Время близилось к полудню, когда «Волчица» на малом ходу вошла в бухту Калафатис – удобное место среди скал острова Миконос – и бросила якорь. Задувал преждевременный мельтеми, гнавший волны с северо-запада, а потому юркнуть под защиту бухты было настоящим спасением. Последний рейд обернулся провалом: каики-разведчики потеряли след судна, на которое шла охота, а оно, погасив ходовые огни, исчезло во тьме, и установить его местонахождение катеру не удалось. По предыдущим сведениям, речь шла об испанском сухогрузе «Кабо-Негрете» водоизмещением 6600 тонн, который под британским флагом и под фальшивым названием «Фоксфорд» неделю назад вышел из Феодосии с боеприпасами и запчастями для самолетов. Его безуспешно искали на протяжении четырнадцати часов, а вдобавок оказалось, что кабельный ввод одного из гребных винтов пропускает воду и требует срочного ремонта.

Им они и занимались, стоя на пятиметровой глубине, когда Никос Киприану, исполнявший обязанности наблюдателя, подал сигнал тревоги: с востока приближалось какое-то судно. Хордан, руководивший ремонтом, поднялся на палубу как раз в тот миг, когда в бухту вошел серо-белый катер. Он был невелик – метров двенадцати в длину, – но на носу у него стоял пулемет и при нем двое матросов, а на мачте, укрепленной над маленькой ходовой рубкой, развевались бело-синий флаг и вымпел греческой таможенной службы.

– Плохо дело, – сказал Иоаннис Элеонас.

Хордан был склонен с ним согласиться: подобного рода встреча произошла у них впервые, но, с другой стороны, «Волчица» никогда прежде и не забиралась так далеко от своей зоны. Может быть, это вышло случайно или таможенники просто решили потешить свое любопытство. Он озабоченно оглядел замаскированные брезентом торпедные аппараты, надеясь, что они не слишком превышают установленные габариты. По счастью, «Эрликон», как всегда, когда не предполагалось боевых действий, был снят с лафета и убран в кладовую. Убедившись в этом, Хордан спустился к себе в каюту и приготовил судовые документы, сознавая при этом, что они не выдержат проверки всякого, кто не пребывает в необыкновенно благодушном настроении или не в доле. На палубу он вернулся с «Уэбли» и пачкой драхм в конверте и спрятал оружие и деньги на мостике под фуражкой.

– Вот что, капетанье… – сказал Элеонас.

– Ну?

– Дай бог, чтобы денег хватило, потому что в греков я стрелять не буду.

Хордан ничего на это не ответил. Он смотрел на патрульный катер и дышал глубоко и медленно, стараясь собраться перед тем, что ему предстояло. А предстояли неприятности или нечто более опасное. Не считая еще одного матроса, находившегося, скорее всего, внизу, на палубе были четверо в серых робах: один у штурвала, двое у пулемета (они не выказывали никакой враждебности и вели себя вполне расслабленно) и еще один в белой фуражке и в синей тужурке с нашивкой на рукаве. Пока они приближались, Хордан прикидывал возможности и шансы, маневры и сомнительные пути отхода. В открытом море таможенному катеру нипочем не догнать «Волчицу», дающую тридцать пять узлов. Однако невезение было налицо: они стояли на якоре и с выключенными двигателями. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы таможенники захватили катер. Он сам удивился спокойствию, с которым ждал развития событий. Сначала пулеметчиков, хладнокровно решил он. Потом офицера. Он оперся правой рукой о стол рядом с фуражкой и тем, что скрывалось под ней, и удивился, что рука не дрожит. В барабане «Уэбли» шесть патронов 38-го калибра.

– Дайте-ка мне с ними поговорить, – вдруг подал голос Элеонас. – Лейтенанта я знаю.

– Уверен?

– Да. Его зовут Фукарис… Мы как-то пиво с ним пили.

– Ладно. – Хордан обратился к своим людям, стоявшим на палубе: – Все вниз. Остаемся только мы со штурманом. Что бы тут ни происходило, никому носа не высовывать.

Таможенный катер тем временем подошел вплотную к «Волчице» и почти притерся к нему бортом. Команда с интересом рассматривала стоявших на палубе, и Элеонас, вскинув руку, поздоровался первым:

– Καλημέρα, υπολοχαγέ[74].

Командир ответил ему в том же тоне. Он был средних лет, с неизбежными усами на тщательно выбритом лице. Пронизывающий взгляд темных глаз из-под козырька фуражки остановился на Хордане, потом заскользил по катеру, осматривая его от носа до кормы и не оставив незамеченными ни пустой орудийный лафет, ни два закрытых брезентом объемистых предмета по обоим бортам.

– Все в порядке? – по-английски обратился он к Хордану.

– В полном, – по-гречески ответил тот.

– Что вы тут делаете?

– Устраняем небольшую неисправность, – вмешался Элеонас. – Ничего страшного.

– Помощь нужна?

– Нет, господин лейтенант. Спасибо. Мы уже почти справились.

Таможенник не спускал глаз с Хордана, который по-прежнему держал руку рядом с фуражкой.

– Это не лучшее место для стоянки.

– Еще минутка – и отчалим, – снова вмешался штурман.

Таможенник медленно наклонил голову, переглянулся со своими людьми и вновь уставился на Хордана:

– Вы владелец судна?

Тот кивнул, сочтя, что притворяться незачем. Было очевидно, что таможенник прекрасно понимает, что к чему.

– Я.

– Бумаги в порядке?

Хордан достал из-под фуражки конверт с деньгами и перебросил лейтенанту, а тот поймал его на лету и, не заглядывая внутрь, спрятал в карман. Потом снова кивнул, как бы подтверждая некую очевидность.

– Здесь стоять не положено, – повторил он. – Снимайтесь с якоря.

– Сейчас-сейчас, господин лейтенант, – заверил его Элеонас. – Вот только доделаем и отвалим.

Таможенник, не прибавив больше ни слова, в последний раз оглядел Хордана. А потом, к вящему облегчению последнего, отдал команду, и катер в облаке бензиновых выхлопов и в реве мотора отошел от «Волчицы» и покинул бухту. Спустя две минуты он превратился в пятнышко между темно-синим пространством моря и яркой голубизной неба. Штурман провожал его взглядом.

