшиеся в пути.

– Не уверен, что в таком виде можно…

– Пустяки. Публика там самая пестрая: и французские офицеры, и моряки, и местные… В это время не протолкнуться, и обстановка самая непринужденная. Внимания не привлечем. Даже несмотря на ваш рост. – С нескрываемым интересом серый человек проскользил взглядом сверху донизу. – Сколько в вас?

В светло-русых зарослях усов и бороды неожиданно и тепло блеснула ярко-белая полоска: Хордан улыбнулся. Улыбка, искренняя и простодушная, очень шла ему, совершая стремительный переход от сдержанно-опасливой повадки моряка к доверчивой грубоватой непосредственности. Почти как у подростка.

– Метр восемьдесят девять.

– Гм, недурно.

– Полагаете, можно будет говорить свободно, когда вокруг толчется столько народу?

– Друг мой, это же Восток, – отмахнулся серый человек. – Я больше доверяю террасе кафе, где все без стеснения сговариваются, торгуются и судачат, чем номеру в отеле, где никогда не знаешь, кто стоит за дверью.

Отель «Норманди», новый и комфортабельный, выходил на проспект Французов и на море. Умывшись и поменяв воротничок сорочки, Хордан разложил свой скудный багаж, спрятал кое-какие документы под шкаф, а револьвер под матрас. Минут пять наблюдал из окна за улицей, а потом направился на террасу гудевшего, как улей, кафе под полотняным навесом, который умерял слепящий полуденный свет. Официанты и чистильщики ботинок сновали по центральному проходу среди мужчин в фесках и при галстуках, женщин, одетых по-европейски, бейрутских чиновников и офицеров в форме. Серый человек ждал его, сидя в глубине зала, рядом с решеткой, отделявшей террасу от Военного клуба, – не слишком далеко и не очень близко от прочих столиков. Было очевидно, что выбирать подходящее место для беседы он умеет.

– Я заказал арак… Годится?

– Да.

– Чудесно.

В ожидании официанта он сразу же заговорил о деле. Хордану предстоит завтра же на маленьком кипрском «купце» под названием «Акамас» отправиться в Пирей, до которого он не доберется, потому что на полпути, неподалеку от Милоса, северней Крита, предусмотрена пересадка на другое судно.

– Вас заберет оттуда греческая рыболовная шхуна. – При этих словах серый человек понизил голос. – До места назначения ночь пути, более или менее… – И многозначительно помолчал. – Остров этот вы знаете.

Хордан пожал плечами, такими же широкими и крепкими, как руки:

– Никогда не бывал.

– Но, полагаю, изучали его.

Испанец молча кивнул. Разумеется, он изучал его по картам британского Адмиралтейства: остров под названием Гинайка Коимисмени в западной части Кикладского архипелага, к западу от Андроса и Тиноса. Обычный маршрут торговых судов, которые, выйдя из советских портов и пройдя Дарданеллы, идут на юго-запад с грузом оружия для Республики.

– А команда? – спросил он.

Собеседник ответил не сразу. Подоспевший официант поставил на стол полбутылки арака, графин с водой и другой со льдом, два стакана. Когда же он удалился, серый человек протянул руку и аккуратно смешал в стакане арак и воду из расчета один к трем, отчего жидкость сделалась молочно-белой. Потом бросил туда лед, от которого запотели стенки стакана.

– Часть экипажа уже на острове, куда их несколько дней назад должно было доставить главное судно. Четверо остальных присоединятся к вам здесь, и вы отправитесь вместе.

– Откуда они родом? – осведомился Хордан.

– Как и предполагалось, двое ливанцы, радист – англичанин, а торпедист – голландец. – Серый человек с явным удовольствием сделал глоток. – Остальные – четверо греков и албанец… Люди жесткие, видавшие виды, привыкшие быть с законом не в ладах, так что вам придется держать их в руках. Установить дисциплину и всякое такое…

– Я другого и не ждал.

– И они пока не знают цели этого предприятия.

– В свое время узнают.

Серый человек как будто задумался.

– Кроме того, – сказал он вдруг, – не все они одинаково надежны.

– То есть?

– Вы сами понимаете… Движимы не патриотизмом. И потом, этот радист…

– Что с ним не так?

– Нет-нет, не беспокойтесь, ничего серьезного. Отлично знает свое дело, ну или, по крайней мере, это единственный специалист, которого нам удалось найти здесь. Во время Великой войны служил на Royal Navy[4], но…

– Но – что?

– По достоверным сведениям, сильно пьет. Или, во всяком случае, пил.

Хордан нахмурился:

– Мне это не нравится.

– Мне тоже. По этой причине ему пришлось распрощаться с военным флотом, а вернее, флоту – с ним. Ходил на торговых судах, потом работал на сирийской железной дороге, пока не оказался здесь.

– Заменить его некем?

– К сожалению, я узнал об этом его грехе слишком поздно. – Серый человек понизил голос почти до шепота. – А связь в этом деле играет огромную роль, потому что…

Он осекся, откинулся на спинку стула и сделал еще глоток. Хордан задумчиво кивнул:

– Хотелось бы взглянуть на него.

– Прощупать? Дело стóящее. Он милейший человек. Что называется, славный малый. Если бы не тяга к спиртному, был бы просто безупречен.

– Как его имя?

– Бомонт. Но все зовут его просто Бобби, хотя ему уже за пятьдесят.

– Можно будет повидаться с ним до отплытия?

– С ним одним или с тремя остальными тоже?

– Воспользуюсь случаем взглянуть на всех четверых.

