И Сальвадор Лонкар, и Пепе Ордовас в этот день оказались не на высоте: играли спустя рукава и две партии, к обоюдному облегчению, свели вничью. Головы у них были заняты другим, и даже две девицы, присланные радушной мадам Азийаде, – одна оказалась юной армянкой – интереса к себе не пробудили. Так что обе после долгого и скучного ожидания отчалили и взяли курс на других посетителей кабаре. Как рассеянно выразился Ордовас, когда партнер в последней партии съел у него второго коня, «не в коня сегодня корм».

От кальянов со щепоткой гашиша оба не отказались. Раскинувшись на диванах, республиканец и франкист смотрели друг на друга сквозь облачка дыма, который, пройдя благополучно и отрадно через легкие, голубел теперь в воздухе между ними. Первым открыл огонь Ордовас. В пятый раз попыхтев кальяном, он, не спуская глаз с Лонкара, сунул руку во внутренний карман, выудил оттуда пухлый конверт и положил его рядом с шахматной доской:

– Давши слово – держись…

При этих словах он скривил губы в своей лисьей улыбочке. Лонкар, ослабив брючный ремень, помассировал объемистый живот: сестры Калафель в полдень побаловали его изысканным тушеным козленком. Он смотрел на конверт, не прикасаясь к нему. Следовало соблюдать все тонкости протокола и добросовестно исполнять свою роль. Ибо глупость среди недостатков его партнера не значилась. Он снова пососал мундштук кальяна, не спуская глаз с конверта и не произнося ни слова. Реплику подал партнер:

– Здесь первая половина суммы – пятьсот красивых купюр из Банка Англии и Ирландии, здоровенных, как простыни… – Ордовас удовлетворенно помолчал. – Немало, согласись… И поверь, уломать начальство было непросто.

Лонкар счел нужным изобразить недоверие, а не играть в поддавки:

– Полагаю, банкноты подлинные?

Собеседник прижал к сердцу мундштук наргиле:

– Обидные ваши слова, сударь… Думаешь, я способен подложить тебе такую свинью?

– Ты нет, а с твоего фашистского начальства станется.

– Не беспокойся: им выгодно, чтобы ты остался доволен. Мы все верим, что это основа плодотворного сотрудничества… Теснее ряды и так далее.

Лонкар, все еще не прикасаясь к конверту, продолжал его рассматривать. Все должно происходить в своем ритме, думал он. На все есть манера. Если слишком резко дернешь удочку, крупная рыба может оборвать леску. И, помедлив немного, выпустил облачко дыма.

– Запиши, Пепе.

Ордовас отложил кальян и вытащил блокнотик и вечное перо «ватерман».

– Пли! – сказал он, отвинчивая колпачок.

– «Кронштадт», водоизмещение семь тысяч тонн.

– Русский?

– Да… Подробности найдешь в морских регистрах, потому что раньше это было испанское судно «Монте-Ампаро». Через несколько дней выйдет из Одессы курсом на Босфор.

Франкист, высунув от усердия кончик языка, строчил в блокноте.

– Маршрут известен?

– Обычный. Пройдет по проливу между Тиносом и Миконосом. Потом планируется якорная стоянка у острова Милос, где его закамуфлируют и сменят название и флаг.

– И чей же это будет флаг?

– По выходе советский, потом британский.

– А когда название станет английским?

– Вот чего не знаю, того не…

– Твою же мать, Сальвита… Не крути мне мозги!

– Говорю же – не знаю.

– Артиллерия на борту будет?

– У кого ее сейчас нет? Этому, вероятней всего, поставят два орудия небольшого калибра: одно на корму, другое на бак.

Глазки Ордоваса алчно заблестели.

– Теперь давай про характер груза.

– Груз – жирный кус. – Лонкар, опасаясь ошибиться, говорил очень обстоятельно. – Десять бомбардировщиков «Туполев». Запас горючего и масла. Боеприпасы, комплекты запасных частей. Сопровождают их тридцать пилотов плюс еще сколько-то сборщиков и техников.

Ордовас перестал писать. И открыл рот:

– Вот это да…

– Именно так.

– И все русские-распрорусские?

– Все. И команда тоже, хотя все в гражданском и с нансеновскими паспортами. Причал оцеплен НКВД, без специального пропуска близко не подойти. Грузчикам сказали, что судно идет на Дальний Восток.

Ордовас снова взялся за перо:

– Конечный пункт известен? Истинный, я имею в виду?

– Если будут допрашивать или перехватят в открытом море, скажут, что направляются в Мексику, в порт Веракрус. Однако разгрузиться они должны в Картахене. В документах груз зарегистрирован как сельскохозяйственная и промышленная техника. Помимо самолетов, в трюме десять тысяч чехословацких винтовок, пять миллионов патронов и сто пятьдесят германских минометов… Насколько я знаю.

– Ни хрена себе…

– Вот-вот.

Ордовас вздохнул:

– Что ж, ты свои фунты честно заработал.

– Я заработал больше, но мы об этом поговорим, когда зайдет речь о следующих рейсах.

На лисьем личике появилась плотоядная гримаса.

– Другие товарищи тоже поднимают якоря?

– Само собой.

Ордовас сделал пометку в блокноте.

– А скажи-ка, сопровождение будет?

– Как всегда – только до выхода из Черного моря… Дальше «Кронштадт» двинется на свой страх и риск, пока на траверзе Алжира не встретит республиканский конвой.

Франкист с довольным видом перечел свои записи и сделал вывод:

– Это очень хорошо.

– Еще бы не хорошо… Нам не за красивые глаза платят.

– А есть еще сведения о том, что планируется?

