За последние несколько часов Пантелис Кательос уже не раз спрашивал себя, какие чувства он испытает, когда снова окажется перед тем, кто спит с его женой. Сейчас он мог ответить на этот вопрос: да никаких. Разве что любопытство, приправленное толикой смутного восхищения. Этот человек – бородатый, белокурый, рослый, крепкий – каким-то образом сумел расколоть алмазные створки одиночества, в котором пребывала Лена. В отличие от своих предшественников, этот моряк, полуиспанец-полугрек, смог проникнуть в самые потаенные и опасные глубины Минотаврова лабиринта и с трофеем в руках выбраться из них невредимым или, по крайней мере, без видимого ущерба для себя. Никто покуда не заходил так далеко, а Кательос достаточно хорошо знал и свою жену, и жизнь, чтобы отчетливо это сознавать.

– Вы позволите налить вам, капитан? Узо? Или, может быть, коньяка?

– Нет, спасибо, – любезно улыбнулись светлые глаза. – Не стоит.

Они только что вошли в кабинет-библиотеку, и Кательос усаживал гостя. Покуда тот расстегивал пиджак и устраивался в кресле, барон сел напротив, выбрал одну из трубок, лежавших на столе, и принялся ее набивать.

– Благодарю вас, что откликнулись на мое приглашение. Мне надо с вами кое-что обсудить.

– К вашим услугам, барон.

Титулование придавало будущей беседе официальный характер и до известной степени обнадеживало. Хозяин закрыл банку с табаком и оперся о подлокотник.

– Надеюсь, ваша работа идет успешно, – произнес он, выждав немного. – Какова бы она ни была, разумеется, ибо характер ее меня не касается.

– Благодарю вас за это.

Кательос поднес горящую спичку к чашечке трубки.

– Я получил тут письмо от человека, вхожего в правительственные круги нашей страны… Выражается он обиняками, однако суть ясна. Если позволите мне немного похвастаться, я должен сказать, что польщен доверием, которое мне оказали, прислав это письмо, с единственным условием – уничтожить его после прочтения. – Он через стол протянул Хордану сложенный вдвое листок бумаги. – Именно это я и намерен сделать; но сначала, думаю, вам лучше его прочитать.

Гость прочел и молча вернул письмо барону. Тот чиркнул еще одной спичкой и поднес огонек к уголку листка, лежавшего в пепельнице, украшенной фигурой обнаженной женщины. Оба молча смотрели, как пламя пожирает письмо, и барон разверз уста не раньше, чем оно превратилось в пепел:

– Что скажете, капитан?

Тот покачал головой и невозмутимо ответил:

– Совпадает с инструкциями, которые я получил.

– Ах вот как… Рад узнать. Значит, намерения вашего и моего правительства совпадают?

– Похоже на то. Наша миссия близка к завершению: не знаю, сколько мы еще тут пробудем, но предполагаю, что немного. Я должен крепко подумать, как свернуть лагерь. Как убрать все следы нашего пребывания.

– Буду вам чрезвычайно признателен, – улыбнулся Кательос. – Чтоб духу его не было на моем острове.

Хордан успокоительно кивнул.

– Считаю должным поблагодарить вас, – сказал он. – За ваше содействие.

Улыбка барона обозначилась яснее.

– «Содействие» – это, пожалуй, чересчур. Не обижайтесь, но звучит это не очень пристойно.

– Сожалею. Прошу извинить.

– В любом случае, как мое участие ни называй, я сделал это не ради вас и ваших людей.

– Знаю. Но я, вернее мы, в долгу перед вами.

Они помолчали. Кательос посасывал трубку, а Хордан смотрел на него. Молчание прервал барон:

– Когда все кончится, вернетесь в Испанию?

– Не знаю. Война идет… – пожал плечами Хордан.

– А что собираетесь делать, когда война эта кончится?

– Боюсь, что эта кончится – другая начнется.

– Резонно… Каковы ваши планы?

– Вернусь на флот. То есть займусь прежним делом.

– Ну да, разумеется… Очевидно, что вы не вполне обычный военный моряк.

– Стараюсь им не быть.

Кательос выпустил дым:

– Мы, вероятно, больше не увидимся.

– Вероятно.

– И вы, вероятно, больше не увидите мою жену.

Хордан взглянул на него с удивлением. Голубые глаза смотрели с необыкновенным простодушием. Нетрудно было представить, как, оказавшись совсем близко, отражалось в этой голубизне лицо Лены.

– И это вполне возможно.

Он отвечал спокойно, с обескураживающей естественностью. Может быть, это и есть его главное оружие, подумал барон. Его основной капитал. Секрет его притягательности. Вот эта несуетливая простота, с которой он вроде бы созерцает все вокруг. Барон дважды потянул из трубки и, не выпуская ее изо рта, улыбнулся:

– Она отдыхает наверху, в своей спальне. Ей нездоровится. О вашем приходе она не знает: я ей ничего не говорил. – Он показал на пепельницу. – И, разумеется, об этом письме тоже. Хотя не исключено, что вы ей уже успели рассказать…

Взгляд, которым полоснул его Хордан, был подобен удару ножа. Безмятежность этой голубизны обманчива, подумал Кательос.

– Простите… – сказал он.

Они снова замолчали, разглядывая друг друга. И на этот раз первым опять заговорил барон:

– Интересно, что скажет Лена, когда узнает, что вы покидаете остров.

– Ну, можно спросить ее.

Недурной ответ в данных обстоятельствах, решил барон. С этим человеком надо держать ухо востро. Он едва ли не с удовольствием почувствовал, как щекочет ему нервы риск.

– Интересная идея. Мы можем воплотить ее в жизнь вдвоем и прямо сейчас.

Хордан продолжал смотреть на него ничего не выражающим взглядом. Кательос положил трубку в пепельницу и поднялся:

– Ну, пошли… Мужайтесь – быть может, это будет прощание.