– Я это устрою, но советую вам для этого свидания выбрать местечко поскромнее. – Серый человек взглянул на запад и показал куда-то в ту сторону. – Между кафе «Ориент» и Американским университетом есть кафешка под названием «Эль-Чакиф»: ее хозяину можно доверять.

– В какой мере?

– С учетом того, что мы с вами находимся на Ближнем Востоке, – в известной.

Издали долетел грохот, приглушенный высокими зданиями. Голуби закружились в воздухе между пальмами, тянувшимися вдоль проспекта; серый человек достал из кармана часы и взглянул на циферблат:

– Как сказал поэт, «веселый рев полдневной пушки».

Хордан осторожно пригубил и отставил стакан: напиток показался ему слишком сладким и жгучим. Он был довольно равнодушен к спиртному, а если изредка и пил, то лишь с намерением взбодриться, в подобных случаях предпочитая залпом опрокинуть рюмку такого, что оказывает немедленное действие.

– Что еще мне следует знать?

– В отеле вас ждет справка об экипаже, а завтра на судне найдете у себя в каюте запечатанный пакет с дополнительными сведениями – там секретные коды, технические руководства, лоция с проложенным курсом, карты Эгейского моря. Еще информация о владельце острова, бароне Кательосе. – Он снова глянул на часы и неопределенно скривил губы. – Полагаю, вы про него слышали.

– Кое-что.

– Рано или поздно узнаете побольше, потому что он там живет. Экстравагантный господин. Из старой греческой аристократии.

– Не бывает греческих аристократов.

– В самом деле? – удивленно заморгал серый человек. – Ему интересно будет это узнать… Он тем не менее барон. Впрочем, важно лишь, что симпатизирует националистам и предоставил им свой остров.

Хордан кивнул, мимоходом задавшись вопросом: кому бы симпатизировал его собеседник, получай он деньги от других? Потом вновь задумался об острове. Благодаря мореходным картам он отчетливо помнил его конфигурацию – в форме рыбы с вогнутым с восточной стороны хвостом, с укромной якорной стоянкой: от двух до пяти метров глубины, дно частью песчаное, частью каменистое, защищен от всех ветров за исключением тех, что дуют из второго квадранта, то есть под углом от 90 до 180 градусов.

Теперь серый человек смотрел на него с новым интересом.

– Расспрашивать мне не положено, да это было бы не к месту и не ко времени, но все же очень любопытно… – отважился он. – Вы в самом деле говорите по-гречески так свободно, как мне сказали?

– Не знаю, что вам сказали. По-гречески я говорю с детства.

Его собеседник поднял брови:

– В самом деле? Неожиданно для испанца и тем более для человека с вашей внешностью. Я даже предполагаю, из-за нее вас и отобрали. Никому ведь и в голову не…

– Часть моей семьи из Каламаты, – прервал его Хордан.

– А-а, теперь понимаю.

Спустя пять часов он, окутанный золотистым светом сумерек, шел по улице. За городом темнели синевой далекие склоны горы Саннин, поверхность моря покрывали глубокие лиловатые борозды, а на западе, за одиноким минаретом, разрывал тьму маяк Рас-Бейрута. Время от времени Хордан останавливался, как бы любуясь пейзажем, а на самом деле незаметно оглядывался по сторонам. Вроде бы никто не шел следом, но это было плохим утешением, потому что ему в таких делах недоставало опыта. По возвращении из Киля его всего лишь неделю обучали азам безопасности и умению выживать «на берегу». Потому что опасности, подстерегавшие в море, были предсказуемы: все, что могло случиться, включая даже самое страшное, уже случалось с ним самим или с другими и содержалось в объемистой энциклопедии, собранной за столетия штормов и кораблекрушений. И потому Хордан, как и всякий моряк, привыкший к своей моряцкой доле, предпочитал рискованную определенность морской стихии непредсказуемым и неведомым опасностям твердой земли.

– Ступайте прямо в «Эль-Чакиф», – напутствовал его серый человек. – И входите, никого не спрашивая: вас ждут.

Заведение стояло на деревянных сваях у самого берега. Оттуда открывался вид на проспект над стеной: среди скал, выступавших из тихой воды, покачивались на якорях рыбачьи баркасы, а вдалеке, на мысу, погруженном в море, которое с каждой минутой темнело все сильнее, зажигались первые огни прибрежных отелей и кафе. Пахло водорослями и влажной тиной.

В глубине, в отдельной комнате с дощатым полом и окнами, покрытыми налетом соли, сидели четверо. При виде Хордана они поднялись, и это ему понравилось. С самого начала устанавливались некие правила. Правила, полезные для того дела, которое они готовились затеять.

– Садитесь.

Они повиновались, а он остался стоять, заложив руки за спину и всем видом своим выражая самую что ни на есть непреклонную властность. Меркнущего света с улицы хватало, чтобы внимательно их разглядеть. Двое – явные европейцы: наверняка торпедист и радист. Двое других, с изжелта-смуглыми лицами, обтрепанные, с ножами, явственно оттопыривавшими брючные карманы, относились к тем, кого житейский отлив в изобилии оставляет в портах Средиземноморья. Хордан мигом определил их, благо служба на торговом флоте близко познакомила его с этим разрядом людей. Эти четверо были такими, каких он ожидал увидеть, полагая, что и все прочее будет скроено по тому же фасону. Никто и не рассчитывает, что рядом с ними в безопасности пребудут женская честь, чужие деньги или какой угодно вид частной собственности, – ну так ведь к востоку от Мальты это общее явление. А вот когда поднимутся на борт да выйдут в море, будет видно, кто чего стоит – или не стоит ничего. Тем паче, что не он их отбирал: все было спланировано и подготовлено за него – и время, и задача, и корабль, и команда.

