За две последние апрельские недели, пользуясь тем, что в западной части Эгейского моря установилась хорошая погода, Хордан и его люди торпедировали и потопили еще три судна, шедшие с Черного моря: советские «Николай Чернышевский» и «Светлоград» – севернее острова Андрос, а испанское «Сьерра-Бермеха», двигавшееся под фальшивым британским флагом, – в проливе между Тиносом и Миконосом. Это означало для Республики потерю двух военных грузов и еще нескольких тонн продовольствия и украинской пшеницы. Все три атаки происходили ночью, в условиях плохой видимости, а показания выживших моряков с двух сухогрузов – третий, «Светлоград», затонул так стремительно, что экипаж погиб в полном составе, – оказались противоречивы: одни говорили, что были атакованы подводной лодкой, другие – что какой-то быстроходный корабль выпустил по ним две торпеды и обстрелял из орудий.

Мигеля Хордана вызвали в Афины. В приказе были четко указаны день и час, и один из каиков доставил его в порт Пирея, где он купил газеты и на такси добрался до греческой столицы. Он был в пиджаке и мятых фланелевых брюках, а на рынке Монастираки купил шляпу и галстук. Револьвер оставил на острове.

Он никогда прежде не бывал в отеле «Великобритания». Пересекая роскошный холл, украшенный большим греческим флагом, капитан взглянул на часы и убедился, что прибыл слишком рано, а потому направился в бар, выбрал неприметный столик под разноцветной стеклянной витриной между большими горшками с пальмами и папоротниками, заказал кофе и стакан воды. Спустя пятнадцать минут расплатился, встал и зашагал к лифтам.

Молоденький лифтер доставил его на пятый этаж, и Хордан по ковровой дорожке коридора дошел до нужного номера. И когда в ответ на стук дверь распахнулась, капитан первого ранга Навиа-Осорио в штатском, без пиджака, в расстегнутом жилете и с полураспущенным галстуком встретил его улыбкой и восклицанием:

– А вот и наш дорогой корсар!

Испанец занимал просторный двойной номер с балконами, откуда открывался вид на Акрополь. В углу вокруг стола с бутылками, журналами и картонными папками стояли кресла, в одно из которых он усадил Хордана.

– Великолепная работа, – сказал он, кивая в такт словам. – В самом деле, превосходная. Передаю вам поздравление от вице-адмирала Серверы лично.

– Пока что нам сопутствует удача, – ответил Хордан.

– Не скромничайте, это больше чем удача. – Навиа-Осорио уселся напротив. – «Ллойд» поднял страховые взносы для судов, идущих в этих зонах… Четыре единицы за месяц с небольшим – это замечательно. За это время вся наша эскадра потопила в Средиземном и Кантабрийском морях только пять судов.

– А как там идут дела в Испании?

– Да в целом недурно. Само собой, триумфальные сводки сильно приукрашивают положение, но, знаете ли, положение неплохое. Вполне прилично на море, медленно на суше, однако идут… Наступление на Бильбао развивается. Что касается международного положения, то американский Конгресс вот-вот одобрит закон о нейтралитете, а это, по сути, отрадная новость.

– А что произошло в Гернике?.. Сегодня утром прочел в газетах.

Навиа-Осорио заметно помрачнел.

– Так оно и есть, – сказал он, немного помолчав. – Красные сожгли город.

– Пишут, будто это работа нашей авиации – германской или итальянской. И большие жертвы среди мирных жителей.

Капитан первого ранга, нетерпеливо заморгав, сумел наконец растянуть губы в улыбке. Взгляд стал осторожным и жестким.

– Кому вы больше верите? Заграничной прессе или генштабу каудильо?

– Разумеется, генштабу, – не сразу ответил Хордан.

Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга. Потом Навиа-Осорио изобразил жестом, что перелистывает страницу, и согнал с лица улыбку.

– Есть дела поважнее, Хордан. Ради этого, помимо прочего, я и оказался здесь. Сами понимаете, ваши успехи радуют не всех.

– Этого следовало ожидать.

– Греческие власти дали нам понять… Метаксас на нашей стороне, однако обязан держаться в рамках. А наши подвиги в Эгейском море начинают вызывать слишком много шума… Понимаете?

– Мы же знали, что рано или поздно это произойдет.

– Конечно. О том и речь. О том, что рано. Мы и не предполагали, что вы будете действовать столь эффективно. И, само собой, что это привлечет к себе такое внимание. Тем паче что англичане начнут вынюхивать.

Хордану не понравилось услышанное. Вмешательство англичан было чревато неприятностями.

– И как именно?

– Кое-какие суда шли под британским флагом, истинным или фальшивым. А вы знаете, каковы эти спесивые островитяне. Теперь, чтобы гарантировать безопасность в этих водах, они решили отправить со своих баз на Мальте или в Александрии боевой корабль – фрегат или эсминец.

Хордан прикинул в уме мили, зоны и перспективы.

– Скверно.

– Да… Может быть очень скверно. Будьте поосторожнее.

С этими словами он поднялся и подошел к балкону. Открыл застекленную дверь и поманил к себе Хордана. Тот присоединился к нему. Пятью этажами ниже простиралась и бурлила площадь Синтагма.

– Красивое место, – сказал Навиа-Осорио, рассматривая Акрополь. – Ну а вы, потомок Сократа, Леонида и прочих, как чувствуете себя в отчем, вернее, материнском краю? Дает ли себя знать ваша греческая кровь? Вам нравится здесь?

– Здесь приятно.

– Вероятно, помогает знание языка?

– Да.

Навиа-Осорио задумался.

– Красные в таком бешенстве, что искры сыплются… И засыпали нотами протеста Лигу Наций, – проговорил он наконец. – И не дают покоя грекам, требуя усилить контроль в территориальных водах. Выбор у них невелик: либо их транспорты пойдут из России длинным и сложным маршрутом через север Европы, но мы их будем караулить в Кантабрийском море, либо им останется прежний путь. А там их ждет ловушка в Эгейском море и ваш торпедный катер.

– Мы еще можем сваливать вину на итальянцев?

– Пока это удавалось. Они, разумеется, все отрицают, как отрицают и действия своих субмарин. Вопрос в том, долго ли удастся морочить республиканцам голову.

– Рано или поздно вскроется, – со вздохом сказал Хордан.