– Кое-что имеется, но всему свое время. Пересмотрим тарифы и вернемся к этому вопросу.

– Если с «Кронштадтом» все пройдет гладко, – Ордовас прижмурил глаз, – можешь на это рассчитывать.

– Гладкость – это уж ваша забота, она же и печаль.

Ордовас спрятал в карман блокнот и ручку.

– Все будет в лучшем виде.

Он хлопнул в ладоши и заказал явившемуся на зов Шиколате бутылку шампанского.

– Отметим, как Господь заповедал. А? Как смотришь?

– Смотрю одобрительно.

Лонкар перехватил быстрый колючий взгляд своего партнера и прочел в нем отблеск тревоги. Внезапную опаску. Свойство человека, которого инстинкт профессионала заставляет искать волосок в тарелке супа, поданной официантом.

– Мы разговариваем как джентльмены, Сальвадор, а не как те, кто мы на самом деле… Мы ведь с тобой заодно, а?

– Разумеется.

– Это исключение, которое подтверждает правило.

– Верно.

– Я уже спрашивал, но повторю. – Здесь Ордовас сделал краткую паузу. – Мы давным-давно знакомы… война идет уже десять месяцев… Почему ты решился только теперь?

– Я вступил в тот возраст, когда шпион – или кто мы с тобой? – начинает прежде всего спасать свою шкуру.

Франкист всматривался в него пристально, как в шахматную доску, где нежданно возникла мудреная комбинация.

– Не клеится, старина, – вынес он свой вердикт миг спустя.

Лонкар протянул руку, очень спокойно взял конверт, открыл его и заглянул внутрь. Там, сложенные вдвое, лежали банкноты с портретом короля Георга Пятого. Он снова закрыл конверт и опустил его во внутренний карман. Подумав при этом: «Бывали в моей жизни дела и похуже».

– Тогда скажу иначе, – ответил он. – Республика катится в задницу… Ты не думай – я остался человеком левых взглядов. Но того, что происходит сейчас, быть не должно. И мне вот уже где люди бессовестные, бездарные и преступные.

Ордовас издал сдавленный смешок:

– Ну, таких и у нас отсюда до Мадрида раком не переставить.

– И потому пришло время обеспечить себе жизнь, понимаешь? Погляди, что сейчас творится в Барселоне: коммунисты, троцкисты и анархисты убивают друг друга вместо того, чтобы всем скопом навалиться на вас, фашистов.

– Да вы за нас полработы сделаете, – с издевкой ответил франкист. – Нам меньше ваших расстреливать придется, когда все кончится.

– О том и речь. Кто б там ни победил, кого бы ни расколотили, не желаю возвращаться в страну, которую твои и мои превратили в лепешку дерьма собачьего. И придет Испания в норму еще не скоро.

– Если вообще придет когда-нибудь.

– И то верно…

– Но любовь к Испании…

Лонкар мотнул головой и долго посасывал мундштук.

– Пепе, кончай морали читать… – сказал он и выпустил клуб дыма. – Сейчас единственный способ любить Испанию – свалить из нее подальше.

Ордовас, признавая его правоту, кивнул. Официант внес бутылку «Боллинже» в ведерке со льдом и два бокала. И когда оба агента подняли их в безмолвном тосте, Лонкар подумал, что, если правдой прикрываешь ложь, лгать не так уж трудно.

Шомполом с наверченной на него тряпочкой Пантелис Кательос, удалив остатки масла, досуха протер оба ствола и присоединил их к прикладу. Ружье Пёрдэя, снова засияв чистотой, было готово к стрельбе, и барон поставил его на место – в шкаф на галерее, где хранилось оружие и патроны, рядом с «Сараскетой» 12-го калибра, пятизарядным револьвером «Гассер» – памятью о тех временах, когда он офицером воевал с турками, – и ящиком с парой изящных дуэльных пистолетов английского производства, принадлежавших еще его отцу.

После этого он сунул руки в карманы старого шерстяного кардигана и направился в выходящую в сад гостиную, обставленную стульями из итальянской вишни, где на потускневшем столике красного дерева лежали старые номера «Вог» и «Журналь де ла Фамм», по стенам висели картины со сценами охоты, стояли две витрины с русским фарфором знаменитого императорского завода – ныне эти изделия сделались редкостью, потому что большевики уничтожали коллекции и музеи планомерно и упорно, и барон отыскивал эти чашки и вазочки в антикварных магазинах всей Европы и преподносил жене, пока безразличие, с которым она их принимала, в конце концов не отбило у него к этому охоту.

– Такая же мертвечина, как Россия, которую я помню, – с бесстрастной холодной злобой сказала она в последний раз.

Кательос остановился посреди комнаты, глядя в открытую дверь на террасу. Лена сидела на плетеном стуле с раскрытой книгой в руках, но сейчас не читала, а смотрела на море, синевшее между стволами олив, олеандрами, кустами и цветами, истомленными зноем. Одета она была по обыкновению небрежно – в выцветшее домашнее платье из серого муслина. Босые ноги на табурете, длинная стройная шея открыта чуть не до самого затылка. Барон, не шевелясь, долго рассматривал жену, подобно тому как изучают сфинкса, пытаясь представить себе ситуации, вообразить или угадать которые под силу было ему одному, увидеть смутные образы, которые удивительным образом одновременно и поровну дарили наслаждение, томили тревогой, терзали страданием.