– В конце концов, – сказал ему на прощанье капитан первого ранга Навиа-Осорио при расставании в Кадисе, – на афганского медведя ходят с афганскими борзыми. Слышал такое? Это сказал Киплинг или кто-то в этом роде.

Сам Хордан тоже не любил длинные речи, как не любил и ломать голову над смыслом их. И не строил иллюзий по поводу того, что побудило и этих людей, и тех, кто ожидал на Кикладах, согласиться на предложенную им работу, о которой они понятия не имели за исключением одной – но решающей! – подробности: им выплатят подъемные, и каждые две недели на их счета в афинском отделении «Банка коммерциале итальяна» будет переводиться жалованье в американских долларах. Все это было уже решено, подготовлено и приведено в движение, так что на долю Хордана выпало заниматься лишь оперативной стороной предприятия.

– Какое-то время вы будете подчиняться моим приказам. – Говорил он медленно и спокойно, как, впрочем, и всегда. – Более полные и точные представления о предстоящей работе будете получать всякий раз, как я сочту это нужным… Сейчас вам достаточно знать, что мы обоснуемся на некоем острове, откуда будем совершать рейды. Довольно рискованные рейды.

Он сделал рассчитанную паузу, давая оценить последние два слова, однако никто не возразил. Было очевидно, что иного они и не ждали. И ввязались в это предприятие не вслепую и не наобум.

– Под каким флагом будем плавать?

Тот, кто поднял руку, задавая этот вопрос, был почти альбиносом: грубоватое лицо покрыто по скулам и на лбу красными пятнами. Поношенный морской бушлат, рабочие штаны, парусиновые башмаки.

– Фамилия? – спросил Хордан.

– Зингер.

– Вы голландец? Торпедист?

– Да.

Хордан знал данные этого человека – ознакомился с ними еще в отеле: Ян Зингер, тридцать один год, профессиональный водолаз, бывший старшина, имеет опыт подводной стрельбы. Одиннадцать месяцев назад дезертировал с нидерландского крейсера «Де Рёйтер».

– Мы не входим в состав каких бы то ни было военно-морских сил, однако вы должны соблюдать строжайшую флотскую дисциплину. Наверху решили, что я буду вашим начальником, и потому все мои приказы должны выполняться беспрекословно. Еще есть вопросы?

Моряки переглянулись. Потом поднял руку курчавый парень лет двадцати с небольшим – один из ливанцев, похожих друг на друга, как родные братья.

– Имя? – спросил Хордан.

– Фарид Мароун, – ответил тот и не глядя показал на другого: – А это мой двоюродный брат Сами.

– Что хотел спросить?

Ливанец улыбнулся, но одними губами. У него были живые глаза и опасная улыбка.

– А можно узнать, на кого мы будем работать?

Лицо Хордана стало жестче:

– На меня.

– Ну да, это ясно. Вопрос в том, кем вас считать. Как к вам обращаться?

– Можете называть меня «капитан», или «командир», или просто «сеньор», кому как нравится. И давайте с самого начала проясним: любое неповиновение, любая бесцеремонность или нарушение субординации повлечет за собой санкции.

– Какого рода? Штрафовать будете? – скривил губы ливанец.

– Разумеется.

– А еще и физическое воздействие, если придется?

Хордан не ответил на это или ответил не впрямую:

– У тех, кто вас нанял, есть возможности и средства устранить любое нарушение или невыполнение контракта.

Братья быстро переглянулись.

– Речь о ком-то могущественном, а?

– Вполне, – подтвердил Хордан.

Наступившее молчание нарушил торпедист Зингер:

– Это предупреждение, что ли?

– Ну разумеется. Оно самое. – Хордан оглядел их всех поочередно. – А вы что думали, когда вербовались?

– Мы считали, что речь идет о контрабанде.

– Ну, значит, просчитались.

Четверо переглянулись, осмысляя услышанное. Один из них молчал во все время разговора – английский радист по имени Бобби Бомонт ростом был почти с Хордана, однако тщедушен и неладно сложен: у него были несоразмерно длинные ноги. Впалые щеки, зеленовато-синие глаза, влажно поблескивавшие за стеклами роговых очков. Ему следовало бы подстричься и побриться: четырехдневная щетина терлась о воротник форменной рубашки цвета хаки, которую он носил навыпуск, не заправляя в заштопанные на коленях брюки. На ногах сандалии, на левой кисти поблекшая от времени незатейливая татуировка. Непрезентабельность всего облика странно сочеталась с некой элегантностью повадки. Он сидел на стуле, вплотную придвинутом к окну, и в продолжение разговора выкурил подряд уже две сигареты, прикуривая одну от другой. Но вот он заговорил – глуховатым голосом и ни к кому не обращаясь, а словно бы размышляя вслух:

– Стало быть, под черным флагом.

Все уставились на него с любопытством. А он пожал плечами и поднял на Хордана глаза, готовые, казалось, вот-вот пролиться слезами. В их до крайности необычном, приглушенном блеске таилась какая-то усталая насмешка.

– Насколько я понимаю, идем на промысел, – добавил он так спокойно, словно это умозаключение ничего решительно не изменило. – Становимся корсарами Эгейского моря?

– Пиратами, – без заминки уточнил Хордан. – Никакая держава нас не прикроет.