– Надеемся, что поздно, а не рано. Мы тратим огромные деньги на терпение греческих властей, памятуя, что одной идеологией сыт не будешь… И наши германские друзья, разумеется, довольны тем, как показал себя катер «S-семь» в реальных боевых условиях. И шлют вам поздравления.

Разглядывая площадь, оба оперлись о кованые перила балкона. Слева, на эспланаде перед президентским дворцом, шла смена караула и, похожие сверху на оловянных солдатиков, медленно перестраивались часовые.

– Ваша кампания, конечно, – это вопрос времени, – продолжал Навиа-Осорио. – Метаксас, несомненно, когда-нибудь потребует свернуть базу, и наш фланг оголится. Уже сейчас ползут шепотки, что мы сильно осложнили жизнь греческим властям и что им нельзя до бесконечности делать вид, будто они ничего не замечают.

Он умолк, разглядывая площадь. Потом по лицу его скользнула улыбка, легкая и неопределенная.

– Надо будет ускориться, Хордан.

– Сколько нам осталось?

– Не знаю. И никто не знает.

– Но все же я должен понимать, как действовать.

– Это зависит от того, каковы будут действия. Привлекут ли они к себе внимание или нет.

– Надеюсь, на меня не взвалят всю ответственность.

– Нет-нет, об этом и речи нет. – Навиа-Осорио сощурился, словно от яркого света. – Мы вас прикроем, в обиду не дадим.

– И все же хотелось бы знать сроки. Определить запас прочности, – сказал Хордан.

Его собеседник безразлично пожал плечами, сунул руки в карманы брюк.

– Я бы не рассчитывал больше чем на пять-шесть недель… Плюс-минус.

И с этими словами направился в номер. Хордан шагнул следом.

– Любой просчет, случайность, незапланированное происшествие могут сократить этот срок. Попытайтесь его растянуть. В любом случае вы должны использовать последний сезон охоты… Взгляните, капитан.

Он снова присел к столу, жестом приглашая Хордана присоединиться, и открыл папки с документами:

– Наша разведслужба засекла в Черном море еще три судна, проходящие у русских под литерой Y, – советское, испанское и французское. О последнем забудьте – у мыса Бон его будут караулить наши крейсера… Что касается двух остальных, недурно будет увенчать ими кампанию.

– И когда же ожидается их выход?

– В рамках того срока, о котором мы и толкуем. Как у вас боеприпасами?

– Комплект. Несколько дней назад плавбаза доставила нам запас торпед.

– Теперь еще надо будет, чтобы она не задерживалась в этих водах, – она стала слишком заметна. Сейчас перебазируем ее на Кипр… Вы обеспечены всем необходимым?

– В настоящий момент да.

Навиа-Осорио вытащил из папки отпечатанные листки и разложил их на столе:

– По-моему, шесть потопленных судов хороши были бы для ровного счета – а как по-вашему?

– Я того же мнения.

– Снимки прихватили?

– Да.

Хордан извлек из кармана конверт, избавляясь от него с облегчением. Навиа-Осорио с довольным видом просмотрел фотографии.

– Прекрасно, – сказал он наконец. – Нашим германским друзьям понравится. Один из их Schnellboote в реальном боестолкновении… Отличная работа.

Он сложил снимки в папку и показал на бумаги, разложенные по столу:

– Вот сведения о замеченных транспортах. Будут новости – уведомим вас.

Хордан внимательно просмотрел материалы. Тут были фотографии, документация, накладные на груз, названия судов, тоннаж, списки экипажей. Точность поражала. Франкистская разведка, убедился Хордан, поработала на славу.

– Запишите все, что вам может понадобиться… Снимки можете забрать. Пригодятся, когда надо будет опознать суда в море.

Хордан достал ручку и, оторвав от листка почтовой бумаги название и адрес отеля, сделал несколько заметок.

– «Сьерра-Бермеха» в самом деле оказал сопротивление? – спросил Навиа-Осорио.

Хордан кивнул, не отрываясь от записей:

– Попытался… Первая торпеда его не потопила, а у него на корме стояла пушечка… Он подал сигнал QQQ, сообщая, что подвергся нападению, и открыл по нам огонь вслепую, покуда мы маневрировали, чтобы пустить вторую торпеду. Она его и добила.

– Храбрые люди оказались эти красные моряки, – одобрительно сказал Навиа-Осорио. – Испанцы, да?

– Похоже на то. В большинстве своем астурийцы. Греческие рыбаки их подобрали.

– И почти все выжили, насколько я понимаю?

– Двадцать два человека из двадцати девяти.

Он замолчал на миг, вспоминая вспышки выстрелов из маленькой пушки на корме «купца», грохот «Эрликонов», поливавших его очередями между первым и вторым пуском, металлический лязг гильз, катавшихся по палубе от качки. И отблеск пламени на подбитом и наконец-то побежденном судне, которое медленно и почти изящно – есть корабли, умеющие погибать красиво, – соскальзывало в семисотметровую бездну.

– Как ваши люди? – Теперь Навиа-Осорио смотрел на него внимательно. – Судя по результатам, экипаж подобрался толковый.

– Так и есть. Дело свое знают.

– Были сложности, трения?

– Никаких.

– С субординацией, дисциплиной?

– Ни разу.

– Никто из них не спрашивал, что вы там делаете? За кем гоняетесь?

– Ну они же не идиоты. Все знают, но вопросов не задают. Это наемники, и их счета в Афинах регулярно пополняются.

– А то, что причитается вам, мы, как вы и хотели, переводим вашей жене.

– Это остается в силе.

Хордан дописал свои заметки, дождался, когда высохнут чернила, сложил листочки вдвое и рассовал по карманам вместе с фотоснимками судов.

– Какие у вас отношения с владельцем острова – этим самым бароном Кательосом?

Хордан, не ожидавший такого вопроса, ответил не сразу.

– Хорошие отношения, – ровным голосом сказал он.

– А команда познакомилась с ним лично?

– Он наш, так сказать, амфитрион. Но не вмешивается.

– Живет и дает жить другим?

– Именно так.

Навиа-Осорио налил в стакан английского виски, добавил воды из сифона и предложил Хордану, который молча качнул головой.