Когда-нибудь она угаснет, подумал он, и эта мысль, как ни странно, принесла утешение. Как угасаем все мы. Мои печали и ее горести, настигшие нас на этом острове, уйдут вместе или разойдутся в разные стороны и будут унесены темными водами этой Леты, ибо для тех, кто пьет их, все растворится, все исчезнет. Все потеряет значение, когда они придут к месту вечного забвения. Раздумывая над этим, он принялся представлять себе Лену по прошествии скольких-то лет – Лену состарившуюся, если ей суждено дожить до старости – тут он вспомнил о следах уколов на руках, – сморщенную, безмолвную, наконец расставшуюся со своими страстями и злобой. И, неподвижно стоя посреди комнаты, думал об этом со спокойным бесстрастием, наблюдал за своей женой, припоминал ситуации, слова, ощущения, угрызения совести – всю их совместную жизнь прежде и после того, как демоны судьбы с насмешливым хохотом вмешались в ход событий.

Переступив порог, он вышел наружу. Он двигался бесшумно, но Лена почувствовала его присутствие. Оторвала взгляд от моря и повернула голову к барону. Книга, лежавшая у нее коленях, оказалась романом Форда Мэдокса Форда «Солдат всегда солдат». Барон припомнил его начальные строки: «Много я слышал разных историй, но эта – самая печальная из всех»[76]. В отличие от него, не выносившего современных романистов, которых всех скопом считал шарлатанами, забивающими лживой чушью головы дам, Лена любила литературу такого сорта. У нее в спальне или здесь, на террасе, всегда лежали романы Генри Джеймса, Сомерсета Моэма, Стефана Цвейга и Джозефа Конрада, где на многих страницах со следами сигаретного пепла и пролитого кофе карандашом были отчеркнуты целые абзацы.

– Как спалось? – спросил барон.

– Спасибо, хорошо.

Этот учтиво-рутинный диалог повторялся каждое утро. Кательос показал на море, словно призывая его в свидетели:

– Ты вчера поздно вернулась. Я слышал шум мотора.

Это был не упрек, а объективный комментарий. Лена в ответ лишь кивнула:

– Да.

– Как было на Сиросе?

– Хорошо… Как и всегда.

Положив книгу на столик, она наклонилась достать сигарету. Прежде чем дотянулась до зажигалки, Кательос вынул из кармана коробок и чиркнул спичкой. Лена прикурила от поднесенного огонька.

– Спасибо.

– Ты была одна?

– Нет.

Повисло молчание, и барон, не зная, как его нарушить, в конце концов уселся в соседнее кресло. Лена вновь уставилась на море.

– И каков он был? – решился наконец Кательос.

– Кто?

– Сама знаешь.

– Ты меня уже спрашивал однажды.

– Помню. Но с тех пор ты, наверно, узнала его получше.

Лена минуту молча курила. И потом безразлично пожала плечами:

– Ты уже знаешь.

– Какой он? – настойчиво повторил барон.

Лена как будто на миг задумалась:

– Полагаю, хороший человек.

– Полагаешь?

– Безыскусный, молчаливый, мужественный… Воплощенный моряк.

– Из тех, кто не знает, кто такие Ницше и Фрейд и какому придурку до них вообще есть дело?

– Из тех самых. – Она улыбнулась без тени юмора. – Из тех, кого ты видишь на мачте, когда они укрощают мокрые паруса и криком отвечают на яростный рев шторма.

– Таких кораблей уже не осталось.

– Кораблей не осталось, а люди пока есть. И ураганы есть, и войны.

Они снова замолчали. Над синевой моря, заполнявшего собой все, кружили бело-серые чайки. Кательос проводил взглядом маневры тех, что парили близко к берегу.

– И что он думает?

Лена выпустила дым. В неподвижном воздухе его облачко долго плыло между супругами, постепенно истаивая.

– О чем?

– Об этом. – Рука его прочертила круг. – О нас.

Лена пренебрежительно прищелкнула языком.

– Едва ли он думает что-то особенное. Полагаю, в тебе он видит всего лишь эксцентричного рогоносца, а во мне – равнодушную шлюху. – Она помолчала, словно обдумывая сказанное. – В конце концов, он солдат, вернее заезжий моряк. Знает, что скоро снова уйдет в море, и поминай как звали. Ни ты, ни я жизнь его не изменят.

Язвительная реплика барона перебила ее:

– То есть он как бы сходил в припортовый бордель между двумя рейсами?

Лена, обернувшись к нему, ответила бесстрастно и спокойно:

– Нечто в этом роде.

– Не думаю, – настаивал на своем Кательос. – Я разговаривал с ним и заметил, как он на тебя смотрел.

– Видишь ли, в радиусе нескольких миль, кроме как на меня, смотреть не на кого.

– Что касается того, чтобы изменить жизнь, то ты изменила мою.

– Ради бога… – Она снова отвернулась к морю. – Прошу тебя.

Эти слова она произнесла, не вынимая сигареты, которая прыгала у нее во рту.

– И потом, это я позвала его.

Кательос вздохнул, мучаясь прежде всего оттого, что испытывает муки.

– Тебе непременно нужно причинить мне боль…

– Не преувеличивай свое значение. В данном случае ты вообще ни при чем. Я так захотела, и все на этом. – Наклонив голову, она как будто размышляла. – И еще захочу.

С этими словами неожиданно и резко выщелкнула непогашенный окурок в соседние кусты.

– И на этот раз ты наблюдать не будешь, – жестко прибавила она. – Сочувствую… Не сможешь даже дать волю воображению.

– На этот раз ошиблась ты. Прекрасно смогу.

Повисло молчание, теперь более продолжительное. Лена продолжала созерцать море и серые, бурые, размытые очертания островов в отдалении.

– О господи, Лена… Étes-vous tombèe amoureuse de cet homme?[77]

Кательос перешел на французский бессознательно. По-гречески это звучало бы немыслимо.

