– Капитан просит вас на мостик.

Сальвадор Лонкар заворочался на складной койке и с усилием открыл глаза. Матрос, разбудивший его, сунул ему в руки чашку кофе и удалился, оставив дверь каюты открытой. Республиканский агент еще мгновение лежал неподвижно, соображая, где он, – пахло краской, гудели вентиляторы, подрагивали переборки. Легкая болтанка, под которую он уснул, прекратилась, оставив ему слабую головную боль и ощущение пустоты в желудке.

Он сделал глоток кофе – такого горячего, что обжег себе губы, – и взглянул на часы. Без четверти шесть – и, без сомнения, утра, потому что за иллюминатором было темно. Маленькими глотками Лонкар выпил кофе, надел башмаки – он спал не раздеваясь, – натянул плащ, обмотал шею шарфом и вышел из каюты. Море казалось спокойным, потому что палуба под ногами покачивалась вполне терпимо. Когда он поднялся по трапу на мостик, свежий воздух и дождь окончательно разогнали сон.

«Кронштадт» средним ходом шел в совершенно непроглядной темноте. Хотя на мостике царил полумрак – только лицо рулевого было чуть подсвечено снизу, – разглядеть что-либо снаружи было невозможно. Кроме рулевого, виднелись еще четыре бесформенных силуэта людей, всматривавшихся во тьму сквозь струи дождя, которые стекали по стеклам иллюминаторов: Лонкар узнал капитана Саэса, второго помощника Урсаэса и двух советских офицеров. При его появлении никто не произнес ни слова, Лонкар присоединился к ним тоже молча.

– Может быть, они нас не видят, – сказал кто-то немного погодя.

Это был старший помощник Егоренко. В ответ прозвучал скупой ответ капитана:

– Увидят.

Этот краткий диалог побудил Лонкара наконец подать голос:

– Есть новости?

Ответа не последовало. Через минуту он предпринял новую попытку:

– Где мы?

– Почти там, где надо, – сказал капитан.

– Прибудем через час, – припечатал русский. – Плюс-минус.

– Урсаис, покажите…

Лонкар проследовал за вторым помощником в штурманскую. Там Урсаис запер дверь и зажег настольную лампу. В ее синем свете оказалась морская карта, разостланная на столе.

– Мы, надо полагать, находимся где-то вот здесь – милях в двадцати к северу от острова Андрос, видите? И движемся к западу от Киклад, то есть по самому ходовому маршруту торговых судов, направляющихся к югу.

Лонкар склонился над картой: от Дарданелл тянулась прочерченная карандашом линия, а над ней были указаны часы. Все атаки, пояснил помощник, происходили в той зоне, куда мы входим сейчас. Дон Хинес Саэс решил облегчить фашистам задачу и выбрал самый ходовой маршрут.

– Скоро рассветет, – добавил он, – хотя дождь сильно затруднит видимость.

Лонкар отвел глаза от карты. От взгляда в одну точку усиливалась дурнота, вызванная качкой.

– Думаете, нас засекут?

Урсаис покачал головой и ответил осторожно:

– В море ни в чем нельзя быть уверенным полностью, но мы зажгли ходовые огни и направляемся по столбовой, так сказать, дороге – прямо в горлышко этой бутылки… Кроме того, поскольку плохая видимость это оправдывает, дон Хинес послал запрос в греческую береговую службу, предупреждая, что может не увидеть свет маяка в Кафирефсе, и спрашивая, не погашен ли он…

– Название корабля упомянул?

– Само собой… Только не название как таковое, а свой опознавательный код. Этого достаточно, чтобы без лишних подробностей идентифицировать нас.

Лонкар улыбнулся. Старый лис, подумал он. Морские хитрости.

– И греки ответили?

– Греки – нет, но сигнал принял британский эсминец «Борей», патрулирующий в этих водах. Если фашисты слушают эфир, они должны были перехватить морзянку… Последними придурками надо быть, чтобы не обнаружить нас, когда рассветет.

Известие о том, что в эту историю может впутаться еще и британец, не слишком порадовало Лонкара. Такое вмешательство не столько поможет, сколько все испортит.

– Он может вмешаться?

Урсаис как будто понял его озабоченность:

– Это осложнит дело. – Он постучал пальцем по карте. – И потому дон Хинес приказал нашему радисту не указывать координаты, тем более что мы и сами в них не уверены, поскольку высчитывали на глазок, то есть по курсу и скорости. Ночная темнота и дождь не дали определить место точнее.

– А мы полностью готовы?

Не сомневайтесь, ответил Урсаис. Готовы к любому варианту – и к самому вероятному, и к самому опасному. Сигналы боевой тревоги будут: «по местам стоять!», затем – «корабль к бою изготовить!», и наконец – «беглый огонь!». Созданы ремонтная и противопожарная команды, все артиллеристы Берзина наготове: по четыре русских и по два испанца на крупнокалиберное орудие, двое и один на зенитное и по два испанца на каждый пулемет, размещенный на шлюпочной палубе.

– Помимо того, на каждом борту по два мощных прожектора. Большего уже сделать нельзя.

– Как считаете, мы сумеем засечь фашистов прежде, чем они нас атакуют?

Урсаис замялся в нерешительности. Настольная лампа над картой отчетливей высветила осунувшееся от усталости лицо.

– Это в наших интересах, дорогой товарищ, – бледно улыбнулся он. – В наших. Нам не поздоровится, если засадят торпеду в брюхо.

– И что делать в этом случае? Если дело обернется скверно?

– Внимательно слушать сигналы. Три длинных и три коротких свистка будут означать «Всем покинуть судно».

– Твою же мать! – высказался Лонкар.

Море было неотличимо от неба: ни малейшего отблеска на легком колыхании почти недвижной воды, ни единой звезды в вышине, ни хотя бы намека на линию горизонта. Ни ветерка. Торпедный катер замер внутри черной сферы, которую ночь – а был уже рассвет, убедился Хордан, когда, прикрывая свет фонаря, взглянул на часы, – кропила мелким дождем, окутывала невидимым влажным покрывалом корабль и его команду.