Вопреки его ожиданиям, гость улыбнулся. Блеснули зубы в рамке светло-русых усов и бороды. Он опирался о стол рукой – ширококостной, загрубелой, крепкой. Такой мужской, что казалось, она была сотворена природой специально для этой ситуации. Наверно, когда такая ручища наносит удар, он сокрушителен. И когда она ласкает, ощущения должны быть особенными.

– Чего вы добиваетесь? – спросил испанец.

Барон ответил жестом, который можно было истолковать как угодно или вообще никак:

– Хочу всего лишь узнать. Ищу понимания, мечтаю установить причины, повлекшие следствия, и причинами этими утешиться. – Он скорчил гримасу, обозначавшую покорность судьбе. – На что еще может надеяться человек в моем положении?

Обманчивая голубизна заискрилась.

– Я не знаю, в каком вы положении.

– В великолепном, уверяю вас.

– Вы сумасшедший.

Это было не восклицание, не оскорбление, а бесстрастный комментарий, сделанный с полнейшим спокойствием, и барон сумел оценить то, как это было произнесено. Обогнув стол и оказавшись рядом с Хорданом, который все еще сидел, он мягко взял его за руку, но моряк резко высвободился и встал.

– Пойдемте. – Кательос показал наверх. – Другого случая может не представиться.

Он вышел из комнаты и двинулся по коридору к вестибюлю, не оборачиваясь, потому что слышал за собой шаги моряка. И, остановившись лишь у лестницы наверх, наконец повернулся к нему:

– Как я уже сказал, ей нездоровится. Но, быть может, она уже проснулась… Не хотите ли подняться и поздороваться с ней?

Человек, не наделенный подобной выдержкой, поколебался бы при виде того, как холодно и жестко смотрит на него гость. Хордан, который был почти на голову выше, стоял молча и неподвижно, опустив руки. Тем не менее они были напряжены, а кулаки сжаты, словно он был готов ударить. Если он отвесит мне оплеуху, как о чем-то забавном подумал барон, я растянусь во весь рост. Но он этого не сделает. Ни сейчас, ни потом. Человека, не умеющего держать себя в узде, на этот остров не прислали бы.

И тут произошло нечто неожиданное. Моряк медленно поднял руку – в этом движении не было ни ярости, ни напора, а была лишь спокойная, точно отмеренная, уверенная в себе сила, которая убрала Кательоса с пути, ведшего в другой конец вестибюля и к выходу. После чего Хордан прошел туда.

– Это ваша последняя возможность, – вдогонку сказал барон.

Хордан ничего не ответил. Не говоря ни слова, не оборачиваясь, он снял с вешалки фуражку, открыл дверь и, оказавшись, как в раме, в прямоугольнике света, шагнул наружу. Кательос почувствовал, как с неожиданной силой запульсировала кровь в висках. Повинуясь внезапному порыву, он бросился к оружейному шкафу в коридоре, схватил «Пёрдэй» и вогнал по патрону в каждый ствол. Потом пересек вестибюль и пошел следом за испанцем.

Кательос дал ему отойти от дома на дорогу, ведущую к восточной оконечности острова, и, держа ружье наизготовку, шел довольно скорым шагом. Пиджак он снял, перекинул через плечо. И приблизился метров на десять, причем Хордан так и не заметил его присутствия. Тогда барон остановился, приложился, сдвинул предохранитель и прицелился в широкую спину. С такой дистанции, да еще при стрельбе картечью, промахнуться было невозможно. Потрагивая пальцем спусковой крючок, он секунд на пять задержал дыхание. Потом выдохнул и опустил ружье. Сердцебиение мало-помалу унялось, а он вдруг почувствовал нечто вроде странного и приятного опьянения и одновременно удивительное ощущение такого сродства с удалявшимся по дорожке человеком, словно их во всей Вселенной осталось только двое. Никогда и ни к кому не испытывал он прежде ничего подобного.

Дай тебе бог удачи, подумал барон. Без сомнения, ты ее заслуживаешь, капитан Михалис.

Меры безопасности, принятые в одесском порту, впечатляли: на первом контрольном пункте документы проверяла милиция, на втором – красноармейцы, на третьем – военные моряки. И наконец, под железнодорожной веткой, полукругом огибавшей причал Карантинной гавани, виднелись синие фуражки сотрудников НКВД. А чуть дальше, за пакгаузами и огромными портальными кранами, был пришвартован «Кронштадт».

– Ваш паспорт, пожалуйста.

Встретивший Лонкара возле Угольной пристани морячок, бойкий и улыбчивый парнишка в грязном комбинезоне, поставил чемодан и протянул паспорт испанца часовым, которые с карабинами за плечом охраняли доступ в самую закрытую зону порта. Когда после тщательного изучения паспорт вернули, морячок снова подхватил чемодан, подмигнул Лонкару, приглашая следовать за собой, и быстро зашагал к стоявшему у пирса судну.

«Кронштадт», прежде называвшийся «Монте-Ампаро», был крупный – длиной сто сорок семь метров длиной – двухпалубный пароход с черным корпусом и белой надстройкой, с длинной, сдвинутой к носу рубкой, с двумя трубами, выкрашенными в цвет корпуса. Он был развернут кормой к городу, и над названием и портом приписки – «Кронштадт, Одесса» – реял красный флаг СССР. Лонкар рассматривал шканцы, где, по его сведениям, должно было стоять одно по крайней мере орудие, но так ничего и не заметил. И, даже подойдя ближе, не обнаружил ничего такого, что противоречило бы миролюбивому облику советского торгового судна.

После того как люди в синих фуражках и с кобурами на боку перед входом на трап в последний раз проверили Лонкара, он поднялся на борт. И едва лишь ступил на палубу – морячок с его чемоданом исчез где-то внутри, – как некто в морской фуражке и с двумя нашивками разной ширины на погончиках рубашки приветствовал новоприбывшего сердечным рукопожатием.