– Ne soyez pas ridicule[78], – ответила она.

– Мне кажется, ты никогда прежде…

Лена приподнялась на стуле и села по-турецки, поджав под себя длинные ноги с ярко-красными ногтями.

– Он уйдет, понимаешь? – сказала она. – Как только окончится его миссия – а это произойдет скоро, – он навсегда покинет этот остров. Уйдет из моей жизни и из твоей тоже… И все снова станет безмятежно привычно для тебя и безмятежно пусто для меня.

– Может быть, тебе следует тоже уйти? – рассудительно сказал Кательос. – Бросить этот остров и последовать за ним.

– Умоляю тебя, ни слова больше… Ты слишком умен для таких речей. Не переходи от смехотворности к идиотизму.

– Хорошо, будь по-твоему… Снимаю предложение последовать за ним, потому что черт его знает, куда он направится… Оставляю только предложение уйти отсюда. Сбежать.

– Сбежать? – удивилась она. – От чего же я должна убегать?

– От меня. Или от нас.

– Это я уже делаю.

Кательос почувствовал на себе ее взгляд. Жесткий и ледяной, он странно сочетался с тем, что, когда Лена заговорила вновь, голос ее дрожал.

– Рано или поздно все мы расплачиваемся. До, во время или после… Я думаю, что разочлась с долгами в первом случае.

– И теперь пришел мой черед, – принимая это как должное, произнес барон.

– Всему свое время. Теперь пришла пора держать ответ перед своими призраками.

Она вновь отвернулась к морю:

– Уйти, говоришь?

Наклонившись к столику, она взяла книгу и сделала вид, будто читает, однако барон знал, что это лишь притворство.

– Не говори глупости… – сказала она, перелистывая страницы. – Где еще я найду такое Саргассово море? Такое идеальное место для застоя и распада таких жизней, как наша?

Хордану снилась Лена Кательос, и в этом странном сне они, взявшись за руки, бродили по темному и пустынному городу. Проснувшись, он увидел Бомонта, который стоял рядом и осторожно трогал его за плечо:

– Срочное сообщение, сэр.

Хордан заворочался на своей брезентовой раскладушке, пытаясь вернуться к яви. Луч солнца через окно ударил в лицо, и миг спустя Хордан забыл о том, что ему снилось. У него пересохло во рту, а обнаженный торс был покрыт потом. Он протянул руку к зарядному ящику, служившему ночным столиком, и взглянул на часы: четверть девятого утра. После того как они потопили судно в десяти милях к северу от Миконоса и пришвартовались, капитан спал всего полтора часа.

– Я отправил рапорт об операции, – сказал радист. – А в ответ получил вот это. – Он протянул листок бумаги. – Длинно и вроде бы важно.

Хордан, все еще одурманенный сном, с медлительным усилием приподнялся и сел на койке. И показал на кувшин с водой, стоявший на полу возле койки:

– Дайте, пожалуйста…

Англичанин подал ему кувшин, и Хордан с жадностью стал пить. У него сильно болела голова.

– Сделайте еще одно доброе дело… – Он показал на свой рабочий стол. – Там где-то лежит аспирин.

Бомонт протянул стеклянную трубочку, Хордан вытряс на ладонь две таблетки и проглотил их, запив крупным глотком.

– Код обычный, – сказал радист. – В первой части нас поздравляют с успешной ночной работой: хвалят, льстят, кадят и курят фимиам. Небесам видны лавры на нашем челе и лепестки роз под нашей стопой.

– Покороче, Бомонт…

– Вы же знаете – я отзываюсь на имя Бобби.

Хордан сердито глянул на него. Он был не в духе и очень хотел спать.

– Короче!

– Что ж, повинуюсь, мой господин… То есть достославный повелитель. Иными словами…

– Хватит, я сказал. Прекратить пустозвонство!

– Ладно. Поскольку остальное зашифровано кодом «Оскар», я не знаю, о чем там речь… А тот, кто может узнать, сковал мои уста.

Хордан рассеянно кивнул, надевая рубашку. Код «Оскар» был известен ему одному. Им – три группы двузначных цифр для каждой буквы – шифровались самые важные и секретные депеши.

– Я сейчас этим займусь.

За стеклами очков помаргивали красные, помутневшие от усталости глаза радиста. Хордан немного смягчился:

– Идите отдыхать. Вы тридцать часов не спали.

Бомонт замялся:

– Как же я оставлю телеграф, сэр?..

– На несколько часов – ничего страшного.

Бомонт с благодарностью принял разрешение, провел ладонью по впалым небритым щекам.

– От души благодарю вас, мой мальчик… Мне в самом деле надо поспать. Пустой лампады истощенный свет уж гаснет в вечной тьме от долгих лет… Мы наши члены вправе упокоить, ведь вздохи, слезы, стоны часы показывают и минуты[79].

– Вот именно! – Хордан указал на дверь. – Надо будет отстучать ответ – я вас разбужу. А сейчас скройтесь с глаз моих.

– Спасибо, сэр. – Радист, выходя, еще задержался на пороге. – Позволю себе поздравить нашу волчицу с удачной охотой… Ее стальной язык и бронзовые челюсти, равно как и мы, счастливые смертные, остались в целости и сохранности.