– Вот что вам непременно следует иметь в виду, – сказал капитан первого ранга. – Ваш катер ни при каких обстоятельствах не должен быть захвачен противником. Понимаете?

– Понимаю.

– Если что-то вдруг пойдет не так, примите все меры к тому, чтобы катер был уничтожен… И это понятно?

– Да.

– Если кто-то из ваших людей окажется в плену, все равно у кого – у русских ли, у англичан, у греков, – вы должны будете отрицать все, что они скажут. Это главное. Вы следите за моей мыслью?

– Пристально.

Навиа-Осорио сделал еще глоток.

– Помните, что это не ваш случай. Вы офицер испанского национального военно-морского флота и в плен попасть не имеете права. Если же все-таки это случится, мы заявим, что понятия не имеем, кто вы такой. Поэтому мы вас снабдили подложным паспортом и доставили сюда без официальных документов. – Он поставил стакан на стол и взглянул на Хордана. – Понятно?

– Мне это было понятно с самого начала.

– Когда все останется позади и вы вернетесь на родину, все будет иначе. Наверно, вам приятно будет узнать, что вице-адмирал Сервера представил вас к награждению Крестом за военно-морские заслуги. – При этих словах он скептически скривил губы. – Впрочем, немного зная вас, я сказал бы, что вы не из тех, кого тешат награды.

– Вы правы, – кивнул Хордан. – Совсем не тешат.

Рослый, тучный Сальвадор Лонкар и щуплый, маленький Пепе Ордовас вышли из ресторана. По словам Пепе, обед, выдержанный в международном духе, удался: русские закуски под водку, утка с апельсинами под французское вино и в качестве заключительного аккорда – по бокалу «Хеннесси» и чашечке турецкого кофе, оставляющего на дне гущу в палец толщиной. День был погожий, солнце грело, но не жгло, и два агента – закадычные враги – шагали рядом по улице Истикляль в сторону Золотого Рога. За обедом беседа шла о мировой политике, о варварстве японских войск в Китае, о последних новостях из Европы, о шахматном турнире, открывшемся в Гаване. Первым заговорил о делах Лонкар:

– Ну, теперь, когда мы отобедали, Пепе, расскажи-ка мне кое-что.

– Что именно?

– Сам знаешь… Про торпедные атаки в Эгейском море.

Еще шагов десять они прошли молча. Потом франкист остановился. Бритое лисье личико было обращено не к собеседнику, а на запад, где над куполами и крышами высились минареты Айя-Софии и Голубой мечети.

– Это не мы, – наконец ответил он.

Теперь он рассматривал свои блестящие черно-белые башмаки. Лонкар терпеливо вздохнул:

– Пепе. Ну-ка, погляди на меня.

Ордовас, сбив на затылок шляпу, поднял к нему голову:

– Ну гляжу… И дальше что?

– Похож я на дурака?

– Твою же мать, говорят тебе – это не мы! – угадал Ордовас язвительную подоплеку вопроса. – С итальянцев спрашивай.

– Итальянцы – все равно что вы. А вернее, вы и есть, только с торпедными катерами.

– А при чем тут катера? Кто говорит о катерах? Скорее всего, это субмарины.

– Да пошел ты…

Лонкар сделал несколько шагов, оставив Ордоваса. Тот поспешил его догнать:

– Такая чудесная была жратва… Не будем портить послевкусие.

Лонкар снова остановился:

– А ведь я тебе столько сведений напередавал – и каких! И про этот танкер, который вы сожгли несколько недель назад. И венгерского торговца оружием, которого вы недавно хлопнули в загребском отеле «Эспланада», я сдал тебе с потрохами, а ведь он должен был поставить три тысячи винтовок Мосина – Нагана и полмиллиона патронов… А ты в ответ даже на собачью какашку не расщедрился.

– Ну, положим, венгр погорел из-за того, что язык за зубами держать не умел, – возразил Ордовас. – Проку от него уже никакого не было.

– Не важно. Ты забил гол, и это главное. А я остался с пустыми руками.

– Да? А кто тебе рассказал про новую контору в Бухаресте и про нефть в Плоешти?

– Толку-то от этого?

Сказав то, что сказал, и так, как нужно было сказать, республиканец сделал таинственную и давно обдуманную паузу. Он даже отрепетировал перед зеркалом выражение лица. Ибо на собственном опыте давно уже убедился: истинная история никогда не звучит так правдиво и не живет так долго, как удачно выдуманная.

– А я вот для тебя припас кое-что, – сказал он с напускной небрежностью. – И, как мне кажется, даже слишком замечательное…

И не прибавил к сказанному ни слова. Двинулся дальше, а Ордовас засеменил рядом, искоса глядя на него.

– Об Эгейском море у меня мало информации, – сказал он.

– Когда я тебе это кое-что поведаю, ее прибавится, не сомневайся.

Ордовас, с сомнением опустив углы рта, прошел несколько шагов молча. Он, казалось, борется с собственной осторожностью.

– Может, ты и прав… – пробормотал он. – И никакие это не субмарины…

Лонкар окинул его пренебрежительным взглядом:

– Тоже мне новость. Сейчас это уже вполне очевидно. Ты мне расскажи такое, чего я не знаю.

– Не исключено, что действуют торпедные катера… – Ордовас осекся, как если бы продолжение фразы давалось ему с трудом. – Итальянские, разумеется.

– Откуда они берутся? С корабля или с прибрежных баз?

– Вот чего не знаю, того не знаю.

– Без участия греческих властей подобное было бы невозможно.

– Сам поставь тут многоточие.

– Вот же твари.

Они тем временем вышли к причалам у Галатского моста, который как раз в эту минуту начали разводить, пропуская какое-то судно. На другом берегу в солнечном треугольнике загорелся золотом вокзал Сиркеджи.

– Клянусь тебе, это все, что мне известно, – сказал Ордовас. – Так что ты мне можешь дать?

Лонкар сделал вид, что колеблется. Провел ногтем по усам. Взглянул на рыбаков, которые зазывали покупателей, балансировали на палубе своих баркасов и, не боясь открытого огня, жарили в масле ставриду и камбалу.

– Такой особенный кораблик… Но на этот раз тебе придется заплатить.

Ордовас снял шляпу и, пригладив оставшиеся волосы, снова ее надел. Он, казалось, был сбит с толку. Крупные уши усиливали его сходство с лисицей.