– Добро пожаловать, я Игнасио Урсаис, второй помощник капитана.

Он знаком пригласил за собой, и Лонкар двинулся следом, вдыхая горячий, маслянистый, тяжелый воздух и чувствуя, как слегка подрагивает под ногами палуба. Урсаис был молод, вел себя непринужденно и производил приятное впечатление.

– Вы баск?

Моряк в ответ улыбнулся:

– Только по фамилии. Я из Альмерии.

– Давно на «Кронштадте»?

– Не очень. Точнее, прибыл несколько дней назад и пока еще осваиваюсь.

– Сколько тут испанцев?

– Двадцать восемь, считая капитана и меня. Остальные русские.

По трем металлическим трапам они поднялись на верхнюю палубу. Урсаис открыл дверь и, посторонившись, пропустил вперед Лонкара. В просторной каюте, залитой светом из иллюминаторов, вокруг стола, где были разложены морские карты, сидели трое.

Урсаис представил присутствующих:

– Пассажир, которого мы ждали, – товарищ Лонкар. Капитан – дон Хинес Саэс, старший помощник – Егоренко, артиллерийский офицер – Берзин.

Обменялись церемонными рукопожатиями. Тот, кого звали Егоренко, был высокий и тощий, с редеющими рыжеватыми волосами, со светлыми глазами, глядевшими с подозрением. По немногословной и властной манере и ухваткам Лонкар угадал в нем военного моряка, а здесь он был то ли советником, то ли дублером капитана. В другом русском, Берзине, невысоком и коренастом, с татарскими, немного раскосыми глазами, тоже явственно проступало военное прошлое.

– Вовремя вы поспели, – сказал капитан Саэс. – Вечером снимаемся со швартовов.

– Судно уже готово к выходу? – удивился республиканский агент.

– Полностью.

– Вы уж простите мое удивление… Но на борту я не заметил ни единого орудия.

– На этот раз так и задумано. Их и не должно быть видно.

Лонкар с живейшим интересом разглядывал капитана. Тому на вид было под пятьдесят, и в нем с первого взгляда можно было определить человека, всю жизнь отдавшего морю: маленький, жилистый, сухощавый, с полуседыми редеющими волосами такого же темно-серого оттенка, что и глаза, окруженные многочисленными мелкими морщинками, от которых лицо, выдубленное солнцем и ветром, казалось еще более исхудалым. Поверх цивильной клетчатой рубашки без галстука он носил синюю форменную тужурку с пятью золотыми галунами на рукавах, двумя широкими и тремя узкими, от времени и соли будто покрытыми зеленоватой патиной.

– Всю артиллерию удалось разместить? – осведомился Лонкар.

Cаэс взглянул на него с задумчивым и недобрым недоверием. Он вертел в руках компас, то открывая, то закрывая крышку, с таким видом, словно определял компетентность человека, задавшего вопрос.

– Поставили три орудия «Виккерс» калибром сто один миллиметр – два на баке, одно на шканцах, на юте, где имеется еще одна семидесятисемимиллиметровая «Шкода»… А на верхней палубе, за спасательными шлюпками, спрятали две зенитки и две сдвоенные пулеметные установки… – Он показал на русского с раскосыми глазами. – За это отвечает артиллерийский офицер Берзин.

Лонкар с любопытством оглядел его:

– Вы говорите по-испански?

– Говорю, – бесстрастно ответил тот.

– Товарищ Егоренко тоже прилично знает наш язык, – сообщил капитан.

– Знаю, – подтвердил старший помощник.

– Тем не менее для остальных у нас есть переводчик.

Капитан положил компас на одну из морских карт – это была карта Эгейского моря, и на ней были карандашом прочерчены два маршрута. Один проходил вблизи от побережья континентальной Греции, другой вдали.

– За исключением старпома Егоренко, старшего механика, двух электриков, радиста и переводчика, все остальные русские на борту – краснофлотцы-артиллеристы… А испанцы – ну, помимо нас со вторым помощником, – второй радист, двенадцать кочегаров, двенадцать палубных матросов и кок. Не считая вас, численность экипажа – пятьдесят восемь человек.

Он помолчал, устремив на Лонкара глаза, поблескивавшие металлом, как капли ртути. Симпатии в этом взгляде не наблюдается, подумал тот. По отношению ко мне, во всяком случае.

– Я получил инструкции, – сухо добавил капитан. – Идете с нами в качестве наблюдателя, никакими полномочиями не наделены, круг обязанностей не определен… Это ясно?

– Вполне.

– Можете свободно перемещаться по судну. И, разумеется, присутствовать на всех совещаниях, но мнения своего попрошу не высказывать за исключением тех случаев, когда о нем спросят. – При этих словах лицо его стало еще жестче. – Демократии здесь нет, как нет и судовых комитетов и тому подобного… Согласны?

Лонкар снова кивнул, поежившись от такого тона. Он и так чувствовал себя здесь чужаком, но подобные ограничения казались ему несправедливыми.

– Согласен, – только и сказал он.

– Сеньор Урсаис поступает в ваше распоряжение: обращайтесь к нему по любому поводу. – Капитан помолчал и мрачно добавил: – Сожалею, что на этот раз функции политкомиссара будут урезаны…

Лонкар от неожиданности заморгал:

– Извините, капитан… Тут какое-то недоразумение. Я не политкомиссар и здесь появился совершенно в иной роли.

– Нет? – удивился тот.

– Нет.

– А кто же вы?

– Наблюдатель в Стамбуле.

– Наблюдатель?

– Да, можете именовать меня именно так. И я сопровождаю вас в этом плавании именно в таком качестве. Замысел этой операции – моя идея, ну, по крайней мере, самое главное – корабль-ловушка… Потому мне и приказали участвовать в операции.

Все, включая русских, теперь смотрели на него по-иному. С нескрываемым любопытством.