Хордан снова кивнул. Это и в самом деле можно было счесть «чистой работой». Чистой и точной. Атакованное судно называлось «Кальбланке», а известно про него было лишь, что идет оно под фальшивым британским флагом, что водоизмещение его 3800 тонн брутто, а на палубе стоит маленькое орудие. Транспорт вышел из Севастополя с грузом продовольствия и боеприпасов, и его капитан, зная, что в Эгейском море стало небезопасно, отклонился от обычного курса на восток. Каики-разведчики засекли его, и «Волчица» в полдень заметила добычу. Убедившись, что это искомая цель, Хордан на расстоянии двинулся следом, подражая маневрам рыбачьей шхуны, пока не счел, что момент и место как нельзя лучше подходят для атаки, и тогда поднял итальянский флаг и одной торпедой, пущенной с дистанции в семьсот метров, отправил транспорт на дно. Понять, остались ли выжившие, было невозможно, но радист Бомонт поймал переданный с «Кальбланке» сигнал QQQ, сообщавший, что на стольких-то градусах примерных широты и долготы подвергся торпедной атаке.

– Сейчас команду уже должны были подобрать, – сказал Бомонт, словно читая его мысли. – Вы им дали время подать сигнал…

– Выйдите! – оборвал его Хордан.

– Есть, сэр, – заморгал англичанин.

И, вскинув два пальца к правой брови, наконец удалился. Хордан потянулся и вымыл лицо водой из тазика. Потом, открыв коробку, извлек оттуда помидор и ломоть сушеного тунца. Откусывая и жуя, он достал шифроблокнот, карандаш, бумагу и сел расшифровывать радиограмму:

Силу внешних обстоятельств миссия близится завершению будьте готовы окончательному сворачиванию базы следуйте стандартным процедурам будьте готовы получению инструкций относительно важной цели подробная информация ближайшие дни предупреждаем присутствии британского военно-морского подразделения, ведущего наблюдение за этими видами связи рекомендуем соблюдать крайнюю осторожность этих водах.

Он уже завершал расшифровку, когда в дверь постучали. Вошел Иоаннис Элеонас с оловянной кружкой горячего кофе.

– Только что сварил, капетанье. Бобби сказал, вы уже проснулись.

– А вы не спали?

– Сейчас собираюсь… Мы с машинистом налаживали машинный телеграф. Больше не забарахлит.

Покуда Хордан подносил ко рту кружку, Элеонас смотрел на расшифрованную депешу – смотрел издали и прочесть ничего не мог. И молчал. Он был не из тех, кто задает вопросы. Хордан сам ввел его в курс дела:

– К тому идет, штурман, что скоро все кончится… Команде не говорите, но, похоже, мы вступаем в завершающую фазу.

Штурман немного подумал:

– Мы и так припозднились с этим, вам не кажется?

– Не кажется, а так оно и есть. – Хордан допил кружку и наполнил ее снова. – И кроме того, нам очень везло.

Он заметил, что при этих словах Элеонас с трудом удержался, чтобы не сплюнуть через левое плечо. Грек до мозга костей, матерый контрабандист полагал, что обрадоваться удаче значит накликать беду.

– Пять утопленных транспортов – недурной баланс, – сказал Хордан. – Мы окупили вложения, да еще с лихвой.

Грек взглянул на него выжидательно:

– Вы сказали, что скоро прекратим это все… Но покамест будем продолжать?

– Еще немного. Однако плавбаза нам ничего больше не доставит, сами знаете…

– Ничего, справимся. У нас на берегу еще четыре торпеды, а с той, которую не выпустили вчера, – пять. Достаточно для четырех-пяти выстрелов. Так что нашей волчице есть чем кусать.

– На этот счет я спокоен. Сейчас нам указывают новую цель.

Штурман оживился:

– Скоро?

– Я так полагаю.

Они молча глядели друг на друга. Наконец Хордан развел руками, как бы покоряясь силе вещей:

– Это кончается. Постараемся напоследок.

Подойдя к столу, он отодвинул карты и взял «Регистр Ллойда» и «Торговые суда» Реплингера. Полистал оба справочника, нашел искомое и показал Элеонасу:

– Нынешнее название – «Кронштадт». Прежнее – «Монте-Ампаро», теперь ходит под советским флагом… Две мачты, две трубы. Построен в Пор-де-Бук в девятьсот двадцать первом. Может развивать скорость до восемнадцати узлов.

– Здоровенный… – заметил штурман, изучая описание.

– Семь тысяч тонн. И, судя по всему, везет что-то важное.

– Значит, чтобы пустить ко дну, придется всадить в него две торпеды.

– Значит.

Грек поднял голову:

– Дата известна?

– Он пока не вышел из Черного моря. В ближайшие дни, говорят, узнаем. Нас уведомят.

Элеонас зевнул. Он в самом деле вымотался, подумал Хордан.

– Идите спать, – сказал он.

Они вышли из домика на ослепительный солнечный свет. Хордан надел фуражку. На спокойном берегу не было ни души.

– Охрану выставили?

Элеонас улыбнулся:

– Я приказал повару охранять.

Хордан беспокойным взглядом окинул море:

– Тут может возникнуть дополнительная сложность… Я получил шифровку из Афин, а сегодня подтверждение… Никому не говорите об этом, но в здешних водах появился британский военный корабль.

Грек озабоченно почесал мохнатую грудь под рубашкой.

– И давно?

– Точно не знаю. Несколько дней.

– Что за корабль?

– Кажется, эсминец. Его выслали из Александрии или с Мальты для наблюдения за торговыми судоходными путями, пока идет конференция по морским перевозкам… Ему предписано ограничиться сдерживающим присутствием и избегать прямых действий, если только угрожаемые суда не идут под британским флагом.

Штурман мотнул головой:

– Кое-кто им лишь прикрывается.

– Англичанам это безразлично. Все должны уважать их флаг.

– И мы можем нарваться на этот эсминец?

– Все может быть.