– О чем идет речь?

– Тысяча фунтов стерлингов или столько же в пересчете на доллары.

– Ого…

– Да, вот так.

В глазах франкиста вспыхнули огоньки опасливой алчности. Облизнув губы, он медленно ими пошевелил, но не произнес ни слова.

– Это за что ж такой куш? – наконец выговорил он. – Я ведь деньги не печатаю…

– За то, что я расскажу о крупнейшей за всю войну поставке военных грузов.

– Шутишь, что ли?

– Сам знаешь, что нет.

Ордовас задержал дыхание. Лонкару показалось, что он слышит, как крутятся шестеренки в голове франкиста.

– Конкретней!

– Нет.

– Ради твоей матери, Сальвадор!..

– Мать мою сюда не впутывай… Она святая женщина и придерживается левых взглядов, как и мой покойный отец.

– Ну прости, прости. Но все же пролей немного света.

Республиканский агент дал ему еще немного потомиться под крышкой и наконец сказал:

– Ничего не пролью, пока не договоримся.

– Намекни, по крайней мере, о чем речь.

Лонкар сделал вид, что в нем борются осторожность и боязнь упустить удобный случай.

– В ближайшие недели из Черного моря выйдут новые транспорты, – как бы вскользь сказал он.

– Ну ясно… Нам это известно.

– И среди них будет один особенный.

Огонек интереса в глазах Ордоваса разгорелся ярче, и он чуть сощурился, словно желая его скрыть:

– Испанский или русский?

– Узнаешь, когда ввяжешься и если ввяжешься.

– Ну и что там особенного? Что за груз?

Лонкар в очередной раз разыграл сомнения и внутреннюю борьбу.

– Серьезный груз, важный и такой объемистый, что еле поместился на судно, – наконец вымолвил он. – Самолеты, а при них тридцать советских пилотов и техников.

В голосе Ордоваса зазвучали разом недоверие, опасение и надежда – весь набор чувств, которые всколыхнула в его душе эта новость.

– Вот это да… Так мы о нем толкуем?

– О нем.

– О-ох ты… ни хрена себе…

– Вот именно.

– И что еще ты мне можешь рассказать?

– Больше ничего, пока не увижу деньги – половину вперед, половину по завершении дела.

Ордовас закусил нижнюю губу, а потом ответил:

– Мне надо проконсультироваться…

– Смотри, паренек, поздно будет. Поздно.

Они помолчали; вокруг пахло рыбой, свежевыловленной и только что изжаренной; в ближайшем кафе на том же причале несколько усачей играли в домино. Стук костяшек о мраморный стол и смех игроков перемешивались с голосами рыбаков, расхваливавших свой товар. Время от времени Ордовас искоса поглядывал на Лонкара, словно пытаясь угадать, о чем тот думает.

– Ты никогда раньше не просил денег.

Лонкар непринужденно пожал плечами:

– И ты тоже.

– А почему сейчас?

Лонкар вздохнул. В этой ситуации ему не надо было стараться, чтобы ответ прозвучал искренно. Он сам собой получился естественным и правдоподобным, как сама жизнь:

– Я начал уставать, Пепе… А Республика – проигрывать войну.

Вернувшись после двухдневного отсутствия на остров, Хордан с ходу почувствовал, что встретивший его Иоаннис Элеонас чем-то встревожен. За то время, что они провели рядом, он научился распознавать душевное состояние штурмана, чья озабоченность проявлялась всего лишь в долгих, задумчивых паузах, в том, что не сразу отвечал на вопросы или высказывал свое мнение, так что казалось, будто он, тщательно отбирая каждое слово и жест, сначала взвешивает их на невидимых весах инстинкта и разума.

– Все благополучно, штурман?

Они сидели в потемках в домике Хордана. Уже настал вечер, и Элеонас не спешил уходить. Это вошло у них в привычку: перед тем как команда уходила спать, штурман всегда сообщал капитану новости. В ста шагах виднелись силуэты моряков, сидевших вокруг медленно догорающего костра. Слышно было, как рулевой Тео Катракис поет по-гречески морскую песенку, а остальные время от времени со смехом подхватывают хором.

– Все, да не все. Благополучно, да не вполне, – вымолвил наконец Элеонас.

– Люди в порядке?

– Ведут себя нормально. Крутят с Сенобией, платят мужу, так что с этим хлопот не возникает. Жалоб нет, кормежкой все довольны.

– Как Зингер?

Штурман немного подумал.

– Голландец малоприятный парень, но держится в рамках. – Он снова помолчал, размышляя. – Хотя вас не уважает. Вечером мне пришлось призвать его к порядку. Он позволил себе сболтнуть лишнее о баронессе Кательос.

Хордан выжидательно молчал. Штурман заговорил снова:

– Я фискалить и ябедничать не люблю, капетанье. И заговорил об этом потому лишь…

– Понимаю почему, – прервал его Хордан. – Дальше!

– Да ничего дальше не было. Зингер сказал сальность, я приказал ему заткнуться, и он заткнулся.

– А что радист? Держится? Не пьет?

– Ни капли. Бобби славный малый. Юморок у него такой… своеобразный: люди немного шалеют от него, однако не обижаются. Хороший он человек.

– Ну так в чем же все-таки дело? Что стряслось, штурман?

– Не на острове. Там. – Он показал на темную тень катера. – Нынче утром «Каризия» доставила нам припасы. Я поговорил с хозяином каика, со старым Петросом.

Он снова замолчал. Поднял голову к небу, и в глазах отразились звезды. Взглянул вверх и Хордан. По морской привычке мысленно прочертил линию от Полярной звезды к Капелле, а от нее к Плеядам.

– И он сказал мне, что греческие таможенники в последние дни шустрят больше обычного.

– Насколько больше?

– В этих водах он видел их трижды, а между Андросом и Тиносом они его остановили и поднялись на борт для досмотра.

– Раньше такого не бывало.

– Никогда.

Новость обеспокоила Хордана. На рыболовных судах нечасто ставят радиопередатчики такого класса. Слишком очевидно.

– Таможенники заметили радиотелеграф?

– Заметили, но промолчали. И вот это странно. Странно, что не сказали ни слова.

– Как вы это толкуете, штурман?