– И сюда я не напрашивался, – уточнил Лонкар.

Капитан еще хмурил брови, но заметно смягчился. Он посмотрел на своих офицеров и перевел взгляд на Лонкара, причем так, словно видел его впервые:

– То есть это ваш замысел?

– Более или менее.

– Но по возвращении представите отчет?

– Прикажут – представлю.

Саэс провел ладонью по лицу. Оно было по-прежнему серьезно, но тон стал совсем иным:

– Ну посмотрим, посмотрим… Обживайте свою каюту и присоединяйтесь к нам, когда захотите. Ужинаем мы в девятнадцать часов, а кок у нас очень даже неплох. Он служил у меня на судне, и я забрал его с собой.

Хордану не давало покоя небо с наветренной стороны. Там с самого рассвета копились темно-серые, почти черные тучи, обещавшие ливень. На берегу, однако, стояло безветрие, и на море за скалами, окаймлявшими бухту, не было ни малейшей зыби. Здесь оно пребывало в дремотном спокойствии, и небо над ним все еще сияло чистой голубизной, озаренной сиянием убывающего дня.

Иоаннис Элеонас, судя по всему, разделял его беспокойство.

– Погода портится, капетанье… Ночью надо ждать ливня.

– А море?

Грек глядел на небо, почесывая то курчавую голову, то небритый подбородок. Они с Хорданом стояли на причале, наблюдая, как команда освобождает «Волчицу» от маскировочной сетки и готовит к выходу.

– Смотря откуда ветер налетит… Если с юга и в самом поднебесье, то штиль сохранится.

– Ну дай-то бог, штурман…

В оба торпедных аппарата были вставлены торпеды, смазанные и надежно закрепленные Зингером, а братья Мароуны заряжали «Эрликон», установленный на лафет. Тяжелая работа по заправке, которую приходилось выполнять вручную, перенося бидон за бидоном со склада снабжения на катер, была завершена, и семь с половиной тысяч литров горючего заполнили шесть бортовых баков, гарантируя запас хода в 600 миль. Внизу, в недрах «Волчицы», механик Амбелас и его помощник албанец Фатмир проверяли исправность двигателей. Время от времени те выпускали клубы дыма, которые из-за безветрия колыхались в воздухе вокруг катера.

Из радиорубки неторопливо вышел Бобби Бомонт в обычном непрезентабельном виде – в шортах, из которых торчали тощие ноги, обутые в сандалии, и затрепанной армейской рубашке. Очки были подняты на лоб, в руке трепетал листок бумаги, во рту дымила неизменная сигарета.

– Вооружайтесь! В поле уж враги[81], – сказал он, протягивая бланк радиограммы Хордану. – И вот уж лес пошел на Дунсинан[82].

Хордан прочел депешу, расшифрованную Бомонтом, благо это был обычный код. Потом взглянул на Элеонаса:

– «Кронштадт» снялся с якоря.

– Когда?

– Не сказано. Вышел в море.

– Босфор прошел?

– Неизвестно, но вряд ли… Иначе наши агенты засекли бы его и просигналили нам. Может быть, как раз сейчас он покидает Босфор.

– Надо бы запросить «Каризию» и «Зейос Деметриос»…

– Именно.

Хордан обернулся к Бомонту, который, щурясь от сигаретного дыма, рассеянно следил за тем, как над берегом парят чайки.

– Бобби, оповестите каики… Пусть как можно раньше выходят в море.

Англичанин, обрадованный таким обращением, словно очнулся. И сдвинул очки на нос.

– Само собой, дорогой…

– Живо! – сурово оборвал его Хордан.

– Есть, сэр!

Хордан меж тем производил расчеты. Если стамбульское подразделение разведки сообщило о выходе «Кронштадта» вовремя, у «Волчицы» будет целый день на перехват. Как минимум сутки, то есть достаточный срок, чтобы спокойно действовать.

– Пошли, штурман.

Они поднялись на борт катера и свернули в каюту капитана – каморку неприглядную, но достаточно просторную, чтобы разместить там койку, шкаф и письменный стол. Хордан расстелил на нем карту № 180 Британского адмиралтейства, открыл компас и замерил расстояния. По данным справочника, старый «Монте-Ампаро» давал не больше восемнадцати узлов. Это означало, что, если он пойдет одним из привычных маршрутов, по выходе из Босфора до оперативной зоны «Волчицы» доберется через сутки.

– Однако мы же не знаем, днем он появится или ночью, – возразил Элеонас.

– Постараемся подойти поближе в самое темное время суток, – подумав минуту, ответил Хордан. – Впрочем, сейчас уже не очень важно, опознают нас как торпедный катер или нет.

– А если не останется ничего другого, как атаковать днем? Вроде того, как это было с «Кальбланке»?

– Значит, будем атаковать… Само собой, поднимем итальянский флаг.

– Само собой, – улыбнулся Элеонас.

С палубы и из машинного отделения доносились голоса работавших там моряков. Хордан продолжал изучать карту. Проведенные карандашом линии обозначали наиболее вероятные маршруты, однако оставалась вероятность того, что «Кронштадт», избегая проторенных, а значит, наиболее опасных путей, пройдет восточней. Из этого следовало, что покрыть придется бо́льшую площадь.

– Дуга миль в семьдесят…

– Ни много ни мало. – Элеонаса это не смутило. – С помощью каиков сможем его выследить… Когда выходим?

Хордан взглянул на часы, вмонтированные в переборку рядом с барометром:

– Пока не стемнело… от шести до семи вечера. Проследите, чтобы люди отдохнули. Накормить пристойным ужином, повар пусть озаботится запасом провизии на двое суток, сварит литров двадцать кофе… – Он показал сектор на карте. – Поднимемся выше, чем обычно, и будем патрулировать по спирали к западу от Хиоса… Как считаете?