В отель он возвращался вдоль берега. Солнце, подобно раскаленному диску на широком красном треугольнике, уже час садилось рядом с маяком, однако оставляло светящийся след, позволявший разглядеть темные силуэты зданий, где внизу – там, где на первых этажах были еще открыты лавки, – мерцали слабые огоньки керосиновых ламп.

Хордан ощущал известную растерянность, и это было вполне естественно. Ему приходилось командовать людьми в ситуациях, которые море делало критическими, заставлять их бороться за жизнь в беспощадной черно-белой схватке со стихиями, но на войне – никогда. Его боевой опыт был скуден и сводился к единственной стычке на причалах Эль-Ферроля в 1936 году и к последующему обучению в Киле. Теперь его посылали в Восточное Средиземноморье, причем никто не соизволил узнать, как он сам к этому относится: приказы не обсуждают, а выполняют. И ему оставалось лишь спрашивать себя, окажется ли он на высоте, когда дойдет до дела.

По пути он почти никого не встретил: мимо прошли порознь лишь двое прохожих, а у балюстрады покуривали, переговариваясь по-арабски, четверо парней. Внезапно, ревя и рыча, появился и промчался мимо автомобиль, на миг осветив Хордана, и тот воспользовался этим, чтобы настороженно оглянуться. И замер на месте, заметив шагах в пятнадцати-двадцати этого самого Бомонта, который шел следом, нагоняя его. Или ему так показалось.

Хордан стоял неподвижно, дожидаясь, когда тот приблизится. Англичанин, шагая неторопливо и непринужденно, наконец поравнялся с ним. Сумеречный свет почти совсем померк, но еще можно было рассмотреть сухопарую угловатую фигуру.

– Что вы тут делаете? – резко спросил Хордан.

– Я, мой мальчик, в отель свой иду. Он в порту.

Хордана сбил с толку его тон – фамильярный, покровительственно-приветливый, почти ласковый. Так учитель обращается к ученику.

– А ваши товарищи?

– Ну-у, рановато их называть так, вы не находите? Я ведь только что с ними познакомился… – Паузу заполнил усталый вздох. – Они остались в кофейне крепить узы товарищества – ну, знаете, горсточка счастливцев, братьев… День святого Криспина и всякое такое…[5] – Он снова помолчал в раздумье. – Богатство отчизны, какой она ни будь, воздаст нам за наши труды… Улавливаете?

Хордан понятия не имел, что за чушь несет этот англичанин. Но, заинтересовавшись, продолжал вглядываться в него, насколько это можно было в полутьме. И не успел еще ответить, как тот заговорил снова:

– Как я уже сказал, мой мальчик, иду в отель. Ничего, что я присоединился? В это время суток Бейрут не самое безопасное место на свете.

Хордан вздохнул, преодолевая неловкость:

– Послушайте, Бомонт…

– Все зовут меня Бобби.

– Я предпочитаю обращаться к вам так.

– Как угодно, – смиряясь, буркнул радист. – Вы тут главный.

– Именно это я и хотел вам напомнить. Так что оставьте «мальчика» до лучших времен, когда сойдемся поближе, узнаем друг друга получше. А это произойдет не сразу и не скоро.

– Ну да, понял… – с запинкой ответил Бомонт. – Вы…

– Я уже сказал минуту назад: я тут главный.

– Само собой. Сперва припугнуть, потом добиться послушания. Ясное дело: дисциплина – первое дело. И все прочее.

Его тон, теперь ставший почтительно-понимающим, продолжал раздражать Хордана.

– Именно так, – буркнул он. – И все прочее.

– Виноват, сэр… Кхм… Э-э… командир.

– На берегу так ко мне не обращайтесь.

– Прошу извинить.

Они шли вдоль балюстрады, отделявшей проспект от моря. Шли молча, а за спиной у них угасал последний свет. Во рту Бомонта время от времени оживал, отражаясь в стеклах очков, красный уголек очередной сигареты.

– Вы недавно это все изложили, – произнес он наконец. – Точно следовать инструкциям и ничего больше, ни в коем случае не оставлять компрометирующих следов… и так далее. Но мы так и не знаем, по какому случаю собралось столь изысканное общество.

– Вы знаете то, что вам положено знать. Пока. Все остальное – в свое время.

– Ну, очевидно, что речь идет о разрыве каких-то морских коммуникаций. Радист, ливанские артиллеристы, голландский торпедист… Да пусть меня вздернут на рею, если это не секретная военная операция.

По его манере говорить – спокойно, с намеками, отсылками и оборотами, недоступными узнаванию Хордана, – было понятно, что он человек образованный. Хордан, однако, перестал злиться. Бобби Бомонт в самом деле производил приятное впечатление. По крайней мере, когда не мог дотянуться до бутылки.

– Крупное судно? – спросил радист.

Хордан сделал несколько шагов, молча прикидывая, насколько уместен был заданный вопрос. И наконец решился:

– Не очень. Но достаточно.

– Парусная шхуна, или моторная яхта, или что-то в этом роде?

– Примерно.

– И экипаж, стало быть, набрали, чтобы плавать в водах Леванта… Вести скрытные боевые действия. А это точно не контрабанда?

Хордан не ответил. Англичанин остановился, не выбросил, а выпустил окурок из пальцев и стоял над ним молча и неподвижно, покуда тот не погас.

– Насколько мне известно, – продолжал он, – война сейчас только одна: в Испании. И маршрут, имеющий к ней наибольшее отношение, пролегает в наше Средиземноморье из Черного моря… Я верно рассуждаю?

