В погожий октябрьский день 1951 года капитан торгового флота Мигель Хордан Кириазис пришвартовал свое судно в греческом порту Пирей. «Альмансора» водоизмещением 4700 тонн, ходившая под испанским флагом и принадлежавшая судовладелице Мингес-Пеллюс, пришла в Пирей с грузом марокканского фосфата и собиралась доставить в Валенсию цемент. И после того как отошли буксиры и были приняты швартовы, капитан, убедившись, что на борту все в порядке, сошел на берег для обычных формальностей с портовыми чиновниками и грузополучателем.

Хордан, которому шел теперь сорок девятый год, мало изменился: был по-прежнему высок и крепок, хотя волосы на висках слегка поредели, в бороде заметна стала седина, а в углах светлых глаз появились сеточки мелких морщин. Шрам, с каждым годом становившийся все незаметней, пересекал лоб слева, под козырьком. Форменная одежда облегчала томительно-cкучные бюрократические процедуры, и потому Хордан облачился в темно-синюю тужурку с двумя рядами бронзовых позолоченных пуговиц, с якорем и пятью нашивками на рукавах.

Погода была прекрасная, близился вечер, и капитану «Альмансоры» после двухнедельного плаванья приятно было ступать по твердой земле, а потому, покончив с оформлением документов, он решил пройтись по улице Калимасту в поисках кафе, где можно было бы посидеть полчаса, листая газеты и разглядывая прохожих и машины. В Пирее он не был уже четырнадцать лет и оценил перемены: порт разросся, а примыкающие к нему кварталы оживились благодаря обилию современных ресторанов и магазинов. На углу скучали в ожидании клиентов проститутки. А за решетчатой оградой среди портальных кранов и пакгаузов виднелись трубы, мостики и флаги на мачтах кораблей, пришвартованных у причальной стенки.

Подняв глаза, Хордан заметил вывеску на балконе второго этажа: «Иоаннис Элеонас. Шипчандлер». Здание было трехэтажное: внизу помещался магазин, в витрине которого красовалось множество разнообразных товаров, имеющих отношение к морю и флоту.

Хордан в изумлении застыл на месте, когда перед ним сгустилась эта нежданная тень минувшего. Не сразу опомнившись, он приблизился к подъезду и сбоку от открытой двери увидел металлическую табличку, повторявшую текст вывески на балконе. Осветившееся широкой улыбкой лицо Хордана вмиг помолодело. Потом он снял фуражку и вошел в подъезд.

Вестибюль с развешенными по стенам фотографиями кораблей… девушка перед пишущей машинкой за стойкой… матовая стеклянная дверь в глубине коридора… широкое окно кабинета с видом на порт… А за письменным столом, заваленным бумагами и папками, раскрыл рот от изумления потолстевший и уже совсем седой бывший контрабандист.

– День добрый, штурман.

– О боже! Вы ли это, капетанье Михалис?

И вскочил со стула так порывисто, что едва его не опрокинул. Оба на миг замерли, словно в растерянности, потом протянули было друг другу руки, но тут же крепко обнялись.

– По каким делам в Греции, капитан? – Элеонас, ласково похлопывая Хордана по руке, показал глазами на золотые нашивки. – Вижу, вы им и остаетесь.

– Торгового флота, штурман, – улыбнулся Хордан. – Торгового.

Элеонас удивленно затряс головой:

– А с военной службой покончено?

– Демобилизовался сразу после войны.

– Уверен, прежде чем отпустить, вас наградили. Вручили «Морской крест» или что-то в этом роде.

– Чего-то на грудь повесили…

Грек торжественно показал на стену, где в рамочке висели орден и указ. А рядом фотография, с которой на фоне моря улыбались, стоя на палубе каика, несколько вооруженных парней в полевой форме. Среди них был и Элеонас.

– Ваша война окончилась, моя началась.

Они стояли молча, глядя друг на друга, а потом, повинуясь порыву Элеонаса, который снова хлопнул Хордана по плечам, еще раз крепко обнялись. Грек, по-настоящему растроганный, смотрел на него внимательно и ласково, будто сравнивая стоявшего перед ним человека с тем, кого оставил когда-то в Пирее.