Штурман склонился над картой:

– Разумно, но расход горючего сильно возрастет…

– Ну там видно будет… – Хордан показал на барометр. – Как считаете, непогода осложнит задачу?

– Может статься. И видимость ухудшится.

– Ничего не поделаешь… – сказал Хордан, покоряясь судьбе. – Предстоит большая охота. Проиграть нельзя.

– Сделаем все, что в наших силах, капетанье.

– И даже сверх того.

Они улыбнулись друг другу, как сообщники. Но улыбки вдруг точно смыло с их лиц, потому что послышался рокот двигателя. Хордан, прихватив фуражку, начал подниматься по трапу, и тут один из братьев Мароунов с палубы сообщил ему, что к берегу приближается «Крис-Крафт».

– Там этот женщина, капитан, – добавил Мароун. – Он ведет.

Хордан был в ярости. В бешенстве. Чтобы не тешить команду спектаклем – моряки в предвкушении столпились на палубе, – он собирался схватить Лену за руку, бесцеремонно вытащить из моторки, встряхнуть и повлечь за собой. Только так с ней и можно, думал он. Иначе никак. Иногда надо применить силу.

Лена, словно сознавая это, молчала и не двигалась. Моторку она пришвартовала на дальнем конце причала. Одетая, как обычно, в саржевые штаны и тельняшку, она наблюдала, как приближается Хордан и доски настила подрагивают и прогибаются от его шагов. И не тронулась с места, когда он подошел вплотную и полоснул ее гневным взглядом.

– Что ты здесь делаешь?

Лена показала на катер:

– Думаю, вы собираетесь отчалить…

– Нет пока еще… Еще не сейчас. Мы уходим на задание.

Она смотрела на него очень пристально и холодно. Потом с преувеличенным пренебрежением передернула плечами:

– Муж сказал, что ты покидаешь остров. Что нанес прощальный визит.

– Все так: я был у него, и мы в самом деле скоро уйдем отсюда. Но еще не сейчас.

– Я ничего не знала. Спала.

– Знаю. Он предложил мне подняться.

Лена удивленно вскинула брови:

– Подняться?

– Да.

– И ты поднялся?

– Нет.

С палубы катера на них по-прежнему глазели, и потому Хордан взял ее за локоть, чтобы увести с причала. Пройдя немного по берегу, они опять остановились. Первой заговорила она:

– Когда выходите?

– До темноты.

– Я хотела бы…

Хордан коротко и сухо выругался по-испански. Обычно он старался не сквернословить, и уж подавно не при Лене, сейчас взглянувшей на него с удивлением.

– Да плевать мне на то, чего бы ты хотела, – сказал он. – Ты должна немедленно убраться отсюда.

С каждой минутой становясь все темнее, на остров надвигались тучи. Они уже заволокли весь восточный край неба, а освещенный солнцем участок моря стал гаснуть, пока не исчез вовсе, меж тем как изумрудная вода в бухте сделалась серой. Все еще стояло безветрие, но женщина вздрогнула и зябко стиснула ладони.

– Скоро вернемся, – сказал Хордан.

– Этого ты знать не можешь, – ответила она. – И вообще не знаешь, вернешься ли. И я не знаю. Быть может, когда-нибудь…

Слова замерли у нее на губах. На миг под грязно-серыми тучами, висевшими над головами и быстро набиравшими свинцовую тяжесть, появился ясный просвет. Пелена мрака раздернулась, как темная ткань, краешком выглянуло солнце, и из вновь сомкнувшихся туч упали одиночные, увесистые, как монеты, капли дождя.

– Я устала.

– Возвращайся домой.

– Не хочу.

Капли, стуча о песок, стали падать чаще. Хордан заметил, что рубашка намокает. Его люди поспешили укрыться внутри катера. Запахло землей, и влажным песком, и чистым воздухом.

– Не уйду, – угрюмо и упрямо произнесла Лена.

– Ты не можешь здесь оставаться.

– Почему? Это все еще мой остров. И мне холодно.

Волосы ее, лицо и одежда вымокли. Хордан не знал, говорит ли она о дожде или о душевном состоянии, понять которое ему не дано.

– И потом, – добавила она, показывая на небо, – сегодня звезд будет не видно.

В этих словах прозвучала не жалоба, а упрек, словно Хордан был в этом виноват. Он нетерпеливо взглянул на катер. Еще несколько минут. Всего несколько минут, дождь переждать. И взял женщину за руку, чтобы отвести в пакгауз. Там дождь барабанил по крыше. Он стянул с Лены мокрую тельняшку, усадил, укутал одеялом. Она не противилась, смотрела задумчиво.

– Побудь здесь, – сказал он.

Подошел к столу, где среди бумаг и лоций лежало несколько фотографий, которые он не добавил к докладу, посланному в Афины, и налил в бокал немного коньяку. Протянул Лене, но она мотнула головой.

– Выпей – согреешься, – сказал он.

– Не хочу, мне все равно, – сказала она, не сводя с него глаз. – Подойди ко мне.

Они смотрели друг на друга с расстояния в три метра. Хордан невесело улыбнулся:

– Нет.

– Нет? – удивилась Лена. – Не можешь?

– Не хочу.

– Чего ты, черт возьми, не хочешь?

– Подходить к тебе.

Она уставилась на него долгим задумчивым взглядом, который завершился жестокой гримасой:

– Чего ты боишься, капитан Михалис?.. Чувства мои к тебе не заразны.

Хордан, опираясь о стол, не трогался с места. И обдумывал положение. Потом поставил бокал, пересек пространство, отделявшее его от женщины, присел рядом. Лена придвинулась ближе, прильнула к нему. Дыхание ее было еле слышно.

– Ты любил кого-нибудь когда-нибудь? – вдруг прошептала она.