– Толковать мне не по чину.

– Да-да, но сейчас я вас прошу. Что думаете об этом?

– Могу сказать лишь то, что слышал от Петроса.

– И что же?

– Он полагает, греки дают нам понять, что они в курсе дела. И предупреждают нас.

– Угрожают?

– Пока всего лишь предупреждают.

Оба продолжали рассматривать звезды. Хордан перевел взгляд со сверкающей россыпи Плеяд на одинокий Альдебаран. Штурман пошевелился, но остался сидеть.

– Не знаю, кто и как распространил это за пределы нашего острова, да и не хочу знать. Однако есть такие дела, которые, пройдя определенный этап, перестают быть тайными. И это плохо для всех. Не знаю, сколько времени…

– Я понимаю, о чем вы.

Костерок на берегу превратился в груду раскаленных углей. Рулевой оборвал песню, и темные силуэты моряков потянулись к пакгаузу. В ответ на чью-то шутку послышался смех. По всему судя, команда была в хорошем настроении.

– Я уже говорил, что впервые вышел в море совсем еще мальчишкой, – неожиданно проговорил Элеонас. – И отец мой, и дед были рыбаками и контрабандистами, как и все мужчины в наших краях. Дед погиб в кораблекрушении вместе с братьями и зятьями, отца убили турки. Я его плохо помню, однако кое-что из того, что слышал от него, не забуду никогда.

Элеонас поднялся. Он был не склонен к душевным излияниям, и потому Хордан с особым вниманием слушал его сейчас. Тот говорил медленно, словно обдумывая каждое слово перед тем, как произнести.

– Раз в год, говорил отец, сатана празднует свои именины… И в этот день в море лучше не выходить.

Он снова помолчал. Перед Хорданом темнел его массивный неподвижный силуэт, будто врезанный в истыканное булавками звезд небо.

– Вся штука в том, капетанье Михалис, чтобы угадать, когда придет этот день.

Пантелис Кательос прицелился и спустил один из двух курков: кролик, взметнув облако пыли, подскочил в воздухе, прежде чем растянуться на земле. Довольный барон перезарядил ружье, подошел к убитому зверьку и, взяв его за задние ноги, подвесил к поясу. Раньше он охотился с собакой, славным лабрадором по кличке Аякс, но тот одряхлел и ослеп, так что Кательос однажды вывел его на последнюю прогулку и, угостив напоследок добрым куском свежего мяса, застрелил и зарыл под единственным на острове ореховым деревом. Он очень любил этого пса, а потому нового решил не заводить. И с тех пор выходил на охоту один.

Стволы ружья еще не успели остыть. Это было его любимое охотничье ружье – изящная двустволка 12-го калибра со стальными 70-сантиметровыми стволами «Уитворт»: фирма «Пёрдэй» изготовила его по заказу в своей лондонской мастерской на Саут-Одли-стрит. Задумаю когда-нибудь покончить с собой или пристрелить кого-нибудь, восхищенно сказал барон, принимая оружие из рук приказчика, – использую только ваше изделие.

Он повесил ружье на правое плечо – конечно, носить такое оружие на ремне было дурным тоном, но удобней – и двинулся по дороге, пересекавшей остров с запада на восток. Барон надел на охоту поношенный твидовый «Харрис» с замшевыми заплатами на локтях, полотняные брюки и шляпу-панаму, знававшую лучшие времена. Небосклон был чист: лишь на юго-западе, за двенадцатимильной спокойной малахитовой гладью между островами Кея и Китнос, тянулась линия облаков.

Вскоре он заметил за сухими кустами еще одного кролика. Кательос снял с плеча ружье и прицелился, но что-то в поведении зверька заставило его задержать палец на спуске: кролик был неподвижен, появление охотника его не спугнуло. Он не попытался удрать незамеченным, но стоял на четырех ногах, вздернув, а не прижав уши, и смотрел на человека. Какой отважный зверек, подумал барон. Какое презрение к смертоносному свинцу. А может быть, просто дурачок, неспособный предугадать гибельный град, который сейчас обрушится на него? Или он болен и ему уже все безразлично? Впрочем, если наделять его разумом, можно вообразить, что ему опротивел весь мир и он мечтает, чтобы кто-нибудь оборвал нить его жизни: это кролик-стоик, кролик-самоубийца, ищущий цикуту Сократа или меч Катона. И сознающий, что в минуты, которые отделяют жизнь от смерти, убежать значит всего лишь умереть чуточку позже.

Через полминуты Кательос опустил ружье, повесил его на плечо и продолжил путь. И думал о кролике, покорно и спокойно приемлющем свой удел; о пейзаже на острове, о море и мире, от которых он был так далек. Всю свою жизнь люди бродят вокруг собственной могилы и отличаются друг от друга тем лишь, как предстают перед ней. Порою, вот как сейчас, но все чаще и чаще барон чувствовал себя равнодушным наблюдателем, подобным тому римлянину, который смотрел из окна своей библиотеки, как варвары грабят Рим, насилуют почтенных матрон, убивают богатых горожан в их жилищах, как толпа несется по улицам с криками ужаса, как пылают – разумеется, вместе со жрецами – храмы древних богов. А вы чего ожидали, глупцы, думал, наверно, тот римлянин, поднося к губам последний кубок с вином из своего погреба, который в самом скором времени будет опустошен, как и весь город. И, быть может, жалея, что уже слишком стар, чтобы присоединиться к варварам.

Он обсуждал это с женой до того, как затвориться на острове, когда они еще путешествовали по Европе и их разговоры еще не сменились сплошными паузами. Они позавтракали в неаполитанском отеле «Везувий», выходившем на замок и маленькую гавань, которые были припорошены снегом, потому что город накрыла небывалая даже для января метель. Барон, как уже повелось к этому времени, произносил монологи, мрачно и горестно сетуя на то, сколько всего унесла с собой последняя война: неизбежный финал безнадежно гибнущей эпохи. Европа нуждается в силе, говорил он, глядя на балкон, еще мрачнее обычного – вероятно, из-за скверной погоды. Она перестала вырабатывать идеи, влияющие на мир. Англии, Италии, Германии, Греции не хватает решимости и воли. Даже варвары теперь стали вульгарны: их сменили анархисты, коммунисты, нацисты или фашисты, претендующие на место за нашим общим столом. И в этот миг Лена, лежавшая на кровати в белом бурнусе и с чашкой кофе в руках, молча окинула мужа долгим взглядом, прежде чем саркастически произнести слова, которые навсегда отбили у барона охоту к подобным сетованиям:

– Естественно, что тебя беспокоит твоя бедная Европа. Если все усядутся за стол, кто будет подавать?