– Надо бы отметить встречу… – сказал он, кивнув на вделанный в стену бар. – Виски, коньяк, джин?

– Коньяк. Вон тот. – Хордан показал на бутылку «Метаксы».

– У меня имеется и кое-что получше, – возразил Элеонас едва ли не с обидой. – Я, слава богу, не бедствую.

Хордан рассмеялся:

– Не сомневаюсь, штурман. Но это – в память о былом.

Элеонас, наконец смирившись, кивнул. Прошел к бару и вернулся с двумя бокалами коньяка. Тем временем Хордан рассматривал стоявшую на письменном столе фотографию, где были запечатлены сам хозяин, тучная женщина, державшая его за руку, и пятеро мальчиков, похожих на него – улыбчивых, коренастых, крепких, с темными кудрявыми волосами.

– Мои детеныши… Старший, Ставрос, служит на торговом флоте, как и вы. Сейчас на одном из танкеров Ниархоса, возит нефть с Персидского залива. – Не выпуская бокала, он наставил палец на Хордана. – А у вас, помнится, тоже был сын? Сколько ему сейчас?

– Двадцать шесть.

– Женат? Внуками одарил?

– Ни то ни другое.

– Наверно, по вашим стопам пошел?

– Вовсе нет. Он инженер.

– Ах вот как?.. А вы-то в браке? Супруга ваша жива?

– Да.

Тихо звякнув бокалами, они чокнулись и выпили. Хордан, за четырнадцать лет забывший резковатый, крепкий, терпкий вкус этого коньяка, перекатывал его во рту, воскрешая в памяти и испытывая приправленное легкой печалью удовольствие. Элеонас показал на фотографию на стене, привлекшую внимание гостя:

– Когда немцы оккупировали Грецию, я уехал в Александрию и завербовался в «Левантийскую флотилию»… Три года ходили на шхунах и каиках между островами, доставлял английских и наших «коммандос» для боевых действий и саботажа.

Он сделал еще глоток. Улыбка его вдруг сделалась рассеянной и отстраненной.

– И еще несколько раз побывал у сатаны на именинах… Воевал на Левите и Санторини, а потом на Делосе… и эвакуировался оттуда.

Он сделал горделивую паузу и кивнул на свою награду в рамке на стене:

– Меня тоже, как видите, не обделили…

Они снова замолчали, глядя друг на друга с задумчивыми улыбками.

– Но никогда в жизни не видел больше такого, – вдруг сказал Элеонас, – что было на рассвете в проливе Кафирефс.

От этого слова в памяти Хордана воскресло все это: затянутое серыми тучами небо, очень медленно удаляющийся и наконец исчезающий из виду «Кронштадт», три человека, жмущиеся на зыбком плотике, зияющая рана на голове у рулевого Тео Катракиса: кожа вместе с волосами стесана, черепная коробка обнажена, и от качки лицо заливается кровью; его стоны становились все тише, и наконец, обнаружив, что он умер, его столкнули в море. Потом они долго плыли, дрожали от стужи, чувствовали, как немеют руки и ноги от переохлаждения, как ест глаза разлитое по воде горючее, покрывавшее лица сплошной маской. Хордан, оглушенный ранением в лоб, не в силах сопротивляться одолевавшей его дурноте, давно перестал бы цепляться за плотик, если бы крепкая рука Элеонаса не удерживала его, не давая соскользнуть в воду. А когда изнемог и штурман и оба уже готовы были принять смерть в пучине, они вдруг услышали гул двигателей, оклики, крики моряков, которые, увидев, что уцепиться за спасательный круг они не в силах, подняли их на борт сетью, спущенной с палубы британского эсминца «Борей»…

Элеонас допил коньяк. Поставил пустой бокал на стол.

– Я ничего не знал о вас с той минуты, как мы сошли на берег и нас разлучили. Сколько вас продержали под арестом?

– Недолго, недели две. Доказательств против меня у них не было, да и желания раздувать это дело тоже… Местные власти вообще по мере сил ни во что старались не встревать.