Хордан взглянул налево, где море уже слилось с темным небом. Неподалеку от берега медленно двигались к западу огни крупного корабля. Несомненно, это была «Альба Адриатика», которая в это время всегда брала курс на Александрию.

– Почитав газеты, – сказал Бомонт, – я понял, что занимаются этим, с одной стороны, германские корабли и итальянские субмарины, то есть союзники Франко. А с другой – русские.

– Знаете, Бомонт, что я вам скажу? – Хордан резко повернулся к нему. – Вы чересчур много говорите.

– Да, я знаю… Это мой главный недостаток. Но вы не беспокойтесь: в случае надобности я умею держать язык за зубами.

– Сейчас тот самый случай.

– Есть, ясно! Повинуюсь, покоряюсь, умолкаю. Простите еще раз. Все выяснится, не правда ли? Под божьим солнцем и в свой срок.

Двинулись дальше. Красноречие собеседника почти обезоружило Хордана. Он едва ли не пожалел, что был резок с ним.

– Мне вас хвалили как отличного радиста.

– Да неплохой, скажу без ложной скромности. Опыт немалый.

– Насколько я понял, служили на британском флоте?

– Ох, служил, служил. Что было, то было… – оживился англичанин. – Та война велась на старинный лад, обдуманно и благопристойно, поймите меня правильно… Я был вторым радистом на «Саутгемптоне», в Ютландии. Двадцать один год назад. И все еще…

– Говорят, вы много пьете, – прервал его Хордан.

– Ух ты… Неужели так и сказали?

Он произнес эту фразу задумчиво и почти страдальчески, а потом надолго замолчал. Потом заговорил снова:

– Видите ли, мой маль… – И осекся. – Простите, сэр. Вот уже четыре месяца у меня капли во рту не было.

Хордан остановился, тем самым задержав и радиста. Два темных силуэта застыли друг напротив друга. Зря, подумал Хордан, зря я затеял этот разговор.

– Не потерплю распущенности, уясните это себе! – сухо проговорил он. – Ни от кого. Слишком многое поставлено на карту, и дело нам поручено очень важное.

– Разумеется… Я понимаю. И заверяю вас, что…

– Первый ваш промах станет последним. И единственным. Я позабочусь об этом.

Последовало продолжительное и неловкое молчание. Когда же Бомонт вновь заговорил, в его голосе зазвучали виноватые нотки:

– Вы ведь военный моряк? Верно? Узнаю манеру. А еще и испанец вдобавок. Я только не знаю, кому служите – франкистам или республиканцам.

– У вас есть предпочтения? – резко ответил Хордан. – Один из вариантов вас может не устроить?

– У меня? Ни малейших. – Англичанин снова закурил. – Рехнувшийся мир, безумные властители, сумасшедшие союзы… – Прежде чем погаснуть, огонек спички высветил костлявое небритое лицо, глаза, уставившиеся в никуда. – Впрочем, издали Республика мне как-то милее. Однако, как известно, pecunia non olet. Деньги, мой дорогой, не пахнут. О, простите, я хотел сказать – «сэр».

Переборки и деревянный настил пола чуть подрагивали от работающей машины. Солнечный луч, скользнув в каюту через иллюминатор, касался плеча Хордана и двигался вверх-вниз от качки, то освещая, то оставляя в темноте документы, которые он читал, и морские карты, которые он изучал. Ему тщательно приготовили все, что нужно было знать. Капитан первого ранга Навиа-Осорио, организатор этой экспедиции, был дотошным начальником и человеком слова. Прощаясь, он пообещал, что все материалы будут ждать Хордана на борту «Акамаса», когда кипрское судно бросит якорь в порту Бейрута.

– Не надо вам таскать с собой такой компромат. У вас будет время ознакомиться со всем.

Луис Навиа-Осорио, уцелевший после расправы над старшинами и офицерами, прокатившейся по республиканскому флоту в июле и августе прошлого года, ныне успешно и прозорливо руководил оперативным управлением Главного морского штаба, который возглавлял вице-адмирал Сервера. В его присутствии в кают-компании крейсера «Канариас», стоявшего у стенки в Кадисе, и произошел решающий разговор вскоре после того, как Хордан вернулся из Германии. Там ему сообщили, что пора приступать к безотлагательному выполнению плана, благо его разработали на самом высоком уровне. И даже не позволили повидаться с женой и сыном, жившими в Ферроле.

– Транспорты, – объяснял тогда Навиа-Осорио, – продолжают выходить из Черного моря и, пройдя Мраморное море, Дарданеллы и греческий архипелаг, пересекают Средиземное море и берут курс на испанские порты, находящиеся под контролем красных. И республиканские, и русские «купцы» – законные цели, и мы уже потопили или захватили несколько единиц: спасибо итальянским и германским субмаринам и надводным кораблям и нашим вспомогательным крейсерам, которые каперствуют в Сицилийском проливе…

– Однако все это в прошлом, – добавил вице-адмирал, сидевший на диване между портретом генерала Франко, вделанными в переборку часами и образом Пречистой Девы дель Кармен. – Миновали happy times[6].

Сервере, седоголовому старику лет семидесяти с неспешно-размеренными движениями, темно-синяя форменная тужурка с золотыми пуговицами и широкими галунами на рукавах придавала еще более импозантный вид. Поднятый против Республики мятеж, заставший этого уважаемого на флоте моряка в вынужденной отставке, побудил его немедленно предоставить себя в распоряжение франкистов.