Он ответил не сразу. Ощущая чуть влажное тепло ее тела, он вспоминал, как сидела она голой в постели на Сиросе, как курила на ковре, как вся в мурашках вышла из воды под небом, густо усыпанным звездами, и испытал жгучую, удивившую его самого тягу к ее телу, к радушному лону и жадному рту, к длинным ногам, неистово и плотно обвивавшимся вокруг его бедер, когда он, опустошаясь, изливался в нее.

– Не знаю. – И замолчал на миг, обдумывая свой ответ. – Наверно, нет.

– А сейчас?

В дверь постучали, и Хордан поднялся, чтобы открыть. Это был Бобби Бомонт, с которого потоками бежала вода. Он быстро оглядел комнату и, не входя, деликатно остался на пороге. В руке он держал мокрый листок бумаги.

– Прошу извинения, сэр… Есть новости.

– Какого рода?

– Ожидаемый нами друг, в усердии своем вставать привыкший рано, в семь пятнадцать прошел Босфор.

Хордан взглянул на часы. В голове его, как на клетчатой бумаге, причудливо пересекались маршруты, дистанции, сроки. Геометрические фигуры и математические формулы.

– Оповестите каики и поднимайтесь на борт. Через час выходим.

Потом, не оглядываясь, закрыл дверь и под дождем направился на катер.

Сальвадор Лонкар, опершись о крыло мостика на правом борту, наблюдал, как с каждой минутой все больше отдаляется турецкий берег. «Кронштадт» оставил позади узкость Дарданелл и входил в ту часть пролива, которая соединялась с водами Эгейского моря. Турецкий лоцман, благополучно проведший судно через останки кораблей, затонувших двадцать два года назад, во время сражения при Галлиполи, уже покинул русский сухогруз. Море было спокойным, ветер умеренным, на небосводе ни облачка. По обе стороны пролива медленно возникали зеленые холмы, пересохшие от зноя равнины, песчаные или каменистые берега, меж тем как старинные форты постепенно таяли в послеполуденном мареве. Сейчас на западном берегу оставались на виду лишь охристые стены крепости Седдюльбахир.

– Троя, – сказал второй помощник Урсаис, который покуривал рядом с Лонкаром, тоже облокотившись на крыло.

– Что, простите?

Урсаис показал на южный берег пролива, только что оставшийся за кормой.

– Троя тут совсем рядом. Думал, вы знаете.

– А-а, ну да, – закивал Лонкар. – Конечно.

Моряк улыбнулся заговорщически:

– В некотором смысле мы ведь как бы, так сказать, подражатели… Или наследники. Последователи… Я коня имею в виду.

Они замолчали, наблюдая, как русские артиллеристы хлопочут у двух 101-миллиметровых орудий, установленных на ходовом мостике. Уже не опасаясь нескромных взглядов, они убирали щиты, скрывавшие орудия; Берзин, переходя от одного к другому, распоряжался. Помимо штатной прислуги, добавили еще нескольких испанских матросов в качестве дополнительной рабочей силы.

Урсаис с любопытством оглядывал пассажира.

– А правда, что это вам пришла идея так использовать этот корабль? – спросил он.

– Да нет, идея эта старинная. – Лонкар показал на берег. – Я всего лишь применил ее к нашим обстоятельствам.

Урсаис затянулся сигаретой и выпустил дым, тотчас унесенный ветром.

– Полагаете, нападут на нас?

– Это возможно и даже более чем вероятно. Тем паче что мы сделали для этого все, что было в наших силах.

– Раза два случалось мне проходить впритирочку к фашистским крейсерам, – сказал внимательно слушавший его моряк. – Впечатления были сильные, но удавалось ускользнуть без последствий. Так что в бою мне бывать не пришлось, ни на суше, ни на море.

– Мне тоже.

– Все будет хорошо… Дон Хинес Саэс – отличный, очень опытный моряк. Дело свое знает бесподобно.

– Вы знавали его раньше?

– Да, мы давным-давно знакомы. Я ходил третьим помощником на «Урано». Это он настоял, чтобы меня и еще пятерых из команды перевели сюда.

– И вы, судя по всему, не в претензии, – заметил Лонкар.

– Нисколько, – улыбнулся Урсаис. – Мне так интересно своими глазами увидеть, что произойдет, как покажут себя люди, как я себя поведу в этих обстоятельствах… Это ведь настоящее приключение… – Он выбросил за борт окурок и снова оперся об ограждение. – А вы нет?

– Да я не из любопытства тут появился, как сообщил вчера… Просто выполняю приказ.

– Однако же и вам интересно будет взглянуть, сработает ли ваша уловка.

– Надеюсь, сработает.

Помощник снова принялся наблюдать за работой советских артиллеристов.

– Эти товарисчи дело свое знают. – Он показал подбородком на Берзина. – И командир вышколил их на славу.

– А как вам второй?

– Егоренко? – Урсаис заглянул внутрь рубки и понизил голос, хотя рядом никого не было. – Насколько я понял, он в звании капитан-лейтенанта советского ВМФ. Ухо с ним держите востро: человек непростой… Формально он тут советником, благо хорошо знает эти воды, однако черта с два дон Хинес станет слушать чьи-то советы… И на место поставит моментально.

– Когда мы войдем в зону?

Урсаис взглянул на юго-восток, где на горизонте уже собирались тучи.

– К утру, я полагаю. Капитан хотел бы, чтобы к этому времени уже рассвело, и русские с ним согласились. Однако барометр падает.

– Ветер?

– Ветер-то ладно… Ливень для нас хуже.

– Если попадут торпедой, судно выдержит?

Урсаис неопределенно пожал плечами:

– Смотря по тому, куда попадут… Пять отсеков трюма усилены стальными балками на массивных деревянных упорах… То есть это не только создает видимость тяжелого груза, но и укрепляет борта и днище. Так что, даже если нас накроет торпеда, мы останемся на плаву – по крайней мере столько, чтобы преподнести им гостинчик в ответ.