– Раньше такого не бывало, – сказал он наконец. – Раньше они проходили мимо Гинайки и не приближались с расспросами… Меня это беспокоит. Похоже на предупреждение.

– Похоже.

– Та же история вышла с «Каризией». В общем, они знают, чем мы заняты.

– Да они и раньше знали, штурман.

– Вероятно, ситуация изменилась, и теперь хорошего не жди.

Хордан кивнул. Размышляя об этой встрече, он пришел к не слишком отрадным выводам. Ему сразу почудилось повышенное внимание – верный признак того, что греки забеспокоились и насторожились. В Эгейском море стало слишком шумно.

– Похоже, – повторил он.

Элеонас отправил обратно нескольких моряков, высунувшихся полюбопытствовать, и наклонился к Хордану:

– Сколько мы еще сможем действовать, как сейчас?

– Не знаю… Более того, нам это знать не положено… Я выполняю приказы, а вам платят за работу.

И задумался. Ему было не по себе. От солнечных бликов, игравших на скалах, глаза его казались еще светлее.

– За работу, которую на этот раз мы сделали неважно, – добавил он миг спустя. – Красные знают, что мы шастаем здесь, и оказались проворней и хитрей: то ли капитан вечером пошел кружным путем, то ли, пользуясь темнотой, двинулся вдоль самого берега и проскользнул незамеченным. Так или иначе, мы проиграли.

– Ну нельзя же всегда выигрывать, – утешил его Элеонас. – Знаете, сколько раз из-за этого лейтенанта Фукариса мне приходилось выбрасывать груз за борт? Главное – мы живы-здоровы и можем попробовать снова, а власти пока оставили нас в покое… – Он взглянул на горизонт, за которым скрылся патрульный катер. – Однако после нашей встречи чего-то я в этом сомневаюсь. Знаете, как говорят – повадился кувшин по воду ходить…

– Давно знаете этого таможенника?

– Лет десять-двенадцать. Видимся иногда в порту или в городе, а то в какой-нибудь таверне. Человек он неплохой, и, если надо, как вы сами видели, дает себя убедить. В море мы враги, а на берегу уважаем друг друга. Живи и давай жить другим, верно ведь? Каждый семью кормит, как может.

После этих слов штурман умолк надолго. Снизу доносились голоса моряков, вновь взявшихся за ремонт.

– Вот что, капетанье… – наконец заговорил Элеонас.

– Да?

– Можно вам задать деликатный вопрос?

– Можно.

Элеонас, не в силах решиться, потер подбородок:

– Скажите… Если бы дело осложнилось, вы бы стали стрелять по таможенникам?

– «Эрликон»-то наш размонтирован… Куда нам против пулемета? – уклончиво поморщился Хордан.

– Это если бы вы дали им время открыть огонь.

– Замысел был таков.

– А если бы деньги не спасли, вы бы привели его в исполнение? Опередили бы их?

Хордан ничего не ответил. И по короткому трапу спустился к себе в каюту. Элеонас сверху сказал в открытый люк:

– Помните, в греков стрелять не буду. В турок – другое дело. А в греков нет. Ни за что.

Хордан переложил револьвер в сейф и запер на ключ. Пожал плечами:

– Я знаю, штурман. Вы же говорили.

Едва лишь катер пришвартовался, Хордан спрыгнул на землю, и доски причала загудели под нетерпеливыми шагами. Моторка была на месте, а Лена Кательос стояла перед пакгаузом и вела беседу с поваром и его женой. Это привело Хордана в ярость.

– Какого дьявола ты тут? – спросил он, подойдя.

Она смотрела на него очень спокойно и не трогалась с места. На ней были штаны из саржи и старая тельняшка.

– Не видишь? Разговариваю с Сенобией и ее мужем.

Хордан метнул на них яростный взгляд:

– Оба вон отсюда! Марш!

Супруги поспешили убраться в пакгауз. Экипаж с любопытством взирал на происходящее с причала, и Хордан за руку потащил Лену подальше от посторонних глаз. Та не противилась и лишь сказала:

– Я ведь предупредила тебя – это мой остров. Куда хочу, туда иду.

Хордана обуяла такая ярость, что он чуть было не ударил ее. Все сошлось воедино – провал последнего рейда, неисправность винтов, встреча с таможенниками… И теперь еще эта женщина, появившаяся так неожиданно и так некстати и добавившая ему забот. Меж тем их и так хватало, и были они серьезны и неотложны.

– Еще раз появишься тут, клянусь, я брошу тебя в море.

Лена, не изменившись в лице, смотрела на него. Прислонившись к дощатой стене пакгауза, смотрела так пристально, словно прикидывала, на что может подвигнуть его ярость. Потом вытащила из кармана брюк пачку сигарет и зажигалку, но Хордан ладонью выбил их у нее из руки. Она наклонилась, подобрала их и снова спрятала в карман. Выпрямилась, оперлась о стену и устремила на Хордана безмятежный взгляд:

– У тебя неприятности?

Сказано было с холодным удивлением. Не найдясь с ответом, он застыл на месте, пораженный ее спокойствием. Ярость проходила медленно, но он уже снова владел собой.

– Ты безответственная дура… Не понимаешь, что происходит.

– Все я понимаю. Просто захотелось тебя увидеть, – пропустив «дуру» мимо ушей, ответила она.

– Не на что тут смотреть.

Лена молча окинула его взглядом, причем это молчание было еще высокомерней взгляда.

– Позволь уж мне это решать, – наконец вымолвила она.

– В этой части острова ты ничего решать не вправе. Здесь не место для этого и ни для чего!.. Это…

Он хотел сказать «глупо», но оборвал фразу на полуслове. Все слова, которые он произнес или мог произнести, разбивались о непроницаемую маску, ставшую ее лицом. Ореховые глаза неотступно всматривались в него, и он прочел в них откровенный вызов.

– Наверно, завтра отправлюсь на Сирос… Хочу, чтобы ты поехал со мной.

Хордан даже вздрогнул от неожиданности:

– Я не могу.

– Прекрасно можешь. Хочу, чтобы ты меня сопровождал.

С этими словами она чуть придвинулась к нему. Всего на несколько сантиметров, но их хватило, чтобы Хордан физически ощутил ее близость и воспоминание о ее теле сделалось властным и внятным. От нее исходил едва уловимый аромат духов, смешанный с потом и запахом теплого женского тела.