– Этого мы и опасаемся, – подтвердил Навиа-Осорио. – Англия и Франция планируют запретить боевые действия за пределами наших территориальных вод, ограничить нас пределами Балеарского и Альборанского морей, не давая нашим союзникам вмешиваться, а нам – патрулировать вне этих зон. Лига Наций созывает конференцию, чтобы достичь соглашения, которое приведет к тому, что и русские транспорты, и республиканский флот будут действовать безнаказанно. Кроме того, суда других стран, снабжающих красных, маскируются и ходят под британским флагом… В итоге нам все трудней ущучивать их…

– Законными методами, – уточнил вице-адмирал.

– Именно! Законными методами. Но мы должны выдерживать этот напор. Атаковать их суда, когда они лишены прикрытия красного флота, который ждет на траверзе мыса Бон и сопровождает вдоль побережья Северной Африки. Задача в том, чтобы нанести удар, прежде чем они дойдут туда, и тут сам бог велел действовать в Эгейском море. Отличное место для охоты, хотя теперь они маскируются под нейтральные суда – ставят муляжи труб, меняют профиль с помощью расписного брезента, поднимают другие флаги.

После этих слов оба помолчали, давая Хордану самому додуматься до невысказанного. А он не без растерянности уставился на вделанный в переборку круглый корпус часов, чье тиканье словно бы подчеркивало напряженную тишину.

– Виноват, – наконец выговорил он. – Я не понимаю, какая роль отводится мне… Что я должен буду делать?

– Как ваши курсы в Киле? – осведомился Сервера.

Хордан заморгал:

– Очень познавательны.

– Kameraden[7] были с вами любезны?

– Не то слово.

– И как, по-вашему, вы вполне освоили торпедные аппараты?

– Надеюсь, господин вице-адмирал. Я старался как мог.

Начальник Главного морского штаба обернулся к Навиа-Осорио, давая ему высказаться. Германия, объяснил тот, в официальном порядке и в качестве военной помощи передала нашему флоту две боевые единицы, которые под названиями «Рекете» и «Фаланга» действуют у Балеарских островов и в Проливе[8]. Ожидается передача еще двух. Корабли эти не последней, а, с позволения сказать, предпоследней модели. И после этих слов он с новым интересом устремил взгляд на Хордана и сказал:

– Вы с ними хорошо знакомы.

– Да, разумеется, – подтвердил тот. – Класс S, сокращенно от Schnellboot[9]. Малость устаревшие, оснащены бензиновыми двигателями, а не дизелями, какими оборудуют эти кораблики ныне.

– В Киле вы, насколько я знаю, ходили на «S-семь».

– Точно так. Это уже новые модели.

– Ну и как впечатления?

– Самые отрадные. Чудесная посудина. Скоростная, маневренная… дает тридцать пять узлов.

– Рад, что они вам нравятся, потому что на один такой кораблик вы назначаетесь командиром.

– Что?

– Что слышали.

– Но я ведь…

– Знаем-знаем. Вы всего лишь лейтенант запаса, однако обладаете необходимыми и весьма полезными сейчас качествами. – Навиа-Осорио холодно улыбнулся сбитому с толку Хордану. – Кроме немецкого и английского, говорите еще и по-гречески. А значит, можете сойти за эллина.

– Я?!

– Что вас так удивляет? – насмешливо осведомился вице-адмирал. – Разве там повывелись блондины?

– Да нет, конечно, имеются, но…

– Кроме того, – снова подал голос Навиа-Осорио, – для выполнения этого задания вам присвоено очередное звание. С этой минуты вы капитан-лейтенант.

– О господи… – затряс головой Хордан. – Не понимаю…

– Вижу, вы удивлены, – перебил Сервера. – Тем не менее вы произведены не с бухты-барахты… Неужели вы полагаете, что в Германию мы вас отправили в качестве туриста? – Он показал на Навиа-Осорио. – Он давно готовил эту операцию. Подыскивал подходящего человека, и в Военно-морской академии указали на вас.

– Как на офицера с не слишком живым воображением, но хладнокровного и надежного, – вставил Навиа-Осорио.

Вице-адмирал улыбнулся:

– С опытом службы на суше, а это ограничивает его меньше, чем нас, кадровых флотских дуболомов, привыкших действовать от сих до сих.

– А операция предполагает… – рискнул спросить Хордан, ничего хорошего не ожидая.

– Действия торпедного катера «S-семь», который, базируясь на каком-нибудь острове в Эгейском море, будет рвать коммуникации красных, – ответил Навиа-Осорио.

Хордан в изумлении раскрыл рот:

– Да у нас же нет этих катеров!

– Поскольку Лондонский комитет запрещает поставки боевых кораблей воюющим странам, Германия при условии соблюдения строжайшей тайны выделит нам один катер. Помимо прочего, немцы хотят проверить его качества в боевой обстановке, так что вам придется составлять донесения, которые мы им будем отсылать… Есть еще кое-какие обстоятельства, добавляющие этой затее… э-э… своеобразия. Ни в коем случае нельзя будет выходить в море под испанским флагом и говорить с командой по-испански. А ее целиком укомплектуют из иностранных добровольцев.

– Наемники?!

– Попрошу не кривиться, – строго одернул его вице-адмирал. – Республика вот использует их напропалую. Проблема лишь в том, чтобы не предавать это огласке. Так что это будет тайная операция, наше правительство во избежание скандала никогда ее не признает. Действовать вам придется в одиночку, исключительно на свой страх и риск, без расчета на чье-либо содействие. Материальное обеспечение и финансовая поддержка будут поступать вам от третьих лиц.

– Но ведь это чистейшее пиратство, – в растерянности возразил Хордан.