Штурман немного подумал:

– Если он нас обнаружит и выйдет столкновение, нам не поздоровится. С боевым кораблем шутки плохи.

– Значит, нужно постараться, чтобы не обнаружил.

– Вы как думаете, о нас уже стало известно?

– Мы уже так нашумели, что кое-что известно.

Направляясь к пакгаузам, они подошли к причалу. «Волчица» была пришвартована и накрыта маскировочной сетью. Элеонас оглядел катер с гордостью:

– Славная зверюга, а?

– Германская, – улыбнулся Хордан. – Быстрая, прочная и надежная.

– Не все ли равно, где ее построили, – настаивал на своем Элеонас. – Красотка!

Хордан с любопытством глянул на него. Такая уж у нас особенность, подумал он. Двадцать лет в море, ходил на рыболовных шхунах, мотоботах, пароходиках с самыми разнообразными командами и ни разу, даже в самых бедственных обстоятельствах, не слышал, чтобы кто-нибудь дурно отозвался о судне, по палубе которого шагал, даже если оно проржавело насквозь или еле держалось на плаву. Нет на свете моряка, который не испытывал бы нежности к своему кораблю, не гордился бы его достоинствами и не прощал бы ему недостатки. Иоаннис Элеонас, матерый рыбак и контрабандист, а временами и корсар, здесь не был исключением. Как, впрочем, и сам Хордан.

– Что с ней будет, капетанье?

Это была еще одна их неизменная особенность – моряки относились к своим кораблям, как к живым существам со своим нравом и чувствами. Корабль нельзя обманывать, потому что тот все равно узнает и не простит никогда. Хордан услышал эту истину от капитана «Рио-Кальдарес», когда впервые ходил в плаванье в качестве второго помощника и налетевший с востока шторм грозил разбить их о скалы между Санта-Исабель и Касабланкой. Никто, добавил тогда старый моряк, так не умеет распознавать ложь.

– Не знаю, – ответил он. – Либо передадим в состав национального флота, либо уничтожим, чтоб в буквальном смысле концы в воду… Смотря по тому, что нам прикажут.

Элеонас, казалось, осмыслял услышанное. Он остановился и рассматривал катер с грустной нежностью. На носу «Волчицы» красовалось изображение глаза.

– Хорошему кораблю, – сказал он, – положено окончить свои дни на дне морском. Как вы считаете?

– Конечно. И кораблю, и кое-кому из тех, кто на них плавал.

– Истинно так, – кивнул грек. – Что может быть печальней, чем гнить на мелководье и ждать, когда тебя отправят на слом.

Коты на ковре, на кресле и на диване, вязанные крючком салфеточки, раскладной стол, кофе после ужина, музыка Верди по радио. Сальвадор Лонкар, усердно растопырив руки, держал шерсть, которую Акрасия Калафель сматывала в клубок.

– Бог знает, что творится в Каталонии и на арагонском фронте, – подала голос другая сестра. – Сказать по правде, неплохо, что прижали к ногтю этих молодчиков из ПОУМ… Но когда коммунисты и анархисты убивают друг друга на улицах, это уже совсем другое дело.

– Анархисты со своей неуступчивостью сделались просто невыносимы, – рискнул возразить Лонкар.

– Неуступчивостью?! – Либертад Калафель в негодовании пристукнула чашкой о блюдце. – Сначала надо завершить революцию, разве не так? Без этого невозможно выиграть войну.

– Не могу согласиться. Прежде всего надо одержать победу, все прочее потом. А проиграем войну – потеряем все.

– С чего это мы должны проиграть войну? Это довод милитаристов и буржуа. Как ты считаешь, Акрасия?

– Мне тоже так кажется, Либер.

Та наставила на Лонкара чайную ложечку, как ствол пистолета:

– У революционного народа своя динамика, товарищ! Свой порыв и вполне закономерное нетерпение. Чинить ему препятствия – все равно что в ногу выстрелить.

Лонкар не удержался от язвительной реплики:

– Однако в Барселоне стреляли отнюдь не в ногу.

Либертад Калафель взглянула на него, как строгая учительница на лоботряса-ученика. И Лонкар в очередной раз должен был признать, что обе сестрицы напрочь обделены чувством юмора.

– Эти коммунисты и социалисты – прежде всего тупоумные скоты, – припечатала Либертад. – За исключением тебя, товарищ, и еще очень немногих, все они безмозглые и нахальные тупицы.

– Они доиграются, – предрекла Акрасия.

– Господи помилуй, четыреста убитых… Какое зверство, сестрица. А этот мерзавец Франко вместе со всей своей шайкой руки потирает!

Стенные часы с кукушкой – диковинное швейцарское изделие – возвестили десять, и почти одновременно с верхнего этажа донеслась трель телефона. Лонкар выпростал руки из мотка шерсти и поднялся:

– Простите, сеньоры. Долг зовет.

– Ступай-ступай, – сказала Либертад. – И поскорей возвращайся. Нам еще надо обсудить этих толстяков, Асанью и Ларго Кабальеро[80].

Лонкар с показным ужасом воскликнул:

– Вы меня пугаете, милые сеньоры… Лучше уж останусь наверху.

– Иди-иди… Не придуривайся.

Лонкар поднялся к себе и снял трубку. Звонил Антон Солёнов. Представитель «Совфрахта» говорил спокойно и сдержанно, но серьезней, чем обычно:

– Полагаю, вы знаете последние новости.

Нетрудно было понять, о чем он. Сообщение о потере еще одного судна в Эгейском море пришло к Лонкару сразу двумя шифровками: одна была из главного штаба республиканского флота, другая – от военно-морского атташе посольства Испании в Афинах.