– На несколько часов пошли к дьяволу свою гнусную мерзкую войну.

Хордан колебался, зная, что она это заметит. Отступил на шаг, а Лена придвинулась, чтобы прежним осталось расстояние между ними. Прежняя близость. И сказала:

– θάνατος, по-гречески «смерть».

– Что?

Лицо Лены внезапно стало напряженным, жестким, едва ли не жестоким. Она протянула ему руку, показывая ладонь, причудливо изрезанную линиями жизни и судьбы.

– Когда-нибудь нас не станет, – произнесла она тоном ниже. – Умру я, умрешь ты. Впустую растрачивать оставшиеся дни – непозволительная роскошь.

Он, смутясь, помотал головой. Слишком много в ней было такого, что одновременно и восхищало его, и возмущало.

– Откуда тебе знать, сколько мне осталось, – сказал он.

– Зато знаю, сколько осталось мне…

И осеклась. Лицо ее внезапно, неожиданно для Хордана изменилось – по нему мелькнула растерянность, какая бывает, когда человек осознает, что побежден. Но длилось это лишь мгновение.

– Быть может, моей смерти позавидуют боги, – договорила она с жесткой неприязненной усмешкой.

И в течение этой кратчайшей паузы Хордан успел заметить в этой женщине, вздрогнувшей, словно от внезапного озноба, единственное и мимолетное проявление слабости, открывшее в ее душе больше, чем во все предыдущие их встречи. Ему вдруг вспомнилось, как у африканского побережья на палубу падали иногда обессиленные умирающие аисты, которых уже никто не мог спасти.

– Завтра или позже, – заключила Лена, – когда приведешь в порядок свои дела, я снова увезу тебя на Сирос.

Сальвадор Лонкар был осведомлен о том, что Никасьо Молина, заместитель уполномоченного республиканского правительства при штабе флота, занявший эту должность по квоте анархистов, которые вели сложную игру с коммунистами и социалистами, слабо разбирается в порученном ему деле, но стоило лишь встретить его на перроне Сиркеджи и сопроводить в «Пера-Палас», чтобы убедиться, что он еще и дурак. Когда в холле отеля усатые «бои» попытались отнести в номер его чемодан, Молина отверг их притязания словами «Нет, товарищи, я сам», так что они, увидев, как уплывают от них законные чаевые, сперва опешили, а потом впали в ярость.

Сейчас, сидя в номере на пятом этаже, с сигарой в одной руке и бокалом коньяка в другой, в прекрасно сшитом костюме, о котором и мечтать не мог в бытность свою смазчиком на крейсере «Либертад», Молина, направленный в Стамбул инспектировать движение судов, вышедших из советских портов, расспрашивал Лонкара об инцидентах в Эгейском море.

– Согласись, товарищ, что за полтора месяца потеряно чересчур много транспортов.

Попыхивая «пуро», он произнес эту фразу суровым тоном и сопроводил жестким взглядом политкомиссара. Лонкар, сидевший между ним и Антоном Солёновым, хранил выжидательное молчание. Молину принять по высшему разряду, предупредили его в посольстве. Он достался нам в наследство от тех полоумных флотских ревкомов, которые мы дисциплинируем, так что пока еще терпи его, сноси и умасливай. Дело важное.

– Ну не он же их потерял, – подал голос Солёнов.

До этой минуты представитель «Совфрахта» хранил молчание и созерцал хрустальную люстру под потолком с таким видом, будто мысли его витали где-то далеко. Эту реплику он произнес миролюбиво и мягко, как третейский судья.

Молина раза два-три поморгал, сдвинув брови, сросшиеся так плотно, что казались сплошной полосой, тянувшейся поперек лица, такого же узколобого, как и его обладатель.

– Ну разумеется, – пошел он на попятный. – Разумеется, не он.

Молина производил впечатление человека, привыкшего внушать ужас, однако здесь была не его епархия и не его подчиненные. Он чувствовал себя неуверенно и явно робел русского: одно дело – Испания, и совсем другое – Стамбул, хоть его и поселили в лучшем здешнем отеле. При других обстоятельствах, подумал Лонкар, невозможно было бы понять, как подобный субъект мог занять столь ответственную должность, однако все знали, сколь активно истреблял Молина офицеров, содержавшихся в Картахене в плавучих тюрьмах «Рио-Силь» и «Эспанья № 3»: этот способ выдвинуться был не хуже любого другого.

– Мы сумели установить нападавших на наши транспорты в Эгейском море, – провозгласил он убежденно и убедительно.

Солёнов и Лонкар переглянулись. Испанец поначалу сомневался в том, что русскому стоит сопровождать его на эту встречу, но сейчас поздравил себя с таким спутником.

– Отрадное известие, – заметил он.

– Весьма, – бесстрастно сказал Солёнов.

– Там действовали итальянские быстроходные катера, – просветил их Молина.

– Это достоверно? – рискнул уточнить Лон-кар.

– Абсолютно! – Молина, довольный собой не меньше, чем коньяком, сделал еще глоток. – Действовали с секретной базы или с корабля-матки. – Тут он понизил голос, словно у здешних стен были уши. – И греческие власти знают больше, чем рассказывают нам. Больше, чем позволяют узнать нам.

Вопреки предостерегающему взгляду светлых холодных глаз, Лонкар не удержался:

– Да что ты говоришь, товарищ!.. Это поразительно!

– То, что слышишь! – не заметил сарказма Молина.

И поглядел так, словно ждал похвалы. Не дождавшись, ткнул сигарой в сторону Лонкара:

– У тебя вроде есть какое-то предложение, а? Возможное решение проблемы.

Лонкар поднялся и подошел к балкону, разглядывая через стекла великолепную панораму, открывавшуюся с этой точки: крыши, кипарисы, минареты и между старым городом и большими мечетями – перламутровая гладь Золотого Рога, которую слегка рябил бриз. И вот ради того, чтобы Никасио Молина мог любоваться этим видом, с горечью подумал он, Республика платит две тысячи франков в сутки.

Он предостерегающе вскинул руку:

– «Решение» – это слишком сильно сказано. Может получиться, а может и не удаться. – Он обернулся к Солёнову, по-прежнему сидевшему с бесстрастным видом. – Но нашим советским друзьям замысел понравится.