Хордан стоял на ходовом мостике. Только два темных силуэта – его и Иоанниса Элеонаса – отбрасывали слабые блики, когда они подносили к глазам бинокль или обращались к наблюдателю, невидимому в своем «вороньем гнезде» на мачте, хотя он находился всего лишь в метре над ними. Остальная команда, за исключением рулевого и радиста, отдыхала под палубой, а вахтенные, сменявшиеся каждые полчаса, были мокры насквозь, коченели от холода и страдали от рези в глазах, потому что постоянно всматривались во тьму.

Видеть – видеть днем или ночью – таково главное стремление всякого моряка. В голове у Хордана, как и у всякого на его месте, царила мешанина курсов, углов, прямых, часов, расчетов, прокладок маршрутов на воображаемой – или вовсе даже не воображаемой, а вполне реальной – карте, и все отпечаталось там благодаря бесконечному разбору возможных и вероятных путей, вариантов, ответвлений, метеопрогнозов на ближайшие часы. Все это нужно было сочетать ради того, чтобы в нужное время – ни раньше, ни позже – оказаться в нужном месте. В должной точке Эгейского моря, где траектория «Волчицы» неминуемо пересечется с траекторией пока еще неуловимого русского, испанского или черт его знает какого сухогруза.

В открывшемся люке появился огонек сигареты.

– Греческая береговая охрана наконец отозвалась, – сказал Бобби Бомонт. – Сообщает, что не угас покуда свет прелестной Дездемоны.

– Скажите по-человечески, чтоб вас!..

Огонек разгорелся ярче. Хордан знал, что в море даже в такие ночи, как сегодняшняя, он заметен очень издалека.

– Погасите.

– Виноват.

Огонек исчез.

– Маяк на Кафирефсе работает по-прежнему, сэр. Русские либо не видят его, либо говорят, что не видят.

– «Кронштадт» ответил?

– Нет, мой повелитель. Пришло только первое сообщение с их определителем HWQS.

– Это же было час назад, – возразил Элеонас. – Они с тех пор прошли миль семь или десять.

– Думаю, при такой видимости идут они медленно и осторожно. – Хордан наклонился к Бомонту. – А об английском эсминце ничего не слышно?

– Ничего абсолютно. В безмолвии по ветру гордо вьется Георгия Святого славный стяг… На связь больше не выходили.

Соседство с этим кораблем беспокоило Хордана. В игру вступил фактор неожиданный и весьма опасный. Хордан уже успел найти данные на «Борея» в морском альманахе за 1935 год: недавно спущен на воду, класса «Бигль», вооружение – четыре 120-миллиметровых орудия, две зенитки по 57 миллиметров, мощность турбин – 34 000 лошадиных сил. Не дай бог этот грозный гончий пес начнет травлю.

– Особое внимание, Бомонт. Докладывайте немедленно.

– Будьте покойны, сэр… Едва лишь наш британский жаворонок затрепещет крылышками, я это засеку.

– Бобби, не морочьте мне голову! Момент не тот.

– Само собой, сэр. Это никак не входило в мои истинные намерения.

– Радиосигнал устойчивый?

– Я слышу его отчетливо, – флегматично ответил Бомонт. – Но погода такая, что эсминец может быть в трех милях от нас с тем же успехом, что и в десяти…

– Вы лично как полагаете?

– По разуменью моему, о принц, он подобрался к нам чрезмерно близко.

Хордан вновь взялся за вычисления. Света маяка хватало на восемь миль, а запрос «Кронштадта» означал, что он находился там, где можно различить его проблесковые огни. Скверная видимость осложняла положение, однако логично было поместить сухогруз на максимальное расстояние в самом опасном месте пролива – то есть на пятнадцать миль. Каики-разведчики засекли его в последнем свете вчерашнего дня в перерыве между двумя ливнями и сообщили, что он, без сомнения, взял курс на юго-юго-запад. Все вроде бы совпадало, если только это не был трюк и капитан «Кронштадта», сделав вид, что идет этим курсом, не сменил резко направление и под прикрытием темноты и дождя не направился к другой стороне островов Андрос и Тинос.

– Похоже, они затеяли с нами игру, – заметил Хордан, когда радист скрылся в люке.

– В такую ночь все возможно…

Стоический тон Элеонаса, подумал Хордан, – это итог тридцати веков удачных и провальных плаваний от Босфора до Гибралтара. Таких людей, как он, невозможно удивить.

Он поднял голову к невидимому «вороньему гнезду»:

– Ну, видно что-нибудь новенькое с высоты?

– Ничего, командир, – отозвался наблюдатель.

Хордан снова подумал о «Борее».

– Не дает мне покоя этот британский эсминец, – признался он помощнику через минуту.

Он не различал Элеонаса в темноте, но предполагал, что помощник повертел воздетыми руками, обозначая средиземноморский фатализм.

– Посмотрим, когда он появится, – если соизволит, конечно.

– Надеюсь, эта тварь будет держаться подальше и не встревать.

Он вскинул бинокль и снова уставился в черноту, пытаясь что-нибудь в ней разглядеть.

– А что до «Кронштадта», то, если его капитан сменил курс и двинулся на восток, мы его не догоним.

– Все может быть, – с неизменным спокойствием отвечал Элеонас.

– Мы слишком сильно запаздываем, а в такую погоду встретить его будет трудно. Кроме того, он может просто улизнуть у нас из-под носа. – Хордан беспомощно развел руками в темноте. – Или он вообще где-то рядом, только мы его не видим.

– Рассвет уже брезжит… Это нам поможет.

Хордан взглянул на восток, где на черном куполе уже проступили первые сероватые прожилки. На миг ему вспомнилось, как Лена Кательос стояла на берегу и провожала взглядом катер, но он не без усилия заставил себя не думать о ней. Его волю, его разум должны были занимать теперь русский сухогруз или британский эсминец, готовые вынырнуть из тьмы. Суша может подождать.

– Дай-то бог, штурман. – Он потер окоченевшие руки. – При свете станет легче, хотя ливень этот проклятый все осложняет.

По волнам теперь скользили слабые отблески. Поступенно кисея дождя становилась на востоке все тоньше и прозрачней, и вот в низких тучах, уже не сливающихся с тьмой, стегнула по горизонту, как хлыстом, беззвучная далекая молния.

В рассветной полутьме сквозь забрызганные стекла рубки сверкнула белой искрой зарница. За нею зигзагом другая, потом, совсем уже близко, третья, и казалось, она, прежде чем исчезнуть под завесой ливня, покачалась на волнах, разрезаемых форштевнем.