Рядом с дорогой высились развалины тюрьмы – лишенной крыши, с выщербленными стенами, с окнами, сквозь которые виднелось небо. Разум способен воспринимать только знаки, подумал барон, и эти свидетельствовали о finis terrae[69]. А склонность к возведению тюрем – или нужда в этом – есть один из явных знаков Истории: наравне с тягой человека к зачатию и к убийству она относится к числу древнейших.

Выбрав тенистый уголок, барон прислонил к стене ружье, повесил на него патронташ с притороченным к нему кроликом и достал книжку in octavo[70] – старинное издание «Писем к немецкой принцессе…» Эйлера[71], присел и погрузился в чтение:

Верят (с полным основанием), что Бог действительно желает счастья людям, и очень удивляются тому, что устройство нашего мира так отличается от плана, который, как им представляется, наиболее пригоден для достижения этой цели…

И улыбнулся про себя. Разные есть способы реагировать на подобное удивление, которое разум рано или поздно сделает неизбежным, и барон выбрал для себя безразличное пассивное созерцание, порой приправленное желчью, укрепленное пренебрежительным высокомерием, присущим его сословию. Сословию, сознающему, что его приговорили современное общество, политика и будущее. С мыслями об этом он поднял глаза от книги, скользнул взглядом по развалинам и остановил его на море. Вот и Лена, подумал он миг спустя, выбрала свою собственную траншею, причем она не вычитала это из книг и даже не усвоила благодаря житейским перипетиям. Выживать во враждебном окружении, превращая себя в самое опасное существо – для чего было много способов, – не всякому дано: для этого требуется нечто вроде врожденного инстинкта, который женщину способен превратить в холодное, опасное животное. Кательос не встречал и даже не мог вообразить себе ничего более безжалостного, нежели безмолвная ярость раненой самки, способной источать ее неторопливо, каплю за каплей, с горьким и умным отчаянием.

И барон, все еще чувствуя на кончике языка слова «холодное, опасное животное» – он безотчетно произнес их вслух, будто пробуя на вкус, – мгновение созерцал море, а потом вновь взялся за чтение:

Если рассматривать мир с этой точки зрения, то появится соблазн усомниться в мудрости и всеблагости Создателя.

Эйлер, подумал Кательос, был геометром и физиком эпохи Просвещения, а потому умел выражаться сдержанно и, обращаясь к своей принцессе, употреблять глагол «усомниться» вместо возможных здесь «проклинать» или «богохульствовать». У каждого своя манера делать это и справляться со своими угрызениями совести, ибо не все на свете можно приписать Богу или его отсутствию. Рассеянно листая книгу – барон перестал обращать внимание на то, что читал, – он вспоминал Лену той поры, когда они только познакомились в Париже, и в тех местах, куда он возил ее, когда она искала в нем исцеление своих ран, тихую пристань от бурь и спасение от того неприкаянного одиночества, которое она пережила и оставила позади. В то время – единственно светлую и счастливую полосу их совместной жизни – она следовала за ним безоглядно и была верна, как будто вновь обрела девическую чистоту и стала той Леной, какой была до того, как стать Еленой Николаевной Меншиковой и баронессой Кательос, и не подозревала, что движется в темную западню, от которой он в силу своего надменного и глупого высокомерия не смог или не захотел ее упасти. До тех пор он вел ее по своему миру, как великолепный трофей, вызывающий у всех восхищение и безмолвное изумление, но когда понял, в какую пропасти вот-вот столкнет Лену, заражая ее, будто дурной болезнью, собственной бесплодной ясностью, было уже слишком поздно: механизм спасения, за который Лена цеплялась изо всех сил, был уже сломан, и впереди, между ними и вокруг них оставались только пустыня, одиночество вдвоем и злоба женщины, которая некогда самозабвенно любила его, а потом разлюбила, причем именно тогда, когда он начал любить ее.

Кательос закрыл книгу, спрятал ее в карман и поднялся. Во рту пересохло – в точности как на сердце, – и он пожалел, что не прихватил с собой флягу с вином или водой. Потом снова надел патронташ с притороченной к нему тушкой кролика, перекинул через плечо ремень ружья и, постояв минуту в нерешительности, двинулся по дороге, ведущей на восточный край острова. Чтобы веровать в Бога, которого упоминал Эйлер в письме к немецкой принцессе, Пантелису Кательосу был бы нужен священник, чтобы тихо поведать ему о своих терзаниях. Но единственным возможным собеседником на этом острове был этот странный полуиспанец-полугрек, статью и мастью так похожий на скандинава, этот моряк, приплывший издалека. Этот человек, только что переспавший с его женой.

– Командир, там кто-то наверху, – доложил Зингер.

Хордан поднял голову – они с голландцем стояли на палубе катера и заправляли смазкой пусковые механизмы торпедных аппаратов – и увидел на вершине холма человека. И удивился. Он не без тревоги разглядывал его, покуда не узнал барона. Тогда, вытерев руки ветошью, он спрыгнул на пирс и направился навстречу. Оказавшийся рядом Иоаннис Элеонас, тоже заметивший появление постороннего, послал Хордану обеспокоенный взгляд. Шагая по берегу, капитан обратил внимание, что за плечом у барона висит ружье, а к патронташу на поясе приторочен кролик, и по пути зашел в свой домик за револьвером. Сунул его сзади под рубашку за пояс и медленно двинулся по дороге.

– Был тут неподалеку, – сказал Кательос, – Стало любопытно взглянуть.

Они обменялись несколькими ничего не значащими фразами и, словно исчерпав формулы вежливости, смолкли. «Какого дьявола его принесло сюда?» – ломал голову Хордан. Он снова оглядел двустволку, так естественно висевшую за плечом барона, и невольно подумал о Лене Кательос. И, хотя в поведении барона не чувствовалось никакой угрозы, обрадовался, что и сам пришел сюда не с пустыми руками. Сделав вид, что оглядывает берег, повернулся так, чтобы револьвер за поясом заметил барон. А тот наконец плавным движением руки обвел бухту и катер:

– Вы принесли войну далеко от своей отчизны.