– Оно самое. Действовать будете под чужим именем, причем ничто не удостоверит, что вы – именно тот, за кого себя выдаете. Если попадетесь, отвечать придется в соответствии с международным уголовным правом.

– И мы ничем вам не поможем, – сухо уточнил Навиа-Осорио.

Хордан медленно кивнул. Все наконец стало на свои места – месяц обучения в Германии, срочный вызов в Кадис. Выбор, который пал не на кого-то другого, а именно на него – на Мигеля Хордана, сына гречанки по фамилии Кириазис, «с не слишком живым воображением, но хладнокровного и надежного». Его даже не обидела эта характеристика, тем паче что он никогда не считал воображение достоинством военного человека. Слишком сильно поразил его этот разговор, чтобы обращать на это внимание.

– Атаковать надо будет в территориальных водах Греции или в международных?

– Мы опасаемся, что в греческих. Маршрут пролегает между островами архипелага. Опять же, базироваться будете на острове, принадлежащем Греции. С этой стороны сложностей не предвижу, поскольку правительство диктатора Метаксаса[10] симпатизирует нам.

– Тамошние власти в курсе дела?

– Ну разумеется. Мы заключили с ними тайное соглашение о том, что в нужный момент они будут смотреть в другую сторону. Не будете зарываться – и проблем с Афинами не будет. Одно дело – подозрения и толки-пересуды, а другое – демонстративные действия. Вам надлежит вести себя так, чтобы нам абсолютно ничего не могли вменить в вину.

– Хорошо бы вам бороду отпустить, – после недолгого раздумья изрек вице-адмирал и взглянул на Навиа-Осорио. – И волосы бы подлинней, а? Чем меньше официоза, тем лучше.

– Да, это удачная мысль, – поддержал его тот.

В наступившей тишине слышалось лишь тиканье стенных часов.

– О чем задумались, Хордан? – осведомился Сервера.

Тот шумно выдохнул:

– Моя семья…

– Мы в курсе дела, – сказал Навиа-Осорио, – К сожалению, проведать ее вы не успеете.

– Сколько вашему сыну? – любезно спросил вице-адмирал.

– Двенадцать.

– Он по-прежнему с матерью в Ферроле?

– Надеюсь.

– Вы не беспокойтесь, мы за ними присмотрим.

Хордан задумчиво кивнул. Покоряясь судьбе.

– Семь месяцев назад я был моряком торгового флота…

И, запнувшись, не договорил. Сервера пожал плечами:

– Но теперь вы офицер флота военно-морского. А его дело – топить неприятельские корабли. Пускать их ко дну – и чем больше, тем лучше.

Долгую паузу снова заполнило тиканье часов.

– Разрешите задать вопрос, господин вице-адмирал… Вернее, поделиться мыслями.

– Пожалуйста.

– Вы, господа, ни разу даже не намекнули, что выбор – быть мне добровольцем или нет – остается за мной.

Лицо старого моряка посуровело.

– Надобности не было. В нашей Испании мы все стали добровольцами. И горе тем, кто не стал.

В дверь каюты забарабанили. Матрос, такой же обтрепанный и грязный, как и все судно, – «Акамас» был ржавой двухмачтовой посудиной из тех, у которых на корме все еще стоит незащищенный штурвал, – сообщил Хордану, что капитан требует его на мостик. Хордан спрятал документы, запер дверь, вышел следом за матросом на палубу и на миг ослеп: в глаза ударил ярчайший блеск волн, которые «купец» рассекал на скорости десять узлов. Вокруг повсюду, докуда хватало глаз, виднелись в прозрачном полуденном воздухе острова – бурые, серые, зеленоватые, большие и малые, гористые и плоские, врезанные в синеву или будто всплывающие из нее. Киклады. Сердце Эгейского моря.

Поднимаясь по трапу на мостик, Хордан отметил, что «Акамас» идет малым ходом, а его люди – англичанин, голландец и ливанцы, – сгрудившись у штирборта, созерцают море и греческий рыболовный каик, двигающийся параллельным курсом на расстоянии одного кабельтова. Высунувшись из рубки, вглядывался в него и капитан «Акамаса». Тощий, в засаленной фуражке, надвинутой до бровей, с призматическим биноклем на шее и до того неразговорчивый, что за три дня плаванья из Бейрута обменялся со своими пассажирами едва ли десятком фраз. Сейчас, когда Хордан подошел ближе, он показал на каик пальцем с грязным ногтем:

– Вон ваше суденышко.

– Где мы?

Капитан полуобернулся к короткой гористой береговой линии, видневшейся по левому борту:

– В пяти милях севернее Милоса.

После чего отдал команду. Машины заработали тише и медленней, подрагиванье ослабело, и через несколько секунд, пока «Акамас» по инерции скользил по воде, каик, сменив направление, подошел к нему почти вплотную. Тот самый матрос, который вызвал Хордана в рубку, спустил с правого борта шторм-трап.

– Готовьте своих людей. – Капитан-киприот в бинокль осмотрел горизонт. – Через десять минут перейдете.

На маленьком, старом, много раз перекрашенном каике, оказавшемся еще грязней, чем «Акамас», пахло мокрыми сетями, бензином и рыбой. Длинный румпель на корме, единственная мачта с убранными парусами, мотор, тарахтевший с перебоями и испускавший густое облако не полностью отработанного горючего. Экипаж состоял из шести матросов-греков и шкипера – тучного человечка с голым загорелым черепом и живыми глазами. Пуговица на животе его рубахи отсутствовала, и, время от времени просовывая в прореху пальцы, он невозмутимо скребся. Лоснящееся небритое лицо уже не меньше недели требовало вмешательства воды и мыла. Поднявшемуся на борт Хордану он протянул руку, церемонно его приветствуя:

– Καλός ιλζατέ, κύριε[11].