Сальвадор Лонкар стоял возле штурвала, прислонившись к переборке, а та, как и настил под ногами, подрагивала от вибрации двигателей. Агент завороженно смотрел, как медленно колеблется нулевая линия компаса всякий раз, когда рулевой поворачивает штурвал, выравнивая курс. Все, кто стоял на мостике, были неподвижны, все бинокли уставлены в темноту. Пахло кофе, мокрой одеждой, сигаретным дымом.

– Да, проясняется понемногу, – заметил Урсаис. – Но маяка не вижу.

– Он должен быть по правому борту, – ответил капитан.

– Вы считаете, дон Хинес?

– Выйдите наружу и гляньте.

Лонкар чувствовал, какое напряжение скрыто под внешним спокойствием моряков. Неудивительно. Надо было не только точно определить место судна относительно ближайшего берега – а маяк на Кафирефсе здесь был важным ориентиром, – но и всматриваться в море по всем направлениям, потому что противник мог появиться откуда угодно. По всему судну расставили наблюдателей, а артиллерийский офицер Берзин провел полчаса наверху, на открытом мостике, отрываясь от бинокля лишь для того, чтобы проверить, начеку ли его люди у орудий.

– Что-то начинает вырисовываться, – сказал старший помощник Егоренко.

И в самом деле, там, за покрытыми крупными каплями воды стеклами носовых иллюминаторов, непроглядная тьма сменялась полумраком. И в нем фок-мачта и мостик обрели собственные очертания и стали видны даже еще отчетливей благодаря то и дело вспыхивающим, как ракеты, зарницам. Капитан Саэс и старший помощник Егоренко теперь уже не были безликими черными силуэтами.

– Идем прямо в шторм, – сказал русский.

– Да, – коротко отозвался капитан.

Вернулся с мостика второй помощник, с которого ручьями текла вода.

– Маяка не видно, дон Хинес… Мне показалось, что я заметил огонь, но это другое судно. Оно на левом траверзе.

– Уверен?

Урсаис подошел к нактоузу и тряпкой протер стекла бинокля.

– Более чем. Красный ходовой огонь.

– Может, это фашисты? – с надеждой в голосе вмешался Лонкар.

– Не думаю. Те едва ли пойдут с включенными огнями.

– Может быть, британец? – предположил Егоренко.

– Может быть кто угодно, – ответил капитан.

– Считаю, что мы должны запросить, они ли это, – настаивал тот. – И где находятся относительно маяка.

– Нет.

Повисло тягостное молчание. Дождь продолжал барабанить по стеклам, молнии сверкали все ближе.

– Пойдемте наверх, – вдруг сказал капитан. – Второй помощник, остаетесь здесь.

Лонкар застегнул плащ доверху и вслед за Саэсом и Егоренко вышел из рубки к мокрому трапу, ведшему на открытый мостик. Там под дождем стоял с биноклем в руке артиллерист. Капитан подошел к нему:

– Какие новости, Берзин?

– Никаких.

– А маяк? Есть огни?

– То же, что с новостями.

– А что судно, с которым мы пересеклись?

– Разминулось, соблюдая дистанцию и держа прежний курс… Еще минуту назад был виден его белый кормовой огонь.

От движения «Кронштадта» и от непрестанного дождя воздух стал сырым и холодным, но все же это был еще не настоящий ветер. Море оставалось спокойным, и, к радости Лонкара, качка была медленной и вполне терпимой. Если не считать вспыхивавших на горизонте зарниц – теперь уже не безмолвных, а сопровождаемых отдаленными раскатами грома, – впереди ночная тьма оставалась непроницаемой. Однако за кормой, на востоке пелена дождя редела, открывая тусклое небо, затянутое низкими, коричневато-серыми тучами.

Капитан снял заглушку переговорной трубы и приказал:

– Помощник, четверть румба право.

Снова закрыл трубу и вскинул бинокль, меж тем как нос стал медленно поворачиваться на одиннадцать градусов вправо.

– Не хотелось бы с маху треснуться о скалы Андроса.

Гроза приближалась, интервалы между вспышками молний и раскатами грома становились все короче. Лонкар, захвативший с верхнего мостика бинокль, всматривался во тьму справа, силясь сквозь струи ливня разглядеть что-нибудь, кроме нее. Когда-то ему рассказали, что, если, напрягая глаза, подолгу и пристально смотреть в одну точку, можно испортить зрение, и потому он медленно переводил взгляд слева направо и обратно.

Внезапно черноту моря осветил бледный зигзаг молнии, похожий на вспышку магния. Это длилось лишь три секунды, но оказалось достаточно, чтобы высветить темный силуэт – подобно акуле, почуявшей добычу, параллельным с «Кронштадтом» курсом шел маленький корабль.

Зарница ослепила Хордана: она вспыхнула совсем рядом и у самой воды, а ливень многократно усилил эффект – показалось, будто почти гладкая поверхность моря залита маслом и вот-вот вспыхнет и охватит огнем все вокруг. Мгновение спустя вновь опустилась темнота, а точнее, влажный сумрак, который постепенно светлел с востока, однако судно, до которого было меньше мили, на десяти узлах шло именно туда, во тьму, на юго-юго-запад: горели ходовые огни – белые габаритные наверху и зеленый на правом борту. Хордан пятнадцать минут назад определил его скорость и непрерывно измерял пеленг, корректируя данные, вводимые в систему управления огнем.

– Похоже, он нас заметил, – сказал Иоанис Элеонас.

– Да это уж теперь не важно… Атакуем.

Штурман, недоверчивый, как все греки, продолжал сомневаться:

– Странно, что идут с огнями.

– В такую ночь без огней опасно.

С этими словами Хордан повернулся к Бобби Бомонту, стоявшему с ними на мостике:

– Подайте сигнал «Оскар-Браво-Браво», когда они пойдут самым полным ходом. Будем торпедировать.

– Есть, сэр.

Радист скрылся в люке. Еще раньше сквозь пелену дождя определили огни: сначала красный на левом борту, а потом, описав полукруг за кормой сухогруза, шли на благоразумном расстоянии от него, пока не заметили зеленый, и придвинулись еще немного с этого борта, чтобы судно оказалось между катером и пепельным светом зари. Прижав окуляры биноклей к глазам, облокотившись на мокрое ограждение мостика, Хордан и Элеонас всматривались в силуэт судна, чтобы убедиться: две трубы одинаковой высоты, две мачты, скошенная рубка, надстройка на полубаке и вторая на юте. Вне всяких сомнений, это был «Кронштадт».