Хордан, вслушиваясь в интонацию, помедлил с ответом. И в ней тоже не заметил оттенка враждебности, отчего еще немного расслабился.

– Да я всегда был далеко от нее. Даже в мирное время.

Кательос кивнул. Заломленное поле шляпы-панамы оставляло его глаза в тени.

– А-а, ну да. Конечно. Я позабыл, что прежде вы служили в торговом флоте.

Хордан удивился и попытался припомнить:

– Я вам об этом рассказывал?

– Разве нет?.. Ну, не мне, так моей жене.

Барон рассматривал его очень обстоятельно и с почти научным интересом. Потом пожал плечами:

– Как все переменилось, не правда ли? Новые технологии и всякое такое… Я ведь тоже воевал, но тогда все было иначе. Грязнее, как вы догадываетесь. – Он искоса взглянул на Хордана. – Знаете ли вы, что десяток заспиртованных турецких ушей похожи на персики в сиропе?

На Хордана это не произвело никакого впечатления.

– Война на море тоже не для чистоплюев, – только и ответил он.

– Полагаю, что так, – сказал барон и, подумав немного, добавил: – Полагаю, что не для них.

Он долго смотрел на море и берег. Потом снял с плеча двустволку и поставил к ногам, прислонив к скале. Потом расстегнул патронташ с притороченным к нему кроликом. Хордан заметил, что брюки его выпачканы кровью, но барону вроде не было до этого дела.

– Когда была война с Турцией, я воевал в кавалерии. В Фессалии, в девяносто седьмом году турки продырявили мне легкое.

– Ого… Сильно?

– Достаточно, чтобы я задумался. И тогда кое-что понял: человек, который удивляется тому, что может умереть, ничего решительно не понял. – Он неожиданно повернулся к Хордану: – Согласны?

– Может быть.

– Это открытие, мне кажется, переменило мою жизнь. А рана помогла облегчить ее – меня признали негодным к военной службе. Я хотел отстраниться отсюда: в этой части Средиземноморья люди питают друг к другу вековую, наследственную ненависть. Ненавидят тех, кто принадлежит к другой расе, исповедует другую религию, любит другую отчизну. А если кто забудет, кто его враг, ему быстро напомнят… И нет на свете такого строя или режима, который не зиждился бы на ненависти к другому.

Он сунул руку в карман и достал уже набитую табаком трубку. Тщательно раскурил, прикрывая огонек спички ладонью. Впрочем, стояло полное безветрие.

– Несмотря на моих предков и на мой титул, – проговорил он, выпустив дым, – я никогда не был монархистом и тем более республиканцем. И считал, что не посрамил родину, не опозорил имя, а потому имею право заняться другим, а именно чтением и путешествиями. Берлин, Лондон, Париж, Монте-Карло… Я превратился в мераклиса.

– Что значит это слово? – сморщил лоб Хордан.

– Это не столько слово, сколько понятие: человек, способный наслаждаться миром, причем не затем, чтобы выставлять себя напоказ, а для собственной душевной отрады. Он обращает внимание на то, во что одет и что ест. Он склонен все делать медленно и с удовольствием. – Барон улыбнулся с насмешливым превосходством. – Вероятно, вам невдомек, как интересна становится жизнь, когда решаешь ничего не пропускать в ней, но при этом абсолютно ничем не увлечен.

Хордан слушал с неподдельным интересом.

– Я и вправду не знаю… В самом деле это так?

– Именно так. В ту пору мне хватало и денег, и времени.

– А сейчас нет?

– Сейчас того и другого стало меньше. По сути дела, намного меньше. Моя семья добилась прочного положения в торговле губками, но меня это никогда особенно не интересовало. А братьев у меня нет, и заниматься ею некому.

– А почему вы вернулись сюда?

– На самом деле это не было возвращением. Вы, наверно, знаете, что этот остров – место ссылки и заключения. Прочие места мне прискучили, а кроме того, они мне сделались не по карману.

Кательос смолк и взглянул, равномерно ли горит табак в трубке. Потом сказал:

– И еще я надеялся, что здесь сумею вернуть ее.

С небрежной элегантностью он сунул трубку в рот и несколько секунд посасывал.

– Полагаю, что считал тогда, будто купил ее… Понимаете, о чем я?.. Женщины влюбляются в дерзких храбрецов, но замуж хотят за мужчин рассудительных и желательно с деньгами. – Он помолчал немного и скривил губы циничной усмешкой. – Впрочем, в обоих случаях деньги решают все… Возможно, в будущем окажется иначе, но сейчас дело обстоит именно так.

Вступаем на зыбкую почву, подумал Хордан. Не просто зыбкую, а откровенно опасную. Внезапно он вновь вспомнил о револьвере за поясом. И решил помалкивать и только слушать, однако не сумел удержаться. Доверительный и едва ли не дружеский тон Кательоса не давал оставаться на бережку.

– Вы это утверждаете очень уверенно, – заметил он.

– Я купил достаточно женщин, чтобы убедиться в своей правоте.

Еще несколько колечек дыма. Какой он ароматный. Ружье и кролик оставались на прежнем месте, но никто из собеседников на них не смотрел.

– Она вышла за меня замуж не ради денег, если вам это любопытно… А у меня в ту пору они еще были, но причина не в этом.

– Влюбилась, – сказал Хордан.

– Да, хотя и на свой манер.

– А вы в нее?

Он поддался внезапному порыву. И тотчас пожалел о том, что не сдержался, однако барон остался невозмутим. И снова оглядел чашечку трубки.

– Она ослепила меня, едва я ее увидел.

Хордан вспомнил ее наготу, длинные ноги, обвившиеся вокруг него, нежное, влажное тепло, охватившее его при первом проникновении. Потом подумал о привинченной рядом со звонком бронзовой дощечке «Д-р Г. Папагос» и вдруг почувствовал, что презирает человека, стоящего перед ним. И испытал прилив небывалой, необыкновенной дерзости.

– Я говорю о любви, Кательос.

Такое обращение вызвало неприязненный взгляд барона. Выпускавшие клуб дыма губы под седыми усами скривились в хищной гримасе.