– Я прочел твою депешу, – угрюмо сказал Молина. – Предлагаешь вооружить транспорты. Но мы ведь так и делаем. Уже сейчас на кое-каких поставили пушки. Однако никто не гарантирует нам…

Он осекся, явно сбитый с толку тем, как разглядывал его Солёнов. Лонкар снова уселся между ними.

– А я предлагаю нечто большее. – Лонкар оперся руками о колени и подался вперед. – Ты слыхал, что во время Великой войны были суда, обозначенные литерой Q?

– Кое-что слыхал, – не без колебаний отозвался Молина.

– В самом деле?

– Ну, в общих чертах… Детали мне неизвестны. – Комиссар покосился на Солёнова.

– Q – это корабли-приманки, – объяснил Лонкар. – По виду мирные сухогрузы, а вооружены были до зубов. Предназначались для охоты на германские субмарины и были эффективны и смертоносны.

– Но ведь торпедные катера – не подводные лодки, – возразил Молина с важностью, отчего это наблюдение прозвучало особенно комично.

– Тактика та же самая: прикинувшись беззащитными «купцами», подпустить вплотную и расстрелять в упор.

Комиссар надолго погрузился в размышления и наконец сделал вывод:

– Сдается мне, это из области фантастики.

Лонкар позволил себе улыбнуться:

– Тем не менее, товарищ, это возможно. Хотя, конечно, в штабе флота могут придумать что-нибудь и получше.

Это замечание и улыбка не понравились Молине, который по размышлении опознал насмешку и нахмурился. Попыхтев сигарой, выпустил дым и перевел взгляд на русского:

– А ты какого мнения, товарищ Солёнов?

– Да тут нечего мнить, – ответил тот. – Идея товарища Лонкара сулит успех, одобрена отделом Икс, и мы применяем ее на практике.

Молина удивился и растерялся. Он был от природы туповат, но все же не настолько, чтобы не знать, что за отделом Икс, как и за самим Солёновым, стоит НКВД.

– На практике? Иначе говоря, уже применяется?

– Корабль почти готов к выходу из Одессы, – очень спокойно ответил русский.

Молина заморгал:

– Почти?

– Почти.

– Меня об этом не уведомили… Несколько дней назад я виделся с Кузнецовым, военно-морским советником в Испании, и он ничего мне не сказал.

– У него были резоны промолчать, – скупо отвечал Солёнов. – Я хорошо знаю Кузнецова – он человек осмотрительный.

Молина так посмотрел на свой бокал, словно коньяк в нем неожиданно стал горьким.

– Во всяком случае, прежде чем двигаться дальше, надо получить одобрение командования флотом. А эта официальная процедура требует времени.

Этот упрек, подчеркнутый злобным взглядом, предназначался Лонкару. Но тут вновь вмешался Солёнов.

– Мы этим уже занимаемся, товарищ.

Молина снова заморгал:

– Уже занимаетесь?

– Да.

– Что значит «уже»?

– Сегодня, сейчас, сию минуту… – Русский обернулся к Лонкару. – Какие еще есть синонимы на вашем прекрасном языке?

Тот, наслаждаясь ситуацией, сделал вид, что припоминает:

– В настоящее время… На ходу… – предложил он.

Солёнов невозмутимо и бесстрастно снова обратился к заместителю уполномоченного:

– Товарищ Молина, мое руководство сочло нужным держать происходящее в строжайшей тайне, а я, в свою очередь, потребовал этого от товарища Лонкара… Малейшая утечка сведений чревата провалом операции.

Тот попытался собрать все свое достоинство:

– О судне какого типа идет речь?

– Сухогруз водоизмещением семь тысяч тонн брутто. Раньше назывался «Монте-Ампаро», сейчас – «Кронштадт».

– Советский?

– Ну, в известной степени… Мы получили его от вас в начале войны, чтобы не попал в руки Франко и его присных.

– Старая рухлядь? Подлежащий списанию?

– О-о нет. Спущен на воду в двадцать первом году. Он в отличном состоянии. Но из солидарности с нами Советский Союз намерен вернуть его испанскому народу, борющемуся с фашизмом.

Звонкая риторика не произвела на Молину должного действия.

– А что за экипаж там?

– Первоначальную команду в свое время вернули на родину. Подыскиваем новую.

– А вооружение?

Мощное и многочисленное, подчеркнул русский: четыре крупнокалиберных орудия, два зенитных, два крупнокалиберных пулемета, причем все будет скрыто от глаз. Артиллерию спрячут за переносными щитами, которые в нужную минуту уберут.

– Придадут ему более или менее невинный облик – на виду будет одно кормовое орудие: сейчас их ставят на многие суда.

– Понимаю… – Молина наконец улыбнулся, как сообщник, раскусивший замысел. – Безобидное корыто.

– Именно так. Судно приведут в соответствие с его данными, занесенными в регистр, – две трубы, две мачты, черный корпус, белые надстройки.

– И обычный груз?

– Мы, разумеется, воспользуемся обстоятельствами – загрузим украинскую пшеницу и кое-что из боеприпасов. Однако наша контрразведка – а это в первую очередь задача товарища Лонкара – распустит слух о том, что это груз чрезвычайной важности. Пусть-ка у фашистов разыграется аппетит при виде такой наживки.

– А какая команда?

– Человек шестьдесят. Нужны испанцы, но я не уверен, что наберем достаточно. И потому на борту будут наши люди.

– Сколько?

– Старший помощник капитана и механик, которые будут чем-то вроде советников, и несколько наших артиллеристов – им поручат вести огонь. Остальные – испанцы… Операция предстоит деликатная, и мы должны все предусмотреть.

Комиссар скорчил кислую мину:

– Всем заправлять, вернее сказать.

– Нет-нет. Командовать будет испанский капитан. Остальных мы подбираем из экипажей ваших судов, стоящих в русских портах.

– И сколько их там?

– Четыре: танкер «Элькано», «Граф Абасоло», «Кабо-Трес-Форкас» и «Урано».

– А кто с капитаном?

– Либо кто-то с одного из этих судов, либо доставим из Испании… В последнем случае нас сильно поджимает время, так что, наверно, все же выберем того, кто уже находится в России.