– Кое-что мне известно, – ответил он осторожно: если где-нибудь и следовало опасаться прослушивания телефонных линий, то уж, конечно, Стамбул тут был на первом месте.

– Завтра в девять утра сможете быть у меня в конторе?.. Я, к сожалению, так занят, что в город не выберусь.

Лонкара эта просьба не обрадовала. Чтобы оказаться в Эюпе в девять, надо в восемь сесть на катер, а с постели подняться в половине седьмого. А он терпеть не мог вставать рано.

– Это важно?

– Было бы не важно, стал бы я вас беспокоить.

Лонкар смирился со своей участью:

– Буду.

– Благодарю вас. Доброй ночи.

Он повесил трубку и уже собрался было вернуться к сестрам Калафель, как вдруг взгляд его упал на шахматную доску. В блокноте на столе было записано последнее предложение неведомого противника с узла связи в Сьюдад-Линеале: «PxA». В предыдущей партии черные съели вражескую пешку, содействуя размену слонов, а белые согласились на это, съев пешкой черного слона. Положения Лонкара это не улучшило и лишь отсрочило неизбежное, казалось ему, поражение. Но внезапно он увидел дальше этого хода. Это было ошибкой: пешка не давала противнику двинуть вражескую королеву на клетку, представлявшую наибольшую опасность для черных. Лонкар сел за стол, изучая новое положение фигур на доске. И взвешивая свои возможности. Он двинул коня, чтобы заблокировать эту диагональ – красивый черный троянский конь создавал коварную угрозу, – и подтвердил шах королю в два хода. Что ж, блестяще, ну или почти. Противнику будет над чем поломать голову.

Снизу через проем лестницы доносилась музыка. Лонкар записал положение фигур, чтобы послать его с первой почтой. Потом поднялся, довольный собой, и, насвистывая «На баррикады!», отправился к сестрам. В окне медленно восходила над восточным берегом Босфора оранжевая, с кровавым отливом луна.

Контора Солёнова помещалась в старом двухэтажном доме, где прежде находилось управление оттоманской полиции по Эюпу. Двери скрипели, открываясь, внутри пахло сыростью, а на стенах еще сохранилась первоначальная краска – такая же серая и облупленная, как на фасаде. Предъявив документы дежурному внизу и прождав десять минут на неудобной деревянной скамейке под портретами Маркса, Ленина и Сталина, Сальвадор Лонкар был препровожден секретаршей – угрюмой коренастой блондинкой – наверх, в кабинет, а там с обычным радушием принят Солёновым, сидевшим среди макетов кораблей, старинного нактоуза и нескольких несгораемых шкафов под большой картой Восточного Средиземноморья и флагом Советского Союза на стене.

– Спасибо, товарищ, что пришли… Не стал бы вас беспокоить, если бы не исключительная важность дела.

Он нажал на кнопку звонка, и секунд через пятнадцать та же блондинка внесла на подносе бутылку водки, две рюмки и штук пять канапе с огурцами – подобное угощение в столь ранний час заставило Лонкара содрогнуться – и поставила все это на маленький столик между двумя креслами. Солёнов усадил гостя и уселся сам.

– Вы, разумеется, уже слышали о последнем судне, – сказал он, когда секретарша вышла.

– Разумеется, – кивнул Лонкар. – «Кальбланке».

– Да, это он. Наш последний Y… Подробности вам известны?

– Его потопили два дня назад. Экипаж успел спустить спасательные шлюпки и был подобран кипрским сухогрузом. Один из матросов, кочегар, пропал без вести. Остальные живы.

Русский разлил водку и протянул рюмку Лонкару.

– Рановато… – возразил тот.

– Выпить за солидарность антифашистов никогда не рано.

Республиканский агент покорился своей участи – отхлебнул немного водки и закусил половинкой канапе. Закуска оказалась несвежей, а водка – подобна выстрелу в упор.

– Насколько я понимаю, это была не субмарина, – сказал Солёнов.

– Нет, быстроходный катер. В этом нет сомнений. Его успели рассмотреть, и все свидетели сошлись на том, что атаковали их итальянцы.

Русский скривил губы:

– Не уверен.

– Они говорят, на мачте был поднят итальянский флаг. Совершенно бесстыже.

– Несмотря на это, – упорствовал Солёнов. – Или как раз поэтому.

– Вам известно что-то такое, чего я не знаю?

– Мы получили донесения. Сведения неточные, но утверждают, что на одном острове находится секретная база. И замешаны тут не итальянцы, а испанцы.

– Это невозможно.

– Вовсе нет. – Русский выпил залпом. – Ничего невозможного. Источники надежные, близки к правительственным кругам Греции. На острове находятся испанцы.

– На каком?

– Вот в том-то и дело… Надо узнать, на каком именно. И выбрать из полутысячи возможных.

– Но если греки знают, как же они терпят?

– Эх, товарищ, не все фашисты сидят в Италии. Не все нацисты в Германии.

Солёнов поднялся и подошел к висящей на стене карте. Замер, рассматривая ее и заложив руки за спину. Потом обернулся к Лонкару, который больше не прикоснулся к своей рюмке.

– Вам, товарищ, не понравилась эта водка?

– Сейчас девять утра.

Славянские глаза заискрились насмешкой:

– В эту самую минуту, – произнес Солёнов с деланой серьезностью, – рабочие и крестьяне Советского Союза уже давно встали и трудятся, солидаризируясь с антифашисткой Испанией.

– Несомненно, – согласился Лонкар.

– В таком случае пейте без разговоров! За пролетарский интернационализм!