Грек пожал плечами, вскинул руки в знак покорности судьбе:

– Я просидел немного дольше, но в конце концов все утряслось.

Он снял бандероль с коробки «Монтекристо», собираясь предложить Хордану сигару, но тот покачал головой.

– А «Кронштадт» все же ушел от нас, – сказал Элеонас, сунув сигару в рот. – Не сказать, чтоб целехоньким, но все же до тихой пристани добрался. Убитые на борту, нос полузатоплен, здоровенная пробоина в корпусе…

– Мы сделали все, что могли.

– И даже больше того.

Хордан тоже опорожнил бокал и поставил его рядом.

– Штурман… Все не было случая поблагодарить вас за то, что помогли мне тогда…

Бывший контрабандист просиял широкой белозубой улыбкой:

– Приятно, что вы все еще называете меня штурманом.

– Без вас я бы не выжил.

– Уж простите, но вы глупости говорите. – Элеонас поднес к сигаре огонек красивой золотой зажигалки. – Вы были, да и остались крепким сильным мужчиной… Выбрались бы и без меня.

– Сомневаюсь. – Хордан немного помолчал. – Об остальных так ничего и не известно?

– Ничего. Ни следа. Всех поглотило море, как и нашу «Волчицу».

Грек, внезапно став серьезным, пососал сигару. И взглянул на Хордана сквозь облачка дыма:

– Знаете… Я потом видел храбрецов и вообще всякого навидался, но ничего подобного больше не встречал. Когда вспоминаю наших моряков, думаю, что они, быть может, были не из тех, кого называют приличными людьми…

– Да уж, – улыбнулся Хордан. – Что нет, то нет.

– О том и речь. Но невозможно же не испытывать глубокого уважения к тем, кто способен оказался дважды… – подкрепляя свои слова, он выставил два пальца. – Дважды пройти эти полторы мили.

– Самые длинные на свете.

– Самые долгие в нашей жизни.

– Горсточка братьев, как сказал бы Бобби Бомонт.

– Да, вот именно… В тот день мы стали друг другу почти братьями.

Элеонас взял бутылку, снова налил себе и гостю, протянул ему бокал. Они взглянули друг другу в глаза.

– За тех, кто был с нами, штурман, – сказал Хордан.

– За них за всех, капетанье.

Элеонас настоял на том, что проводит Хордана до порта. Взял шляпу и все еще с сигарой в зубах вышел на улицу. Он твердил, что они непременно должны отужинать сегодня же вечером.

– Не могу, штурман… Мне надо быть на борту – разгрузка начнется.

– Хочу сводить вас в «Платанос»: мой любимый ресторан здесь, в Афинах.

– В следующий раз.

– Точно?

– Как из пушки.

Еще раз пожав друг другу руки, они простились у ворот. Элеонас с нарочитой медлительностью попыхтел сигарой. Выпустил дым и задумчиво полузакрыл глаза. Лицо его стало серьезно.

– Вы не спросили о них.

Хордан придержал шаг:

– О ком?

– Прекрасно знаете о ком. – Грек выпустил еще одно облачко. – О владельцах Гинайки.

Теперь они смотрели друг на друга пристально. Хордан помедлил с ответом:

– Есть новости?

– Кое-какие… – кивнул Элеонас. – А у вас?

– У меня никаких.

– И вы ничего не слышали о бароне? – удивился Элеонас.

– О чем именно?

– Ну вы же знаете, как тут, на наших островах, распространяются слухи… Обсуждаются на все лады, передаются из уст в уста, будто их переносят рыбы или чайки…

– И?

– Барон Кательос скончался вскоре после того, как мы ушли с острова.

– Вот как? Не знал… – с неподдельным удивлением сказал Хордан.

– Да, вот так. Толкуют, будто он сидел у себя в библиотеке, чистил охотничье ружье, а оно возьми да и выстрели… Несчастный случай. Представляете?

Это слово Элеонас произнес со скептическим видом: повел плечами, словно сбрасывая с себя всю ответственность за эту версию.

– Хотя, – добавил он, – не очень-то просто случайно попасть себе в голову из ружья со стволами метровой длины.