Молина теперь поглядел на Лонкара с уважением:

– И все это ты напридумывал?

– Только в самых общих чертах. Технические детали за товарищем Солёновым и отделом Икс.

– А Москва дала зеленый свет этой операции?

– Лично товарищ Сталин, – ответил русский.

Молина хотел что-то сказать, но при упоминании этого имени промолчал. Однако через миг заговорил снова:

– Дата?

– «Кронштадт» пройдет Босфор самое позднее через две недели.

Комиссар, сбитый с толку, поочередно оглядел обоих:

– Ничего себе!

– Вот именно.

Разговор продолжался еще минут двадцать. Потом Лонкар и Солёнов покинули номер, и республиканский агент проводил русского на причал, где тот должен был сесть на катер и вернуться в Эюп. Оба хранили молчание, пока, дойдя до Галатского моста, не остановились перед зданиями Арсенала и бывшего морского министерства.

– Знаете ли вы, дорогой товарищ, – неожиданно спросил Солёнов, – что на этом месте сравнительно недавно вешали шпионов?

Лонкар кивнул:

– Я это даже видел.

Солёнов в задумчивости остановился, а вслед за ним и Лонкар.

– Вы повторили в Испании нашу ошибку семнадцатого года: вместо того чтобы использовать грамотных флотских офицеров и старшин, вы их истребили. Мы спохватились и сейчас пытаемся эту ошибку исправить, а вот вы, похоже, еще ее не осознали. Понимаете, о чем я?

– Прекрасно понимаю.

– Хорошо бы, чтобы эта операция удалась… Если провалится, Молина ответственность на себя не возьмет – он не из таких.

– Сейчас в Испании таких днем с огнем не сыщешь, – смиряясь с неизбежностью, ответил Лонкар.

– А вас сделают козлом отпущения. Или, как говорят в Испании, «головой турка».

– Знаю.

Холодные глаза Солёнова из-под шляпы оглядели все вокруг – пришвартованные баркасы, толкотню мелочных торговцев, лавки и дешевые ресторанчики, поток экипажей, от которого содрогался плавучий мост.

– Смешно, а? Поминать в Стамбуле «голову турка»…

Он сделал паузу, похожую на вздох, не переставая вертеть головой из стороны в сторону. Потом обернулся к Лонкару и сквозь зубы хохотнул коротко и неприязненно:

– Рад, что познакомился с подобной личностью. Потому что теперь лучше понимаю, в чьи руки вы все попали… И благодаря этому субъекту я разгадал загадку, почему республиканский флот, который мощнее франкистского, торчит у стенки и не суется в море.

Когда Лена и Хордан вышли на улицу, заходящее солнце освещало только самую отдаленную часть бухты. За линией домов, окаймлявших берег, виден был в тускнеющих лучах кораблик, связывавший Сирос с Пиреем, – он медленно огибал волнорез, и в неподвижном воздухе длинным черным полотнищем висел дым из его трубы.

Они задержались на лестнице, пока Лена запирала квартиру. Хордан ждал на верхней ступеньке, и Лена направилась к нему, пряча в карман ключи. День выдался чересчур знойным для этого времени года; Лена была в том же белом полотняном платье, что и в прошлый раз, и с большой сумкой на плече. На ногах кожаные сандалии, а вокруг талии небрежно обвязана рукавами тельняшка. Лена напевала ту песенку, которая недавно звучала с граммофонной пластинки, когда они безмолвно, обстоятельно и упорно держали друг друга в объятиях:

Оказавшись вровень с Хорданом, стоявшим на верхней ступеньке, Лена наклонилась к нему и поцеловала в губы. Поцелуй этот, долгий, нежный и непохожий на прежние, оказался для него неожиданным. Последние три часа они целовались бессчетно, но так – еще никогда. И Хордан подумал, что близость с такой женщиной похожа на шторм, налетающий с запада: он подвергает испытанию отвагу и стойкость мужчины, проверяет, наделен ли он должной хваткой или нет. До этой минуты ее поцелуи были длительны, крепки, почти свирепы, так требовательны, настойчивы, упорны, что Хордан, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие и самообладание – а в этих обстоятельствах непросто было владеть собой и этим тонким гибким телом, так неистово сплетавшимся с его телом, – принимал и возвращал их почти с осторожностью, сознавая, что она влечет его в какую-то неведомую и опасную даль, откуда едва ли выберешься невредимым. Туда, где она уже бывала раньше, и что очень напоминало недуг, страдание, жестокую безнадежность.

И потому так тронула его внезапная нежность этого нежданного поцелуя. Хордан взглянул на нее со спокойным удивлением, и она поняла – чуть заметно улыбнулась и дернула головой, словно отвечая на незаданный вопрос:

– Ты хороший человек, капитан Михалис.

И, не сказав больше ни слова, взяла его за руку, словно он был ребенком, а не моряком тридцати четырех лет от роду и ростом сто восемьдесят девять сантиметров, и повела по лестнице вниз, в запущенный сад, где среди сорной травы, которую никто не выпалывал, в беспорядке тянулись к небу бугенвиллеи и виноградные лозы. Там остановилась, вглядываясь в меркнущий свет над бухтой, и вдруг вздрогнула всем телом, словно от внезапного озноба. И только потом выпустила его руку.

– Расскажи мне, почему у тебя есть сын. Почему ты женат.

Хордан помедлил. Эта женщина сбивала его с толку.

– Что ж тут такого? – ответил он наконец. – Многие мужчины…

– Ты, – перебила она. – Не другие, а именно ты.

Хордан промолчал, потому что не собирался откровенничать с ней. В конце концов, история была банальная и даже грязноватая – история двадцатилетнего парня, сидящего в четырех стенах номера в пансионе Бильбао и до одури, до рези в глазах готовящегося к экзамену на должность второго штурмана. А рядом, слишком даже рядом – хозяйка пансиона и ее дочь.

Он взглянул на Лену и увидел, что она улыбается так, словно в его молчании прочла историю, которую слышала сто раз и знала наизусть.

– Она, разумеется, забеременела… И ты поступил, как честный человек.

Вместо ответа Хордан пожал плечами. Она угадала, и ему от этого стало и неловко, и горько.

– Хорошенькая? – допытывалась она.