И явно удивился, услышав в ответ:

– Εφιαρίστο, καπετάνιε[12].

И сейчас, когда они шли против ветра на предельных четырех узлах, он с любопытством оглядывал Хордана и четверку его спутников, которые, рассевшись на корме на брезентовых матах, дремали, курили или просто смотрели в море.

– Сколько нам идти? – спросил Хордан.

Шкипер, самолично стоявший у штурвала, пожал плечами, лениво качнул головой:

– Не знаю… – И дотронулся пальцем до левого запястья, где полагалось быть часам, которых, впрочем, не было. – Часов десять или поменьше, бог даст.

– Сорок миль, значит.

– Может быть. – Он показал на солнце, спускавшееся все ниже. – До рассвета можете спать спокойно.

Хордан, подложив под голову свой флотский вещмешок, прилег на палубе так, чтобы видеть море. И стал думать о том, что не давало ему покоя в последние несколько дней, – об острове и о корабле, ожидающих его в конце этого странного путешествия. О шансах на удачу и на поражение. Пока нога его не ступила на палубу каика, он со свойственными ему дисциплинированностью и спокойствием всего лишь исполнял придуманное другими – следовал плану, не зависевшему от его воли или желания. Однако с сегодняшнего дня нести ответственность за все, что может случиться, будет он один, и взывать ему будет не к кому. Происшествия, жизни друзей и врагов будут зависеть от принятых им решений: от того, насколько верными они будут. И потому уже столько ночей он плохо спал и проворачивал в голове детали этой непредсказуемой и опасной задачи, в решение которой нежданно-негаданно оказался втянут.

– Вы не тот, кого принято называть «человек действия», – сказал ему Навиа-Осорио на прощанье. – И это нас успокаивает.

Он и в самом деле не был таким. Или, по крайней мере, таковым себя не считал. И, быть может, именно поэтому – ну, не считая знания языков – выбор пал на него. Он был благоразумен, бесхитростен – слова о том, что он не наделен воображением, не выходили у него из головы – и сформирован людьми, созданными, чтобы увеличивать расстояние от своего корабля до суши, оставляемой за кормой или по борту. Не жажда приключений погнала его в четырнадцать лет на траулер, ловивший треску у берегов Ньюфаундленда, а глубокая душевная потребность в тишине, царящей в привычном сочетании воды и неба. Ни разу в жизни, даже ради жены и сына – брак его и прежде, и теперь был почти случайным и не очень счастливым, – не пожалел он о том, что, фигурально выражаясь, отдал швартовы, а, пожалуй, даже наоборот. Для Хордана, человека бесстрастного, чтобы не сказать апатичного, море становилось средством существования, а жизнь на борту – решением. Однако теперь случай или судьба возложили на него ответственность, бесконечно далекую от той, которая диктовалась необходимостью с минимальным риском провести судно из одной точки в другую и была единственной обязанностью моряка торгового флота, каковым пребывал он по полгода или даже больше – человеком, кому точно рассчитанные градусы и минуты, координаты долготы и широты, в которых находилось любое доверенное ему судно, было достаточным основанием спать спокойно.

Он думал об этом всю ночь, всякий раз – а было их немало – когда просыпался от качки, от росы, оседавшей на снастях и кропившей палубу, лицо и одежду. Просыпался, дрожа от холода, под бессчетными звездами, которые мерцали в поднебесье, как булавками протыкая простор небесного купола.

Рассвет в горизонтальных лучах солнца, еще скрытого за горизонтом, разгорался медленно, полосуя небо оранжевыми сполохами. Хордан очнулся от очередной, последней по времени дремоты, протер глаза и увидел шкипера, который по-прежнему сидел на корме, держа в руках румпель, а во рту сигарету, и словно бы не уходил оттуда всю ночь. Сейчас он был в куртке и шерстяной шапке, а заметив, что пассажир проснулся, широко улыбнулся ему:

– Доброе утро.

Хордан поднялся на ноги:

– Доброе утро, капитан.

На носу он увидел неподвижные очертания четырех тел – его спутники еще спали, укрывшись заплатанным во многих местах парусом. Шкипер показал на кофейник и кувшин, стоявшие на бухте каната, и Хордан, благодарно кивнув, налил себе то, что там еще оставалось. Кофе был скверный, чуть теплый, однако все же благодатно пролился в замерзшее нутро. Потом Хордан отошел к подветренному борту, расстегнулся, справил малую нужду в море и вернулся к шкиперу.

– Ветер по-прежнему встречный? – спросил он, присев рядом.

Грек, как бы говоря «ничего не попишешь», кивнул на бизань, по-прежнему вяло свисавший с мачты. Потом легким движением подбородка показал Хордану туда, где впереди, милях в трех, будто всплывая из моря, которое медленно меняло цвет с темно-синего на винно-красный, виднелась короткая, зеленовато-бурая полоса неправильной формы, похожая на фигуру человека, лежащего лицом вверх.

– Νύσος Γυναίκα Κοιμίσμη[13], – сказал шкипер удовлетворенно и снова прикоснулся к запястью, на котором не было часов.

Да, подумал Хордан, взглянув на свои. Прибыли к назначенному сроку. По правому борту уже всходило солнце. Удлиненные красные штрихи первых лучей начертили остров, и, если смотреть с моря, он в этом свете стал похож на фигуру спящей женщины.