– Штурман, передайте в машину – прибавить оборотов. Заходить будем с угла в шестьдесят градусов.

Элеонас открыл затычки акустических труб, соединенных с ходовой рубкой и машинным отделением, и отдал приказ. Двигатели взревели громче. «Волчица» вздрогнула всем корпусом, увеличила скорость, и ее нос на двадцать два градуса отклонился от курса, параллельного ходу «Кронштадта». Хордан снял промокшую фуражку, чтобы ее не унес пропитанный водой ветер.

– Штурман, право руля еще на одиннадцать.

– Есть одиннадцать вправо.

Ветер усилился, а дождь больно и колюче хлестал по лицам, дробно барабанил по настилу палубы. Хордан, ладонью прикрывая глаза, осмотрел борта и корму: виднелись силуэты Зингера и Киприану, скорчившихся за торпедными аппаратами, а в далеком свете зари глянцево блестели мокрые плащи братьев Мароунов, стоявших у «Эрликона».

– Зингер, оба аппарата – товсь!

Долетел прерываемый ветром ответ Зингера, повторившего приказ. Хордан снова оглядел белый и зеленый огни сухогруза, будто выгравированного на светлеющем небе. Струи дождя катились по голове и по бороде.

– Пока все путем… – сказал он, вытирая глаза. И прильнул к окулярам прибора управления огнем. – Лево руля тридцать.

– Есть лево тридцать.

Хордан чувствовал, что полотенце, обмотанное вокруг шеи, вымокло, и стучал зубами от холода. Он поднял голову и посмотрел на «Кронштадт» невооруженным глазом.

– Курс и скорость прежние?

Элеонас, прижимая к глазам бинокль, ответил:

– Похоже на то, капетанье.

Хордан трижды глубоко вздохнул, медленно выпуская воздух из легких и силясь как-то избавиться от тугого узла где-то внутри. Потом встал покрепче, для устойчивости расставив ноги, и хлопнул штурмана по плечу:

– Что ж, тогда курс ноль-восемь-ноль. Тысяча триста оборотов… Атакуем.

Элеонас повторил команду в акустическую трубу; «Волчица» повернула налево, и мостик наклонился в противоположную сторону. И потом катер, ревя двигателями, понесся по маслянисто-гладкой поверхности моря, как по паркету, вспарывая ее форштевнем и по прямой линии пронзая дождевую завесу, которая окутывала все вокруг.

Прозвучали два свистка – «изготовиться к бою!». Весь «Кронштадт» заполнился топотом ног до трапам и палубам, командами, выкриками по-русски и по-испански, и Лонкар услышал, как с грохотом отодвигают щиты, маскировавшие орудия. Сбитый с толку, чувствуя, что от его присутствия на борту никакого проку, он отошел в уголок, чтобы не путаться под ногами, и устроился между двух вентиляторов, из которых доносился гул машин. Капитан Саэс и старпом Егоренко кричали в акустические трубы, а Берзин, прижимая к уху телефонную трубку, отдавал распоряжения орудийной прислуге. За спиной у Лонкара теперь, когда убрали фальшивые спасательные шлюпки, стали видны продолговатое темное тело 45-миллиметровой зенитки и стволы спаренной пулеметной установки «Максим». Внезапно на носу и корме вспыхнули мощные прожектора, зашарили по темному небу с правого борта, высматривая противника, и в снопах их света над прозрачной пеленой дождя возникло сияние.

– Вот он! – воскликнул Егоренко.

Да, это был он. Он наконец предстал перед ними.

– Смотрите, это же торпедный катер!

Лонкар покрылся мурашками – не от холода и не от дождя, – когда лучи двух прожекторов сошлись на темном пятне, которое находилось не далее мили от них и с невероятной быстротой приближалось к сухогрузу, взметая по обе стороны от форштевня крылья белой пены, – неслось по едва заметным волнам так, словно не бороздило море, а скользило по нему.

– Сукины дети, – очень спокойно процедил сквозь зубы капитан Саэс.

Берзин бегом бросился к своим пушкам. Раздалось три свистка, и в тот же миг череда вспышек и грохота пронеслась по «Кронштадту», содрогнувшемуся всем корпусом от носа до кормы, оглушила Лонкара, который зажал уши и стал испуганно озираться по сторонам. Почти одновременно открыли огонь орудия на полубаке и на корме и обе зенитки, стоявшие на верхней палубе, перед трубами и за ними; и, покуда прислуга перезаряжала пушки и желтоватый дым спиралями стлался под дождем, прежде чем рассеяться в нем, длинными, торопливыми очередями ударили сдвоенные пулеметы, посылая красные и белые трассы свинца, который искрил, когда попадал на черную гладь моря.

– Отчизна… – начал было Егоренко, явно довольный этой канонадой.

– Отчизна не имеет к этому никакого отношения, – сухо оборвал его капитан.

Тьма рассеялась, а опалового оттенка туман, пришедший на смену дождю, усиливал действие прожекторов, уплотнял световую завесу, слепившую Хордана. Он еще не пришел в себя от этого двойного пучка лучей, которые высветили катер и уже не выпускали его, неуклонно следуя за ним, хотя он шел на скорости в тридцать узлов.

– Пять влево, штурман! Так держать!

Одной рукой ухватившись за стальной поручень, а другой подкручивая маховички ПУО, Хордан, несмотря на яростную тряску, от которой лицо его билось о защитные резиновые наглазники, старался удерживать в видоискателе силуэт «Кронштадта». Выбрав ориентиром ближайшую трубу, он рассчитывал его курс и скорость, стараясь совместить их с курсом и скоростью торпеды, которую собирался пустить, но неистовый свет прожекторов слепил глаза. Кроме того, вокруг творился сущий ад: трассирующие очереди прочерчивали небо, снаряды падали в море, вздымая высокие водяные столбы, или, перелетая через катер, со звуком рвущегося полотна раздирали дождевую завесу и потом исчезали в широком, длинном и ровном следе, который «Волчица» оставляла за кормой. Вода хлестала с небес и с моря.

– Три вправо, штурман! Держи-держи!