Хордан набрал в легкие воздуха и медленно выдохнул. Чего темнить, если она, кажется, знает мою историю лучше, чем я сам? И не только мою, а, вероятно, всех мужчин, с которыми пересекалась ее дорога.

– Обычная.

– Образованная, умная?

– Ну, ничего себе. Прочее значения не имеет.

– Как ее зовут?

– Не все ли равно?

– А ты любил ее?

Хордан мрачно задумался над этим вопросом, вспоминая погашение предполагаемого долга через покорное исполнение домашних обязанностей, безграничную преданность человеку, никогда не разбиравшему чемодан и ни разу не остававшемуся на суше больше недели. Послушное животное, благодарное и флегматичное, – вот кем была она. И больше никем.

– Хорошая женщина, – скупо обронил он.

Издевательская улыбка Лены рассекла ее губы, словно лезвие ножа.

– Такая же, как ты – хороший мужчина?

На этот раз слова ее были переполнены ядом. Хордан выждал пять секунд:

– И хорошая мать.

– А твой сын или дочь? – Она пристально вглядывалась в него, то ли в самом деле желая узнать, то ли с показным интересом. – Не очень представляю тебя в роли заботливого отца.

– У меня сын, – уточнил он. – Да какой я отец… Я и не видел, как он рос. А теперь еще и война…

Он запнулся в растерянности, подумав, что рассказывать сокровенное такой женщине, как Лена Кательос, – то же самое, что карабкаться по вантам парусника, когда сильный ветер свистит в снастях и вдоль отмелей: то же ощущение неминуемого несчастья, подобное угрюмому ожиданию беды. И так же сосет под ложечкой.

– Море как выход из положения, – подытожила она.

Хордан удивился тому, как точно она это определила.

– Море уже было тут, но это верно. Я видел, как моряки плакали, потому что должны были возвращаться домой.

– И ты тоже?

Он бесстрастно качнул головой:

– Я никогда не плачу.

Он произнес эти слова просто и искренне, без тени самодовольства, всего лишь отвечая на вопрос. Лена смотрела на запущенный сад, на выщербленные, растрескавшиеся стены, на изъеденные жучком и сломанные деревянные ставни, на истертые временем неровные камни. И Хордан заметил, что она снова вздрогнула. Потом развязала рукава тельняшки, стянутые на талии, надела ее, скрыв еле заметные теперь следы уколов.

– Это тебе. – Пошарив в кармане, она протянула ему на ладони деревянную коробочку. – Открой.

Хордан повиновался. В коробочке оказались запонки – два серебряных диска с выгравированными на каждом одинаковыми надписями. Лена смотрела не на подарок, а на него.

– Это по-древнегречески, – сказала она. – Но ты поймешь.

– «Пропал в море»? – Он поднял на нее глаза.

– Да. Я купила их в Афинах в антикварной лавке для мужа, да так и не подарила. Теперь хочу, чтобы они были у тебя.

– Не думаю, что должен… – с заминкой сказал Хордан.

– Ой, умоляю тебя, чушь не мели. Разве может быть лучший подарок моряку?

Она положила запонки в коробочку и сама сунула ее ему в карман.

– Забавно, – задумчиво проговорила она через мгновение. – С одной стороны, я могу утонуть и, садясь в моторку, каждый раз думаю об этом… С другой – завидую тем, кто бесследно исчезает в море… Попробуй только сказать, что может быть эпитафия лучше этой надписи.

Хордан скептически мотнул головой:

– Не вижу ничего особенно завидного в такой кончине.

– Не видишь? А вот мне всегда казалось, что это самый мужественный способ решить вопрос. Я с детства преклонялась перед женщинами, способными принимать мужественные решения, – вот как миледи, например. И всегда презирала эту размазню Эмму Бовари… – Она вдруг окинула его насмешливым взглядом. – Кто такая миледи, знаешь?

– Знаю. Я читал «Трех мушкетеров».

Лена теперь рассматривала его пытливо, крайне внимательно, будто хотела что-то уяснить для себя, и одновременно с каким-то почти детским простодушием. Потом снова устремила взгляд на море.

– Люди слабовольные и посредственные не могут позволить себе роскошь быть верными себе или другим, – вполголоса произнесла она. – И они всегда первыми предают других и самих себя.

Закатный свет, в отдалении становящийся уже красноватым, казалось, гуще высеребрил ее седеющую, очень коротко остриженную голову. Глаза не отражали ничего – ни света, ни тени. Словно они смотрели на матово-бесцветный пейзаж.

– Мне надо выпить, – внезапно помрачнев, сказала Лена. – А может быть, не только выпить. Пойдешь со мной, капитан? – И подняла брови, увидев, что Хордан взглянул на часы. – Да не беспокойся ты. Вернешься на наш остров ко времени, успеешь приступить к выполнению своих обязанностей… До того, как пробьют часы, окончится праздник и моторка превратится в тыкву.

«Д-р Г. Папагос». В янтарном сумраке еще можно было различить буквы на бронзовой дверной табличке. Хордан, прислонившись к стене, смотрел, как на волнорезе мерцает фонарь, только что вспыхнувший и осветивший темные силуэты баркасов и каиков, пришвартованных у мола.

Дверь подъезда открылась, и появилась Лена:

– Я быстро управилась.

Голос ее звучал спокойно, но как-то отчужденно, будто пробиваясь сквозь пелену умиротворения. На миг она замерла, проследив взгляд Хордана. Потом быстро и словно крадучись дотронулась до его руки, приглашая его двинуться. На этот раз моторку они оставили не у мола, а на другом конце, рядом с платформой из камня и железобетона, стоявшей на крутом берегу. Они шли к ней молча, вдоль фасадов домов, обращенных к порту, и остановились на углу, откуда начинался подъем на площадь к зданию муниципалитета и старому городу. Улицы мало-помалу погружались в темноту, кое-где прорезаемую светом из еще не закрытых лавок, да то там, то тут из двери или из окна ложились освещенные прямоугольники.

– Как ты? – спросил наконец Хордан.

– Теплое просветление, – не сразу ответила она. – Время останавливается, а голова соображает все скорей и скорей, обгоняя его… Гарантированы три-четыре часа райского блаженства.

– Значит, сейчас ты чувствуешь себя, как в раю?

На этот раз она затянула паузу еще больше:

– Странные дни…

Они поднимались по склону, ведшему к церкви Святого Николая. Над ним на мерцающем лиловатом небосклоне вырисовывался купол.