Хордан прикинул и пришел к выводу: не то что непросто, а невозможно.

– Кто его знает, штурман, – сказал он наконец.

– Конечно… Кто его знает.

Они помолчали; меж тем за спиной у них воздух полнился автомобильными гудками, рычанием моторов, бензиновыми выхлопами. Казалось, Элеонас терпеливо ждет вопроса, который Хордан наконец задал:

– А с ней что?

– Вы и про нее ничего не знаете?

– Откуда же мне знать?

Грек посмотрел на почти докуренную сигару. Потом бросил ее на тротуар и еще мгновение наблюдал, как она дымится.

– После смерти барона вдова уехала с острова. – Он наконец поднял глаза. – Поселилась на Сиросе, у них там старый дом на берегу. Пожила сколько-то времени, чуть больше года, а потом села на пароход и исчезла… Больше о ней ни слуху ни духу. Жизнь поглотила ее бесследно, вроде как других глотает морская пучина. Вот и вся история.

Он снова глянул на тротуар себе под ноги и носком башмака наступил на окурок.

– Дом разрушили, когда немцы оккупировали Сирос. Авиабомба, сброшенная союзниками, разнесла его в клочья.

– А особняк на острове?

– Его купила ассоциация греческих судовладельцев: кажется, среди них есть и Онассис. Кто-то мне говорил, будто хотят превратить остров в туристический центр. Выстроить отель и все такое.

Элеонас, сунув руки в карманы, смотрел через решетку на освещенные послеполуденным солнцем корабли у причала, на портальные краны, похожие на исполинских длинноногих насекомых.

– Хорошо помню эту даму, – меланхолично проговорил он. – И эту красивую моторку ее тоже. После войны видел очень похожую на Ираклии: гнила на берегу и была в весьма плачевном состоянии. Может, ту же самую.

Он тяжело вздохнул. И улыбнулся со средиземноморским фатализмом.

– Все проходит, так ведь? – добавил он. – И мы с вами уйдем в свой час. Оба.

– Старимся.

– Разумеется… Но все же приятно думать, что были мы молоды и опасны.

Элеонас застыл на миг, засмотревшись на нынешний пейзаж и на былые приключения. Потом, словно очнувшись, тряхнул головой:

– Обещайте, что, как только снова бросите здесь якорь, зайдете ко мне. Выпьем «Метаксы».

– Не сомневайтесь, – кивнул Хордан.

– Честное слово?

– Честней не бывает. Удачи вам, штурман.

– Κάλι Ταλάσα. Хорошего вам моря. Семь футов под килем, капетанье Михалис.

Хордан, вернувшись на причал, как всегда, немного поглядел на свое судно – «Альмансора», красивый пароход, восемь лет назад сошел со стапелей Эль-Ферроля, – а затем поднялся по сходням на борт. По причинам, разбираться в которых он не хотел, сегодня ему было особенно приятно чувствовать под ногами легкое подрагиванье палубы, слышать гул вентиляторов, вдыхать знакомый запах разогретого металла и краски, присущий всем кораблям на свете. На суше пахнет иначе. И хорошо, что это так.

По пути в свою каюту он ответил на вопрос старшего помощника и подписал разрешение выгружать фосфат из трюмов. Потом, оставшись один, бросил фуражку на койку, снял тужурку и бережно повесил ее в шкаф. Один из двух иллюминаторов – тот, что смотрел на море и на закат, – был открыт. Снаружи доносились голоса и стук молотков: матросы скребли и красили корпус судна.

У меня есть корабль, подумал он. Мой корабль. Этого достаточно и большего не требуется.

Солнце было уже низко. В круглый иллюминатор проникал горизонтальный луч, играя на лице и руках Хордана, золотя светло-русую бороду, заставляя щурить голубые глаза, отблескивая на серебре запонок, которые он снял, чтобы засучить рукава сорочки.

Ένι πόντο ολέτο, снова прочел он на одном из маленьких серебряных дисков, прежде чем убрать их в ящик.

«Пропал в море».

Говорите мне о любви, вспомнилось ему. Говорите мне снова и снова.