Нет, это не просто русский «купец», заключил Хордан, делая над собой усилие, чтобы его удивление не переросло в растерянность на грани паники. Совершенно ясно – это то, о чем его предупреждали: он оснащен как боевой корабль, как вспомогательный крейсер, хотя сейчас нет ни времени, ни должного спокойствия, чтобы разбираться подробно. Дай бог убраться от него живыми. На миг он подумал, не развернуться ли и не удрать ли полным ходом, но тут же, не отрываясь от ПУО, понял, что Элеонас бесстрастно за ним наблюдает. Есть на свете люди, при которых кое-чего затевать нельзя, как нельзя и бросать затеянное.

– Так держать, штурман.

Сильный толчок, больно нажав на глазницы, заставил его оторваться от окуляров. И прежде чем опять прильнуть к ним, он на пять секунд получил возможность увидеть тьму, раздираемую вспышками и разрывами, огоньками выстрелов с палуб и надстроек неуклонно приближающегося «Кронштадта», трассами пулеметных очередей, которые то перекрещивались, то сливались. Хордан хотел выпустить торпеду с дистанции в шестьсот метров, и его инстинкт моряка завершал сейчас последние вычисления: еще сорок секунд оставаться в этом клубке смертоносного огня, который изрыгают орудия, опустив стволы на пять-десять градусов ниже линии горизонта. Если повезет, в конце концов снаряды будут уходить в перелет.

– Сбавить обороты до тысячи двухсот!

Снова прильнув к окулярам ПУО, он слышал, как Элеонас передает команду в машину. Услышал и доносящиеся с ходовой рубки слитные хлопки «Эрликона» и понял, что это браться Мароуны, не оробев от всего того, что летело и валилось на них, делали свое дело и отвечали огнем на огонь с «Кронштадта». Молодцы ребята, эти ливанские братаны, подумал он. Небольшое утешение их пальба, но уж какое есть, и на том спасибо.

Еще секунд пятнадцать, прикинул он. И вдруг почувствовал, как у него над головой что-то взорвалось, дождь превратил оранжевый блеск вспышки в стремительный калейдоскоп, а металлические осколки со звоном посыпались на палубу и с плеском – в море. Но Хордан, продолжая держать цель в визире, не оторвался от окуляров. Хоть и знал, что означают эти звуки.

Зато Элеонас молчать не стал.

– Шрапнель! Они бьют разрывными зенитными снарядами.

– Зингер цел?

– Да, вон он, укрылся за аппаратом.

Хордан, по лицу которого струилась дождевая вода, поднял кулак. Визир ПУО по-прежнему нацелен на первую трубу парохода. Десять секунд, шестьсот метров. Еще один снаряд разорвался в небе, не очень близко от катера, озарил все вокруг оранжевыми сполохами, и что-то твердое запрыгало по комингсу, отчего тот зазвучал наподобие камертона.

Хордан стиснул челюсти: во рту пересохло так, словно там не было ни капли слюны. Он сунул мокрую руку в рот, пососал пальцы, провел по языку. Мы живы покуда, мелькнуло в голове, только благодаря нашей скорости.

Он опустил кулак и вскинул голову. Под хлещущими струями ливня торпедный катер, высвеченный прожекторами и разрывами, летел словно по световому туннелю, влажному, переливчатому и гибельному.

– Второй аппарат, пли!

Глуховатый взрыв и шипение. Хордан услышал, как исполинская черная рыба, поблескивая смазкой, сорвалась с борта и вошла в воду, но лишь через три секунды увидел в визир, что «Кронштадт» начал сбрасывать скорость. Он шел теперь не на десяти узлах, и это означало, что торпеда, вероятно, прошла у него перед носом. Хордан яростно выругался.

– Штурман, лево на борт! Зигзагом и самый полный вперед!

Взревели с новой силой три двигателя. В этот миг что-то взорвалось внизу, почти у самой поверхности воды, и «Волчица» вздрогнула, как подстреленный зверь. Хордан, едва устояв на ногах от такой резкой смены курса, взглянул на корму и в ослепительном свете новых и новых вспышек увидел, что «Эрликон» накренился и слетел с лафета и что за ним никого нет. На палубе среди десятков поблескивающих стреляных гильз лежит один из Мароунов, и от борта к борту переливается разбавленная дождевой водой лужа его крови. Второй брат исчез.

На «Кронштадте» стоял оглушительный грохот: каждые двадцать секунд стреляли пушки с носовой и кормовой надстроек и с верхней палубы, и к их рявканью присоединялись скороговорка двух зениток и неумолчный стук пулеметов. Стоя у ограждения верхней рубки, Лонкар, полуоглохший (уши были заложены от этой громовой какофонии) и онемевший от этого зрелища (он никогда прежде даже представить себе не мог ничего столь яростного, неистового и оглушительного), пытался не выпускать из поля зрения торпедный катер, наполовину скрытый в дыму разрывов и вспышек, трассах очередей и столбов желтоватой пены, окатывавших его от интенсивной стрельбы: сначала он приблизился по прямой, а сейчас короткими резкими зигзагами описывал полукруг, пытаясь вырваться из двойного пучка лучей неотступно следовавших за ним прожекторов.

– Торпеда! – крикнули у него за спиной, и от этого крика у Лонкара свело желудок. – Торпеда!

Капитан Саэс, бесцеремонно оттолкнув его в сторону, подскочил к борту и стал смотреть в море.

– Право на борт! – гаркнул он, и Егоренко отрепетовал команду в акустическую трубу.

Канонада стихла. Гроза прошла стороной, ливень немного унялся, чуть брезжившая заря сменилась рассветом. Четверть небосвода была уже не темной, а свинцовой, с перламутровыми прожилками, и от этого превращения посветлело и море. Даже если бы прожектора не переключились с атакующего катера на лихорадочные поиски торпеды в воде, можно было бы рассмотреть прямую зловещую кильватерную струю, приближающуюся к пароходу.

Лонкар не знал, что делать. Сбитый с толку, в ожидании неминуемого удара, он уцепился за леер и смотрел на капитана так, словно от его команд, от тона его голоса, от того, как старый моряк вглядывался в море, зависела тонкая грань, отделявшая выживание от катастрофы, а жизнь от небытия. И то, что он до сих пор не отвернул в сторону, внушало настоящий ужас. Соверши он какой бы то ни было маневр, пароход и торпеда разминулись бы. След был уже совсем близко, и до столкновения оставались считаные секунды.