– Я прекрасно себя чувствую, – неожиданно добавила Лена. – На душе легко и светло, как если бы мир стал нежным или любящим. Но истинный рай был недавно, там, наверху… когда ты был со мной, во мне… Это продлевает его, откладывает пробуждение, когда тебе хочется лишь побыть в тишине. Когда это действие кончается, чувствуешь себя одинокой и немного больной.

Хордан пытался уразуметь сказанное:

– Но ведь привыкание…

– А-а, ну да. Конечно. Может возникнуть зависимость от других препаратов, и это сломает тебе жизнь или за несколько месяцев тебя убьет… Кокаин, однако, убивает медленно, годами… Его можно принимать спокойно… Он мягкий. Он предоставляет тебе много времени.

Помолчала, осмысляя собственные слова, и добавила, понизив голос:

– Хотя мне много и не надо.

Оставив церковь позади, они шли теперь вниз по склону под каменными арками. Хордан, вопреки своей осмотрительности, не смог не задать вопрос, вертевшийся на языке:

– А твой муж?

В полутьме блеснули ее глаза. И вдруг впились в него:

– А что мой муж?

– Это он приучил тебя к этому зелью?

– О господи, нет, конечно! Даже близко не было. – Она как будто собиралась рассмеяться, но передумала. – Он ни разу в жизни не попробовал ни единого снадобья. Просто посещал эти заведения и наблюдал… В чем еще может найти утешение такой человек?

Они дошли до той самой таверны, куда Лена привела его в первый раз. Две керосиновые лампы освещали столы. Не спрашивая Хордана, Лена села за ближайший и, когда подошел тот же тучный усач-хозяин, заказала бутылку вина и долму. Потом знаком показала Хордану, который оставался стоять и с беспокойством поглядывал на часы, чтобы сел напротив.

– Есть такое итальянское словечко – sprezzatura… Слышал?

– Нет.

– Чаще всего относится к манере одеваться, но можно применить и к характеру. Это такое особое безразличие или элегантная небрежность в одежде, а если шире – то в отношении к окружающему миру и вообще к жизни.

Она достала из кармана зажигалку и пачку «Рэли», вытащила и прикурила сигарету. Хордан отметил, что все ее движения стали теперь стремительны и точны. Зрачки так расширены, что радужка совсем не видна.

– Когда я познакомилась с Пантелисом, меня пленила эта самая sprezzatura… Оттого я и влюбилась в него. И так шло до тех пор, пока я не поняла, что откликаюсь не на манеру, а на отсутствие.

– Отсутствие чего?

– Жизни… Я поняла, что он мертв. Я вышла замуж за мертвеца.

– Чего ж ты его не бросишь?

Она взглянула на него со спокойным удивлением:

– Как же мало ты знаешь женщин…

И дважды поднесла к губам сигарету, прежде чем продолжить фразу, произнося слова так медленно и с такими паузами, что казалось, будто декламирует что-то:

– Ты уже спрашивал меня об этом несколько дней назад, и я тебе ответила. Я сказала тогда, что слишком устала, чтобы уехать куда-то. – Она помолчала секунду. – Начинать все сначала в другом месте и с другим мужчиной? Нет уж, спасибо. Я уже давно решила: он будет последним.

Хозяин подал вино и рис, завернутый в нежные виноградные листья. Лена выбросила недокуренную сигарету за ограду веранды и поднесла стакан к губам.

– Пью за все, чем я не была.

Облокотившись о стол, задержала бокал на весу у губ и сказала с удовольствием:

– Мне нравится смолистый вкус рецины… Как будто пьешь землю.

С этими словами она подцепила пальцами долму и поднесла ее ко рту.

– И потом, – вдруг добавила она, откусывая, – мой муж из тех, кто считает – или считал, – что если уж кого-нибудь покупаешь, покупать надо с потрохами. И душу тоже, или что у нас там?

Она задумалась и взглянула на море, ставшее под волнорезом совсем черным. Лиловато-янтарный полумрак сменился ночною тьмой. Луна еще не взошла. Лишь в отдалении медленно скользили ходовые огни какого-то парохода.

– И теперь я трачу часть жизни на то, чтобы доказать ему, что он ошибался. Относительно цены его покупки, я хочу сказать. Неудачная вышла сделка.

Она говорила оживленно, будто рассказывая нечто забавное. Отпила вина и съела еще одну долму.

– Не хочешь?.. Очень вкусно. Акис, здешний хозяин, добавил к рису немного перченого мяса.

Хордан молча покачал головой и ограничился глотком вина, а Лена снова принялась рассказывать про Пантелиса Кательоса. Когда они познакомились, он был – или выглядел – ослепительным. Казалось, ни границы, ни таможни, ни социальные различия, ни деньги не имеют для него никакого значения. И она долго преклонялась перед ним, как студентка перед профессором.

– Как утята плывут в прудах за мамой-уткой… Ты бывал в Монте-Карло?

– Нет.

– Тогда тебе трудно вообразить, что значило увидеть, как естественно он идет по миру, которому принадлежит и который одновременно презирает. И еще он повез меня в Берлин, показавшийся мне истинным чудом, – настоящая столица мира, будто сошедшая с полотна Гросса, где среди других персонажей словно бы оказалась и я… Ты знаешь Берлин?

– Нет. Я бывал только в Гамбурге и в Киле.

– Я столько развлекалась в жизни, – продолжала она почти весело. – Ослепительные ночи, переплетенные с днями… А барон управлял всем этим так легко и непринужденно и с таким умным, блестящим, неповторимым юмором. Там, в кабаре «Эльдорадо», было возможно все – мужчины, женщины и любая их комбинация, какую только пожелаешь… Там, в Берлине, Кательос сбросил маску – или, наоборот, надел? – и стал приучать меня к своим привычкам. Показывать, что крылось за ними. Там жила его подруга – актриса Петра Кауфман, женщина красивая и абсолютно распутная. Ее дом притягивал к себе художников, актеров, кинематографистов… – Она вдруг замолчала, и расширенные зрачки пристально взглянули на Хордана. – Понимаешь, о чем я, моряк?