– Наши испанцы-то знают, что нас ждет?

– Капитан сообщил. Одним это понравилось, другим не очень…

– Насколько я понимаю, не все они добровольцы.

Урсаис скривил губы:

– Верно… Не все. Когда комплектовали экипаж, русские особо не миндальничали – ну, вы же знаете, что это за народ. Однако посулили недурную компенсацию.

Дверь рубки открылась, появился капитан с биноклем в руках, мельком глянул на Лонкара и своего помощника и стал смотреть на исчезающий вдали берег. Потом, не произнеся ни слова, удалился.

– Каков он? – поинтересовался Лонкар.

– Тридцать три года в море, можете себе представить… – с восхищением ответил Урсаис. – Начинал на парусниках еще до моего рождения – и этим все сказано. Маленький, молчаливый, сухой – ну, вы его видели – и сущий кремень…

– Разбирается в политике?

Урсаис сделал неопределенный жест:

– Ну он же моряк, понимаете? Служит на флоте, как и все мы, и, знаете, там дела обстоят не совсем так, как на берегу. Однако он верит в Республику и совершил уже несколько очень опасных рейсов из России и Мексики, доставляя оружие и снаряжение. Фашистский мятеж застал его в Мелилье, однако он ухитрился вывести оттуда свое судно и доставить его в Картахену… – Урсаис покивал. – Настоящий, беспримесный морской волк.

Он убрал локти с леера и показал внутрь рубки:

– Я должен идти. Недавнее появление дона Хинеса имело целью сообщить мне, что хватит языком чесать.

Лонкар улыбнулся:

– Да, похоже, он скуп на слова.

– Скуп? Да большего скряги свет не видывал! Помню, три месяца назад я стоял на вахте, когда на траверзе острова Уэсан налетел дичайший шторм, и тут поднимается в рубку капитан в пижаме и час сорок стоит в углу, рта не раскрывая, а потом уходит в свою каюту. Он вроде бы и доверяет тебе, но глаз не спускает.

– Нет ничего плохого в том, чтобы человек словами или молчанием обнаружил свой нрав.

– Именно так он и считает.

Когда они спустились в рубку, Лонкара снова ошеломило обилие замысловатых приборов и инструментов, о назначении которых он мог только гадать или догадываться, – нактоуз, машинный телеграф, морской компас и прочее. У штурвала стоял испанец-рулевой, а рядом старший помощник Егоренко и капитан Саэс: тот по-прежнему держал в руках бинокль и, время от времени поднося его к глазам, всматривался в морскую гладь, расстилавшуюся перед носом «Кронштадта».

Урсаис взглянул на часы, укрепленные рядом с барометром:

– Возьмем меридиан, дон Хинес?

– Не надо, – ответил тот. – Наше место точно определено: шесть миль к северо-западу от островов Караер. Будьте добры занести в вахтенный журнал время и место.

Лонкар поместился между капитаном и старпомом, глядя через окна рубки на носовой мостик. Чем дальше заходили они в Эгейское море, тем сильнее становилась качка, а в замкнутом пространстве рубки она ощущалась мучительней, чем снаружи. Лонкар заставил себя смотреть наружу, чтобы видеть неподвижные ориентиры. На носу и на корме артиллеристы продолжали ставить и убирать маскировочные щиты, закрывающие орудия, отрабатывая наведение и прицеливание с обоих бортов судна.

– Действуют вроде бы умело, – заметил он.

– Не «вроде», а так оно и есть, – сказал Егоренко. – Отобраны из лучших пушкарей советского флота.

«Р» он произносил раскатисто и перед каждой гласной вставлял «и», но по-испански говорил свободно и правильно. Слова его звучали с оттенком горделивого высокомерия.

– Долг свой выполнят, – добавил он.

После этого он сказал капитану нечто такое, чего Лонкар не понял вовсе, – что-то насчет того, что хорошо бы отклониться от курса, чтобы не попасть на пятиметровую отмель рядом с ними.

– На этом румбе нет необходимости, – ответил тот.

– Капитан, здесь течение сильное – восток-северо-восток, четыре узла.

– Знаю, – последовал сухой ответ.

Лонкар взглянул на рулевого, который хранил молчание, крепко держа рукояти штурвала и не сводя глаз со стрелки компаса. И улыбался, слушая этот диалог. Судя по всему, рулевой не питал добрых чувств к русскому, и Лонкар подумал, что это один из тех моряков, которых отправили на «Кронштадт», не спрашивая их согласия.

Урсаис обернулся:

– Заступаю на вахту, дон Хинес. Прошу разрешения.

Капитан кивнул, не трогаясь с места. Егоренко потянулся, разминая руки.

– Вахту сдал, – сказал он. – Прошу разрешения выйти.

Капитан снова кивнул, и старпом покинул рубку, чтобы занести в судовой журнал все, что произошло за последние четыре часа. Когда он скрылся из виду, второй помощник позволил себе насмешливую улыбку:

– Сдается мне, наш русский друг утерся…

– Что там вам сдается, держите при себе, – оборвал его капитан.

Помощник перестал улыбаться:

– Есть, дон Хинес.

– Курс два-пять-ноль. Держать, пока не оставим Караер Адалари во франшизе[83].

– Курс два-пять-ноль, – отрепетовал Урсаис, глянув на рулевого, который тотчас вслух повторил команду.

Лонкар смотрел туда, где впереди, в нескольких милях от носа «Кронштадта», клубились над морем тучи.

– Погода меняется?

Капитан снова вскинул бинокль, вглядываясь в судно, шедшее чуть поодаль, и не отводил его до тех пор, пока не убедился, что их курсы не пересекутся.

– Еще до вечера пойдет дождь, – ответил он.

– А это для нас хорошо или плохо?

Капитан продолжал бесстрастно созерцать море:

– Там видно будет.