– Не уверен, что заслужил столь доверительный тон… Не забывайте, что я freiherr[72], а по-немецки обращение по фамилии звучит уничижительно.

– Мы говорим по-гречески.

Они смотрели друг на друга скорее с любопытством, чем с вызовом. Потом барон снова пожал плечами:

– Я не сразу полюбил ее, и в том была моя ошибка. Любовь пришла ко мне, когда покинула ее.

И тут Хордан почувствовал, что готов отважиться на что угодно. Правила хорошего тона, нормы поведения, условности вдруг растворились в этом странном ощущении близости: теперь ему казалось, что они с Кательосом знают друг друга много лет. И от этого прибыло решимости.

– Она сильно изменилась?

Барон с полнейшей естественностью ответил, что Лена переменилась разительно. Когда они познакомились, она была, что называется, «женщиной с прошлым» – определяя ее, он употребил именно это выражение, – но, несмотря на это и на свою работу моделью в Париже, сохраняла какую-то первозданную чистоту, какую-то загадочную невинность, которая в сочетании с ее природным изяществом буквально завораживала. Она с удивительной легкостью переходила от боязливой осторожности к простодушной доверчивости, больше присущей мальчику-подростку. И была единственной в своем роде. Кательос видел, как посетители самых фешенебельных отелей, казино и ресторанов всей Европы при ее появлении теряли дар речи.

– Дамы смотрели на нее ревниво, а мужчины на меня – с завистью.

Барон на миг замолчал, и его обращенный к Хордану взгляд требовал снисхождения.

– Я был легкомыслен, понимаете? Пожалуй, даже распутен. Я водил ее по злачным местам для собственного удовольствия, и там Лена открывала то, что доставляло удовольствие ей… И я не могу винить ее. Понимаете?

Хордан понимал, и даже слишком ясно. Он был жестким профессионалом, а не светским человеком, но доказательства были доступны всем и каждому. Да и Кательос объяснял с удивительной точностью.

– Она отдала вам все, что у нее было, а вы это промотали. Потому что не знали, как правильно этим распорядиться.

Барон поглядел на него с удивлением, казавшимся вполне искренним:

– Ого… Вы, пожалуй, не просто соленый морячина с наружностью викинга. Я не ошибся, решив нанести вам визит.

Хордан снова ощутил, что за ремнем у него револьвер.

– А с какой целью вы это сделали?

Барон не ответил. Он молчал, посасывая трубку, сощурясь, потому что поле шляпы не спасало от слепящего солнца, отблескивавшего от белых и серых камней.

– Видели бы вы, какой она была, когда я впервые привел ее в опиекурильню, – сказал он неожиданно. – Этот ее взгляд… Эта манера чуть покачивать головой… Она, полуголая, лежала на боку, одурманенная зельем, ко всему безразличная…

Он замолчал на миг, вздохнув коротко и горестно.

– Нет стиха лучше, чем гран опия, написал Жюль Буассьер…[73] Читали его?

– Не говорите глупостей.

– А-а, ну разумеется… Виноват. Я хотел сказать, что есть женщины, перенимающие привычки мужчин, которых любят или с которыми живут, и Лена усвоила кое-какие мои. Я, правда, и представить себе не мог, что она зайдет куда дальше той черты, до которой я вообще не доходил. И с той минуты стала развивать собственные привычки. И мало-помалу оставила меня далеко позади.

Хордан по-прежнему чувствовал, что переходит все границы. Но в конце концов, подумал он, не я же завел этот разговор, не я довел его до этой точки. С другой стороны, Хордан не в силах был подавить это странное желание. С одинаковым успехом я мог бы усидеть с этим человеком бутылку, часами ведя с ним беседу, и избить его или всадить в него пулю.

– Оттого, наверно, что вы с опозданием ответили на ее любовь, – сказал он.

Кательос принял эту версию с удивительной естественностью.

– Да, вероятно, – ответил он. – А знаете, что она сказала мне однажды, когда было уже безнадежно поздно для всего на свете?.. «Я считала тебя героем, а теперь понимаю, что этот образ создан моим воображением: без него ты ничто».

Он снова оглядел трубку, где табак уже сгорел, и, наклонившись, осторожно постучал чашей о камень, к которому было прислонено ружье. Немного пепла запорошило открытые глаза убитого кролика.

– Вот так она мне сказала.

– Она знает, как уязвить побольней, – безразлично отозвался Хордан.

– Да все женщины наделены этим искусством. Злость и презрение особенно опасны, когда исходят от умных.

Кательос выпрямился, пряча трубку в карман.

– Ее измены, если называть вещи своими именами, не порочат мою репутацию. Ну или почти не порочат.

Он снова надел шляпу. И постоял в нерешительности, словно размышляя, стоит ли облекать в слова некую идею, пришедшую ему в голову.

– Угрызения совести, – наконец выговорил он. – И со странной улыбкой кивнул самому себе. – Наверно, это самое точное слово, – настойчиво произнес он. – Угрызения совести. – Потом снова вздохнул, прилаживая ружье и патронташ с добычей. – Все мы рано или поздно расплачиваемся за свою вину… К примеру, когда гуляем по этому острову среди призраков давних ошибок.

Потом повесил ружье на плечо и отвязал кролика. Все это – с задумчивым видом и очень обстоятельно.

– Быть может, настанет день, когда я убью ее, платя свои давние долги. Пока не знаю, одну или в объятиях другого мужчины. Быть может, прикончу ее, как из жалости добивают искалеченного зверька.

Держа кролика за задние лапы, он оглядывал его так внимательно, словно на тушке были какие-то ему одному видные знаки.

– Сейчас я еще не расплатился с долгами, – загадочно договорил он.

– Зачем вы мне все это рассказываете? – осведомился Хордан.

– О-о, сам не знаю… – Кательос окинул его долгим взглядом, выражавшим нечто такое, чего Хордан определить не сумел. – Вы пришлись мне по нраву… Такой здоровенный, белокурый и спокойный, несмотря на половину греческой крови. Я убил кролика нынче утром и решил подарить его вам. – Он протянул Хордану тушку. – Как я уже говорил, когда-нибудь мы сможем поохотиться вместе, подстрелить еще нескольких. Вашим людям понравится, если меню станет разнообразней.