Испанец застенчиво смочил губы и сделал еще глоток, показавшийся ему едким, как купорос.

– Что там с нашей плавучей приманкой? – спросил он, переведя дыхание.

Русский улыбнулся:

– Я затем вас и вытребовал в такую рань. «Кронштадт» может выйти в море дня через три-четыре.

– Замечательная новость.

– Еще бы.

– Со всем вооружением?

– В сущности, мы превратили его во вспомогательный крейсер, и тех, кто задумал обставить нас, ждет неприятный сюрприз.

Солёнов отошел к письменному столу и вернулся с планом судна и папкой.

– Смотрите, товарищ.

Лонкар стал изучать чертеж, где были помечены места установки орудий – на баке, на мостике и на корме. Он насчитал шесть стволов разного калибра.

– Впечатляет.

Солёнов, снова усевшийся в кресло, протянул ему папку:

– Экипаж укомплектован: там будет и двадцать восемь ваших соотечественников… Не думайте, что их легко было завербовать. Все, включая офицеров, – члены морской секции Всеобщего союза трудящихся. Мы набрали их на испанских судах, находящихся сейчас в России. Семеро последних вчера прилетели из Риги через Ленинград.

– Ого… В средствах не стесняетесь.

– Разумеется, нет. Я уже говорил, что товарищ Сталин занимается этим вопросом лично.

Лонкар раскрыл папку. В ней лежали четыре машинописные страницы с именами всех членов экипажа и основными сведениями о каждом.

– Все добровольцы?

Солёнов придал своему лицу многозначительное выражение, которое при этом можно было толковать как угодно.

– Большей частью, – мягко сказал он.

– Понимаю.

– Советский флот выделит орудийную прислугу – примерно два десятка комендоров… И ваши и наши уже проходят подготовку на борту.

– А что с капитаном?

– По договоренности с командованием испанского флота решено назначить капитана «Урано», по водоизмещению и прочим характеристикам схожего с «Кронштадтом». – Русский показал на папку. – Моряк многоопытный, трижды прорывал фашистскую блокаду. Принял назначение.

Лонкар продолжал просматривать список. Отобранным было от восемнадцати до сорока с лишним лет; чаще всего встречались астурийцы, сантандерцы и левантийцы.

– По советским данных нет?

– Нет, это уж наша епархия… Но в судовой роли все значатся под испанскими именами.

Солёнов снова налил и залпом выпил, а потом улыбнулся Лонкару:

– Тут, товарищ, другая история.

Не нравится мне эта улыбка, подумал республиканский агент. Совсем не нравится. Темнит он что-то.

– Ну так поведайте мне ее, – предложил он осторожно, внутренне напрягшись.

– Командование флотом через нашего главного советника товарища Кузнецова высказало пожелание, чтобы вы наблюдали за ходом событий, так сказать, в непосредственной близости…

Лонкар открыл рот и не сразу его закрыл.

– Где? – спросил он, сознавая, как нелепо это звучит. – В Эгейском море?

– Да нет, поближе.

Лонкар взглянул на рюмку, которую едва пригубил. И наконец после долгой паузы поднес ее ко рту и выпил до дна, немедленно заев двумя канапе. Когда же он снова обрел дар речи, слова жгли ему гортань. Он закашлялся.

– Ерунда какая-то, товарищ Солёнов.

– Боюсь, что нет, товарищ Лонкар.

Тот снова закашлялся. А когда заговорил, сам не узнал свой голос:

– Я же не моряк.

– Однако вам принадлежит замысел этой операции. В общем, вас хотят видеть на борту «Кронштадта».

– Кто хочет?

– Тот, кто обладает достаточной властью.

Молина, догадался Лонкар. Сукин сын Никасьо Молина таким манером берет свое.

– А отказаться я могу?

Солёнов почесал белесую мохнатую бровь.

– В принципе, все мы можем отказаться, – сказал он с нарочитой медлительностью. – Я вам не начальник, само собой… А друг, который может дать добрый совет.

– И что же вы мне посоветуете?

Русский потеребил другую бровь. И смотрел при этом не на Лонкара, а поверх его плеча на стену.

– Уж не знаю, к добру или к худу, но все на свете таково, каким мы его делаем. Московские газеты в эти дни пестрят фамилиями людей, которые тоже в свое время от чего-то отказались. Вы знаете, как их называют, – предателями, изменниками, заговорщиками, контрреволюционерами…

Лонкар внутренне содрогнулся. Чудовищные чистки, которые Сталин устраивал в армии и в среде политической элиты, достигли небывалого размаха и невиданной свирепости.

– Так что мой вам совет – взойти на борт «Кронштадта», – продолжал Солёнов. – Сегодня днем из Каракёя в Севастополь выходит один пароходик, и, думаю, там для вас зарезервирована каюта. Завтра в полдень будете уже в одесском порту.

– Да зачем?.. У меня же никаких полномочий!

Русский пожал плечами:

– Фигурально выражаясь, вы будете сидеть в первом ряду партера. Нужен подробный и собственноручный отчет обо всем происходящем… – Он отчужденно улыбнулся. – Как вы наверняка догадываетесь, товарищ Молина после своего визита в Стамбул стал весьма и весьма интересоваться этим делом… Да и наша, с позволения сказать, любознательность обострилась.

Лонкар предпринял последнюю слабую попытку отговориться:

– Меня укачивает.

Солёнов сделал вид, что оценивает весомость его аргумента. Сочувствия в его сочувственной улыбке было не больше, чем в лезвии гильотины.

– В этом случае, товарищ, порекомендую вам отказаться от сластей и потреблять побольше соли… Сырая треска пойдет на ура.