И вот наконец, когда нос «Кронштадта» начал поворачиваться вправо, след торпеды настиг его, словно она прибавила хода, и исчез из виду, но Лонкар, напрягший все мускулы в ожидании конца света и собственной своей жизни, услышал лишь оглушительный стук в измученных пушечным громом барабанных перепонках. Ничто не взорвалось у него под ногами; мир, жизнь, его собственная и всех, кто находился на борту «Кронштадта», шли своим чередом. И мгновение спустя, вслед за капитаном и Егоренко бросившись к левому борту, он увидел, как торпеда, которая прошла всего в трех метрах от носа «Кронштадта», удаляется, оставляя пенный след на глянцевито-серой поверхности моря в ряби последних дождевых капель.

– Ну что, капетанье, не вышло у нас, а? – сказал Иоаннис Элеонас.

«Кронштадт», сейчас отчетливо видный в пепельном свете восхода, был уже в двух милях. После того, как торпеда прошла мимо, он прекратил огонь по «Волчице», хотя она, не теряя его из виду, шла на средних оборотах и была в пределах досягаемости его орудий.

– Нас поджидали, – ответил Хордан. – Ловушку подстроили.

– Море – оно такое… – ответил грек с обычным своим стоицизмом. – Иногда выиграешь, а иногда и…

– Мы еще не проиграли.

Хордан взглянул на корму. Исполняя его приказ, Зингер и Киприану безо всякого похоронного ритуала уже сбросили за борт тело Мароуна. И теперь, завернувшись в свои блестящие дождевики, сидели, скорчившись, у торпедного аппарата и угрюмо смотрели на мостик. Ожидали.

– Не сказать, чтоб сияли от счастья… – заметил Элеонас. – Однако вели себя достойно.

– Как и все. И живые, и мертвые, – сказал Хордан.

И снова взглянул на «Кронштадт», невозмутимо шедший прежним курсом.

– Я, штурман, не люблю, когда меня заманивают в ловушки.

Грек взглянул на него с неожиданным вниманием. В свинцовом робком свете четче обозначились черты осунувшегося от бессонницы лица, и щетина на небритом подбородке казалась темней: скользнувший луч был из тех, которые, являясь даже в компании с другими, заставляют человека особенно остро чувствовать свое одиночество. «Должно быть, я выгляжу так же, – подумал Хордан. – И так же одинок».

– Повторим атаку?

Элеонас, кажется, совсем не удивился, и Хордану понравилось, что ему это не кажется.

– У нас ведь есть еще одна?

Штурман окинул взглядом «Кронштадт», который так и не возобновил огонь и словно бы приглашал катер снова приблизиться.

– Сильное вооружение, лупит крепко, – хладнокровно сказал он. – А на второй раз может быть еще хуже.

– Понимаю…

– И все же повторим.

Это не было вопросом. И Хордан кивнул:

– Полагаю, что да.

Грек помолчал немного.

– Создается впечатление, капетанье, – произнес он наконец, – что именно сегодня справляет сатана свои именины.

Из люка высунулась голова Бобби Бомонта, который доложил, что эсминец «Борей» увидел или услышал пальбу и запросил всех, кто находится в этой зоне, о том, что происходит.

– «Кронштадт» отозвался?

Англичанин одним пальцем поправил очки и качнул головой:

– Нет, мальчик мой. Ничего решительно – не было сигнала QQQ и не был дан ответ «Борею» при бледных месяца лучах… Полная тишина.

Хордан понимающе улыбнулся:

– Капитан, или кто там командует на «Кронштадте», не хочет, чтобы кто-нибудь встревал. Дело почти личное… касается исключительно их и нас.

Англичанин зажмурился от дыма сигареты во рту:

– Пускай в единоборстве кровных братьев достойнейший себе победу снищет.

– Что-то в этом роде. – Хордан похлопал его по плечу. – Возвращайтесь к своим обязанностям, Бобби.

Тот воззрился на него флегматически:

– Мой повелитель, когда идет такая резня и псы войны заходятся лаем, внизу сидеть тяжко… В моей радиорубке вот такая здоровая пробоина. – И он показал обеими руками.

– Идите-идите. И не забудьте пригнуться.

Радист, затянувшись напоследок, швырнул окурок за борт. Элеонас рассматривал «Кронштадт» в бинокль.

– Только что на корме подняли флаг.

– Советский?

– Нет… Красно-желто-лиловый. Испанской Республики.

Хордан коротко рассмеялся сквозь зубы:

– Они приглашают нас вернуться. И попробовать еще разок.

– Похоже на то.

– В тавромахии это называется «попросить нового быка». – Он глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. – Кофе не осталось больше?

Элеонас протянул ему термос, и Хордан выпил прямо из горлышка. Кофе уже остыл, однако все же немного взбодрил. Хордан принялся прикидывать возможную геометрию направлений и курсов – теперь под этим сероватым, чуть подернутым облаками, но ясным небом, где противники так отчетливо видели друг друга. Дождь перестал. Зато волнение на море все усиливалось, а с ним и качка. В отдалении на востоке виднелась серая полоска побережья.

Именины сатаны, повторил он про себя. В такой день лучше всего оставаться дома.

– Штурман, поднять итальянский флаг.

– Уверены? – замявшись, спросил тот.

– Ну разумеется. Будем последовательны до конца.

Покуда Элеонас выполнял приказ, Хордан закрыл термос и поставил его за акустическими трубами. Потом снял затычку с той, что соединялась с машинным отделением, и дунул в латунный раструб.

– Механик… Как у вас там? Все в порядке?

– Все в порядке, – отозвался спокойный голос Георгиоса Амбеласа.

– Сможете дать максимальные обороты?

– Да все, что захотите, командир. Полторы тысячи и даже еще побольше.

Хордан размотал полотенце на шее – оно уже так пропиталось водой, что одежда промокла насквозь. Снял, встряхнул и снова надвинул фуражку. Ровно пять секунд думал о Лене Кательос, а потом позабыл о ней. И устремил взгляд на «Кронштадт». Тот, кто думает, будто это совершается во имя правого дела или великой цели, ни черта не понимает.

– Зингер, торпедный аппарат по правому борту – товсь!