Он прекрасно понимал. И представлял ее в Берлине – ее нагое тело, каким видел его часа два назад, на смятых простынях в доме на обрыве, ее длинные ноги, обвивающие его бедра, вновь обонял запахи ее тела, ее пота, ее лона. Его руки и губы до сих пор были пропитаны ими, и он жалел, что скоро запахи выветрятся. Внезапно он испытал неистовый прилив ненависти к Кательосу и вожделения к ней.

– Понимаю, – ответил он.

– Я и сама была, что называется, женщина с прошлым, однако никогда не переходила известные границы. А он перевел меня через них, и не для моего, а для собственного удовольствия. Он сидел и смотрел, дымя турецкими сигаретами, которые курил в ту пору. Он был утонченным и холодным свидетелем… Это был жестокий и почти извращенный холод.

Она замолчала, поднося к губам новую сигарету. Это движение и то, каким она чиркнула зажигалкой и прикурила, оставались стремительными, ловкими и свободными. Их точность показалась Хордану идеальной.

– И наконец я поняла, что для него все возможно, потому что ему все безразлично. Он бродит по руинам правды и искренних чувств, и его мир разлетелся на куски, рассыпался в прах, покуда он смотрел на него равнодушно, пассивно и холодно, ожидая его гибели с любопытством ученого-натуралиста.

Она глубоко затянулась, выпустила дым разом изо рта и ноздрей и взглянула на огонек сигареты внимательно, как будто ища ускользнувшую мысль или воспоминание.

– Вот так и вышло, что мертвый мужчина убил еще живую женщину, – договорила она.

– Но ведь, пока все это происходило, он тебя любил? – с сомнением сказал Хордан.

Она воззрилась на него с издевательским недоумением:

– Быть не может, чтобы он сказал тебе что-то в этом роде… Неужели у вас дошло до таких откровений?

Хордан ничего не ответил. Потом уперся локтями в стол и подался вперед:

– Если ему все безразлично, почему же он предоставил свой остров мне и моим людям?

– Его старый друг Метаксис обратился к нему с личной просьбой, а Кательос всего лишь соблюдал свои представления о порядочности, подобно тому, как до и после женитьбы содержал дорогих любовниц.

Она подняла бокал и прикоснулась им к стоявшему на столе бокалу Хордана:

– Чтоб трупы не переводились. Знаешь этот тост?

– Нет.

Старинная формула, объяснила она, отпив глоток. Простонародный жаргон. Во время Крымской войны суда привозили такое множество убитых солдат, что в портах нанимали всякий сброд, чтобы выгружать их из трюмов и хоронить. И это выражение заменяло пожелание работы и денег. «За удачу!» В Греции продолжают верить в сглаз, в злую судьбу и гадают на кофейной гуще.

– Скольких ты убил, капитан Михалис?

Неожиданный вопрос, заданный с безупречной холодностью, огорошил Хордана.

– Почему ты спрашиваешь?

– Потому что газеты читаю. Ну, там, про корабли, таинственно тонущие в Эгейском море…

Хордан беспокойно заерзал на стуле:

– Не знаю… Не могу ответить…

– Это отчизна приказала тебе отправить на дно всех этих людей?

Хордан мрачно откинулся на спинку стула и дотронулся до своего бокала, не подняв его.

– Я, знаешь ли, не патриот в полном смысле слова.

Лена с чрезвычайным вниманием всматривалась в него.

– А-а, понимаю… – сказала она, чуть помолчав. – Исполняешь свой долг, да? Как мой муж – свой? Наверно, на душе легче, когда это сознаешь. Это и мужественно, и утоляет душевную боль.

Последнюю фразу она произнесла с понимающей улыбкой, которую, однако, можно было трактовать двояко.

– Давай спустимся к морю. Так хочется помочить ноги в воде.

– Поздно уже, – возразил Хордан.

– Это никогда не поздно.

По лестнице, доходившей до самого берега, они спустились к воде, оставив наверху темные силуэты домов, точно склоненных над крутым обрывом. Пятнышки светлячков рассеивались перед ними, будто уступая дорогу. Темнело пятно пришвартованной к волнорезу моторки. Луна еще не взошла, и ни с моря, ни из города не доносилось ни звука – ни плеска воды, ни шороха. Ни малейшей ряби или отсвета на поверхности моря, гладкой, как лезвие ножа, и линию горизонта можно было определить лишь потому, что над ней виднелись звезды. Лена, ставшая темным стройным силуэтом, медленно двигалась вдоль берега. И еле слышно напевала песенку, которая звучала с граммофона, когда они были в доме:

Потом вдруг оборвала куплет и – черная тень на фоне черной воды – спросила:

– Эй, моряк, искупаться не хочешь?

– Нет, ни к чему это… Холодно.

– Ну и черт с ним. Давай нырнем вместе.

– Еще чего!

– Много потеряешь.

На фоне темного неба появились ее вскинутые над головой руки, и Хордан увидел, как она снимает тельняшку и платье.

– Осторожно, там могут быть колючки.

– Да к дьяволу их. К дьяволу все, если пока еще светят звезды.

Хордан подошел к краю платформы и увидел, как Лена – или ее тень – спустилась по лесенке и исчезла. Ни единый звук не нарушил при этом полнейшее безмолвие, царившее в воде, как будто женщина в ней просто растворилась. Хордан, слегка обеспокоившись, всматривался в черноту пучины и уже обдумывал нелепый план броситься в море на поиски, когда из-под лесенки донесся слабый звук. Потом на фоне неба возник знакомый силуэт, и мокрое обнаженное тело прильнуло к телу Хордана, будто ища у него защиты. Ее била крупная дрожь, и губы ее, соленые от морской воды, искали его губы.

– Тебе холодно? – спросил он.

– Нет-нет… Мне страшно.

– Почему? – удивился Хордан.

– Потому что ты уйдешь, и все это сотрется в памяти.

Она прижалась к нему всем телом, покрытым каплями, а Хордан, чувствуя, как намокает на нем рубашка, все крепче обнимал Лену.

– Будь ты проклят, капитан Михалис, – внезапно прошептала она.

Хордан не сразу понял ее.

– Да, – наконец ответил он.

И закинул голову, разглядывая небесный купол, который, казалось, опускался над застывшей в объятии парой, чтобы окутать их до конца времен. И еще казалось, что они остались вдвоем в последнюю ночь мира сего.