И с этими словами взглянул на часы, вмонтированные в переборку. Потом сверился со своими карманными и обернулся ко второму помощнику:

– Сбавить скорость вдвое.

– Есть сбавить! Девять узлов.

– Так держать.

И наконец серые равнодушные глаза остановились на Лонкаре.

– Хочу облегчить фашистам задачу, – сказал капитан спокойно. – Чтобы поутру, когда рассветет, они ясно увидели нас, а наши артиллеристы – их.

На острове по-прежнему слегка моросил дождь, стояло безветрие, и облака висели так низко, что почти касались ближних холмов. От берега и до затянутого дымкой горизонта море казалось неподвижной полоской ртути, будто издырявленной брызгами.

– Корабль готов к бою и походу, капетанье.

– Отлично. Скоро снимемся со швартовов.

Набросив на фуражку капюшон провощенного плаща, блестящего от дождя, Хордан вернулся в свой домик. И, открыв дверь, увидел Лену Кательос – она сидела на топчане, набросив на плечи одеяло. И держала в руках несколько фотографий, оставленных Хорданом на столе.

– Что ты делаешь?

– Ничего. Смотрю.

Хордан подошел вплотную и вытащил снимки из ее руки. Их было штук шесть.

– Ты не должна была…

– Почему? Это военная тайна?

– Вроде того.

– Да что там может быть тайного? Сняты твои люди. А на одном есть и ты.

Да, Хордан стоял на переднем плане, не глядя в объектив, за ним его экипаж, а на заднем плане «Волчица». Снимал Бобби Бомонт, и это был один из тех немногих снимков, которые Хордан не вручил в Афинах Навиа-Осорио, поскольку тот не выказал к нему интереса. Сейчас он спрятал фотографии в конверт и положил на стол, убедившись, что среди бумаг нет ничего такого, что не предназначалось для глаз Лены. И все равно проклинал свою небрежность.

– Ты должна уйти.

– Вы уже выходите в море?

– Лена, ты должна уйти.

Он достал из вещевого мешка кобуру с револьвером и сунул ее в карман дождевика, с которого на пол и на башмаки уже натекла вода. Потом огляделся. Забирать отсюда больше было нечего. И обернулся к женщине:

– Идем.

Она не шевельнулась. Осталась сидеть с каменным лицом, глядя на оттопыренный карман его плаща.

– Возвращение не гарантировано.

– На этом свете ничего не гарантировано, однако я вернусь.

– День сегодня такой скверный… Свет такой тусклый, дождь льет…

– Так уж бывало раньше.

Она задумалась на миг:

– Когда-то очень давно я прочла… «Дождь лил на берега Трои, когда корабли отправлялись в плаванье…»[84]

Снова наступило молчание. Хордан заметил, что улыбка у нее на губах такая же безжизненно-тусклая, как и глаза, не отражавшие ни света, ни тьмы.

– Люди, которые уходят навсегда… Которые предают, умирают или возвращаются домой.

– У меня нет дома, – сердито ответил Хордан.

– У тебя есть жена и сын.

– У меня нет дома, – повторил он и показал туда, где за дверью были берег и катер. – Все, что есть, – вон там.

– Будьте вы все прокляты.

– Твой муж…

– Ох, ради бога…

Она обожгла его взглядом. В наступившей тишине слышался только негромкий стук дождя по крыше. Лена отвела глаза.

– Будь они прокляты, – настойчиво повторила она.

Светловолосый великан слушал ее в туповатой растерянности и не понимал. Лена дала одеялу соскользнуть с плеч и поднялась.

– Когда мы сидели здесь, – она показала на топчан, – я спросила, любил ли ты когда-нибудь. И твой ответ не понравился мне.

– Не помню, что я тебе ответил.

– И это мне тоже не нравится.

Она пренебрежительно огляделась по сторонам, нахмурилась, словно прощаясь навсегда с этим местом. Потом сделала нечто странное – подняла руку и с нежданной нежностью коснулась его лица, погладила Хордана по щеке и подбородку.

– Представить себе не могла, что буду жалеть о том, что узнала тебя, – сказала она с холодноватой искренностью.

Потом подошла к столу, с полнейшим спокойствием открыла конверт с фотографиями и вытащила оттуда одну. Поглядела на нее и спрятала в карман, а Хордан не возразил.

– Будь проклят и ты, капитан Михалис.

«Волчица», сорвавшись с привязи швартовов, на малом ходу отошла от причала и двинулась к южной оконечности бухты. Небо, заволоченное низко нависшими, грязно-серыми тучами, по-прежнему сеялось дождем, отчего картина делалась еще печальней. Хордан в дождевике, роняя капли с козырька фуражки, стоял на мостике и следил за тем, как выполняется маневр. Команда, свернув причальные канаты в бухты, скрылась с палубы. Рядом остался лишь Иоаннис Элеонас, нахлобучивший капюшон плаща.

– Глядите, капетанье.

Он показывал куда-то направо, и Хордан взглянул туда же. И в сотне метров увидел Лену. Она шла по берегу, словно боялась потерять катер из виду и пыталась отсрочить последнюю минуту. Моросящий дождь, спокойное море у берега, скопление туч придавали ее одинокой фигуре какую-то трогательную беспомощность, вызвавшую в душе Хордана странную смесь смятения, печали, нежности и раскаяния.

«Быть может, я ее люблю? – вдруг подумал он. – Хотя теперь это уже не имеет значения».

Бросив последний взгляд, Хордан увидел, как она остановилась у берегового уреза. Вдруг перехватило дыхание, будто влажным туманом окутало гортань и сердце: одной рукой он оперся о влажную сталь поручня, а другой отер капли, вымочившие ему бороду.

– Средний ход, штурман… Выходим из бухты.

Грек откинул колпачок переговорной трубы, громче взревели двигатели, и катер устремился в открытое море, меж тем как неподвижная фигура Лены Кательос под дождем стала удаляться, исчезать в серой дымке.