Голландец выпрямился и растерянно ожидал подтверждения команды.

– Оглох? Товсь!

Покуда тот выполнял приказ, Хордан наклонился к ПУО и взял пароход на прицел. Даже не отрываясь от окуляров, он чувствовал неодобрение Элеонаса.

– Капетанье, послушайте-ка…

Хордан не дал ему договорить:

– Полный вперед, штурман.

Тот помолчал и потом произнес тускло:

– Есть.

– На тридцати узлах. Курс один-три-ноль, а потом – ноль-восемь-ноль.

– Есть.

– Поздравим именинника.

Грек четырежды перекрестился справа налево – Хордан видел это впервые – и отдал команду. Взревели двигатели, катер рванулся, как пришпоренный конь, и, набирая скорость, задирая нос, обдавая мостик потоками воды, помчался вперед. Хордан, одной рукой держась за поручень, расставив и чуть согнув ноги, чтобы не потерять равновесия от увесистых ударов форштевня о волны, ввел данные цели в поле зрения ПУО.

– Пять влево, штурман… Так держать.

«Волчица» не промчалась и четверти мили, как на экране замерцали вспышки и несколько дальнобойных снарядов с воем пронеслись над катером и исчезли в кильватерном следе.

«Кронштадт» принял вызов и открыл огонь.

Сальвадор Лонкар – он все еще стоял у ограждения рубки с биноклем в руке – не верил своим глазам. В самом деле, было нечто фантасмагорическое в том, что под низко нависшими облаками, прыгая по серым волнам, не обращая внимания на шквал огня, обрушившийся на него, к пароходу с правого борта по диагонали летел неприятельский катер. Сотрясая палубы «Кронштадта», грохотали морские орудия и зенитки, теперь наведенные ниже линии горизонта, и спаренные пулеметные установки прочерчивали небо трассирующими очередями – все это сходилось в одной точке так густо, что вода вокруг катера будто вскипала брызгами, вставала столбами пены, и воздух полнился оранжевыми и охристыми вспышками разрывов. От всего этого неуклонно приближающийся катер окутывала янтарная дымка, которую он рубил резкими, частыми ударами форштевня.

– Что ж, кишка у них не тонка… – сказал капитан Саэс.

Голос его, еле различимый в грохоте пальбы, звучал с бесстрастным спокойствием. Капитан ни к кому не обращался, и лестное замечание высказано было словно про себя. Однако Лонкар, стоявший рядом с ним и со старшим помощником Егоренко, услышал его вполне отчетливо.

– Зря вы это, капитан… – ответил явно уязвленный русский. – Твари фашистские.

– Да, – согласился тот. – Фашистские твари, у которых кишка не тонка.

Лонкар время от времени поглядывал на него, словно желая получить толику спокойствия, в котором сам нуждался так безотлагательно. Ни по тону, ни по манере себя вести нельзя было судить о том, какие чувства испытывает капитан, однако углы его рта раздвинулись в непривычной гримасе, открывая стиснутые зубы, и этот оскал словно застыл у него на лице с той самой секунды, как Саэс заметил приближение катера.

Ему тоже страшно, вздрогнув от озноба, понял Лонкар. Как и мне.

Рычание и вой ветра почти заглушили непрестанный гул вражеской канонады. Хордан, прильнув к окулярам ПУО, слышал, как над самой головой у него разорвался снаряд: раздался сухой треск – как будто шваркнули об пол целую груду тарелок, – а вслед за тем каскады осколков посыпались в море, градом застучали по палубе. Он инстинктивно пригнулся, потом оглянулся, не веря, что остался цел, и наткнулся на изумленный взгляд Элеонаса, смотревшего так, словно никому из экипажа «Волчицы» не суждено было увидеть родителей, жен, подруг или детей.

– Близкий недолет, капетанье.

– Очень близкий.

Пулеметные трассы, с кажущейся медлительностью приближавшиеся от «Кронштадта», как будто вдруг ускорились, прежде чем ударить по задней части палубы, по загудевшему ограждению и поднять целую тучу щепок, немедленно подхваченных ветром. Обернувшись направо, Хордан увидел, что Зингер и его напарник остаются на месте, поддерживают друг друга и прячутся, съежившись, за торпедным аппаратом. Хордан мельком подумал, что в прошлом был несправедлив к голландцу: на берегу он, может быть, субъект неприятный, но в море ведет себя безупречно.

– Долго не продержимся, – сказал штурман.

Хордан ничего не ответил. Он пребывал в смятении чувств и двигался как во сне – во сне нелепом и тяжком. Выпрямился и снова припал к окулярам ПУО, найдя в визире ближнюю трубу «Кронштадта», служившую ему ориентиром. Упорное стремление удержать судно на линии прицела помогло ему сосредоточиться и забыть все лишнее. Собраться и оставить на потом – как будто это было возможно – огненный туннель, в котором под порывами ветра, среди пенных столбов, вздымавшихся с обеих сторон форштевня, мчался катер.

– Штурман, право – четыре. – (При каждом ударе носом о волны каучуковые протекторы больно давили на глаза.) – Так держать… Держать, держать…

Ухватившись одной рукой за поручень, а другой настраивая визир, он вычислил дистанцию и угол относительно передней трубы, откуда, как и из задней, поднимался к свинцовому небу и там повисал столб черного дыма.

– Штурман, до цели шестьсот метров… Сбавить ход до двадцати узлов.

– Держать двадцать узлов. Тысяча оборотов, – приказал Элеонас в переговорную трубу.

– Лево – пять… Вот так, прекрасно. Так держать.

Хордан чувствовал, как сводит желудок, как пересохло во рту, как напряглись все мышцы, будто грозя порвать сухожилия, как под ветром липнет к телу влажная одежда. Сдвинув назад фуражку, он не отрывался от окуляров и время от времени тер глаза, потому что плохо видел, пока не понял, что линзы застланы дымом и ослеплены беспрестанным мерцанием выстрелов, вспыхивающих от носа до кормы. Новые снаряды с воем и свистом проносились над головой или разрывались в воде, и грохот сменялся глуховатым плеском. Внезапно рубка содрогнулась: что-то твердое и раскаленное ударило в борт и проломило корпус. «Волчица» сильно клюнула носом, погрузив его в столб пены, ветер сорвал фуражку с Хордана, и он ударился лбом о ПУО с такой силой, что припал на колени.

– Пли! – крикнул он, силясь подняться, но безуспешно.

И услышал, как штурман отрепетовал команду, а потом – как торпеда вышла из аппарата на правом борту. Оглушенный и обессиленный, мотаясь из стороны в сторону от бросков катера, он, не в состоянии встать на ноги, обхватил голову, а когда опустил руки, ошеломленно заметил на ладонях кровь.

Да этого быть не может, подумал он. Это всего лишь сон. Кошмарный сон, от которого я очнусь, если только сделаю над собой усилие.

Хордан попробовал встать и снова не сумел. Сильно жгло лицо и лоб. Подняв голову, он сквозь красную пелену увидел на мостике Элеонаса: тот что-то кричал, а что именно – Хордан не слышал.

– Штурман… – слабым голосом попросил он. – Пора убираться отсюда.

Он еще что-то говорил, когда нечто стремительное, грохочущее и свирепое впилось в него, сомкнув стальные челюсти, и потом еще раз ударило. Раздался скрип, с которым, наверно, разверзлись бы врата ада, и катер разлетелся на куски.

Торпеда угодила в носовую часть, между мачтой и мостиком. Лонкар, который, заметив торпеду, бросился к противоположному борту, увидел, услышал и почувствовал два взрыва, грянувших один за другим: сначала взорвалась сама торпеда, взметнув высокий столб воды и встряхнув весь корпус «Кронштадта», а секунд через десять-пятнадцать последовал второй взрыв такой силы, что в воздух взлетели куски дерева и металла. Ударная волна отшвырнула Лонкара к борту, прижала к лееру, и благодаря этому он не упал в море. Когда же, перепуганный и растерянный, он пришел в себя, то обнаружил, что окутан желтоватым облаком с таким едким запахом кордита, что закашлялся, а из глаз полились слезы. Под ветром облако медленно рассеялось, и Лонкар наконец увидел, что старшего помощника на мостике нет, а капитан Саэс пытается встать, и левая рука у него неестественно вывернута.

Лонкар устремился к нему. Помог подняться и обнаружил, что поврежденная рука висит плетью и, судя по всему, сломана ниже плеча. Однако Саэс был в сознании и, несмотря ни на что, соображал отчетливо и быстро. Он пошатывался, но держался на ногах.

– Что там с Егоренко? – спросил Лонкар.

Капитан повел вокруг себя растерянным взглядом и остановил его на пробитом и переломанном фальшборте.

– Нет его, – произнес он хрипло: вероятно, от пороховой гари саднило горло. – Ушел.

На мостике появился второй помощник Урсаис – бледный, с перекошенным лицом, но сохранявший спокойствие.

– Руку, – сказал капитан хладнокровно. – Руку мне подвяжите чем-нибудь.

Руку зафиксировали его собственным ремнем. После этого Урсаис доложил обстановку. Торпеда попала в ящики со снарядами, сложенные на шкафуте, и детонация образовала огромную брешь, снесла опоры фок-мачты, вскинула высоко в воздух орудие, перебила разом всю артиллерийскую прислугу и Берзина, оказавшегося в эту минуту рядом. По первым прикидкам, потери составили семь человек убитыми и пять ранеными.

Окончив доклад, он огляделся по сторонам:

– А где старший помощник?

– Погиб, – ответил Лонкар.

Урсаис взглянул на него удивленно и не сразу ответил:

– Понятно…

Капитан пошел взглянуть, в каком состоянии фальшборт, и Лонкар с Урсаисом присоединились к нему. Под рубкой зияла пробоина с обугленными, искореженными и еще дымящимися краями. Пахло раскаленным металлом, краской, жженой резиной, горелым деревом, и оголенные фланцы блестели, как серебро. Несколько моряков, обвязав лица тряпками, возились там.

– Помощник, судно осталось на плаву? – спросил капитан.

– Полагаю, осталось. По счастью, боеприпасы лежали на палубе, а не в трюме… Поэтому взрывная волна пошла вверх, а не вбок, хотя разворотила две спасательные шлюпки, выбила иллюминаторы на нижнем мостике… Рулевой получил ранение в лицо.

Капитан, поддерживая поврежденную руку здоровой, слушал, не поднимая глаз.

– Котлы повреждены?

– Руль плоховато слушается… Сейчас его проверяют, приводят в порядок.

– Воды много набрали?

– Если не считать пробоины от торпеды, не очень. Я завел пластыри и поставил все насосы откачивать.

Капитан хмуро потер сломанную руку:

– Не хотелось бы угробить судно.

– Пока ситуация не осложнилась, оно на плаву, – успокоил его помощник. – Я приказал радисту запросить помощь, сообщив наши координаты. – Он показал на запад. – Вон там, милях в десяти, наверно, мыс Кафирефс… Если переборки выдержат и пластыри не подведут, дойдем до гавани или до какого-нибудь безопасного места, хотя, конечно, с затопленными трюмами и с креном на нос.

Капитан ненадолго задумался:

– В двадцати пяти милях – Каристос. Там широкий проход в бухту, дно песчаное, так что в самом худшем случае сможем сесть на мель.

Урсаис улыбнулся, искренне или притворно давая понять, что верит в благополучный исход. Этот малый – хороший моряк, подумал Лонкар: знающий, дельный, спокойный. Готов к суровой морской жизни, как многие из этих ребят.

– Продержимся на плаву, дон Хинес… Вот увидите.

– Не хочу терять судно, – настойчиво и мрачно сказал капитан.

– Не тревожьтесь, мы сохраним «Кронштадт». – Урсаис взглянул на правый борт, словно вдруг вспомнив что-то. – А что с этим фашистским катером?.. С нижнего мостика не много разглядишь.

– Сгинул, – вмешался Лонкар. – Мы видели, как он взлетел на воздух.

– Отлично.

– Это были итальянцы.

Урсаис оглядел развороченный шкафут:

– Вот же мрази…

– Да.

– Но мы с ними расквитались.

– С лихвой, – добавил Лонкар.

Урсаис вновь обратился к капитану:

– Дон Хинес, хотите, проверим, нет ли выживших? Распоряжусь спустить шлюпку.

Капитан покачал головой, придерживая сломанную руку. Как видно, разболелась на холоде.

– У нас и так дел выше крыши… Если есть выжившие, пусть катятся к известной матери.