Они оставили позади гавань и шли теперь по плавно поднимавшейся улице, в конце которой перед широкой площадью, окаймленной аркадами, высился памятник герою борьбы за независимость греков.

– Андреас Миаулис[60], – сказала Лена Кательос.

Хордан кивнул, оглядываясь по сторонам. На теневой стороне имелись два кафе, несколько пальм, крытая эстрада для оркестра, возле которой копошились в пыли куры. Дома и здание муниципалитета, к которому вела роскошная лестница, были выстроены из мрамора и белого камня. Несмотря на явственные следы упадка, Эрмуполис на острове Сирос еще хранил остатки былого великолепия.

– Это по-прежнему главный порт на Кикладах, – сказала Лена, с любопытством поглядев на Хордана. – Вы в самом деле прежде тут не бывали?

– Никогда.

– И даже в последнее время?

Хордан улыбнулся:

– Даже.

– Он мне нравится, хотя выбирать особенно не из чего, потому что другие острова, которые стоило бы посмотреть, находятся далеко… Я часто здесь бываю: приплываю за покупками, кое-что посылаю в Афины, навещаю друзей. Здесь есть два-три недурных ресторана, книжная лавка и таверна, где по вечерам играет музыка.

– С ночевкой?

Вопрос при кажущейся невинности заставил Лену чуть помедлить с ответом. Она оглядела Хордана, словно пытаясь распознать в его вопросе намек, и наконец произнесла:

– Иногда.

Она свернула направо и повела его вверх по узким улочкам, упиравшимся в две колокольни над сине-красно-белым куполом церкви Святого Николая. Потом склон пошел вниз, к морю, мимо лабиринта лестниц и домов, прятавшихся за оливами, пальмами и бугенвиллеями.

– У нас здесь дом…

Они остановились, разглядывая пейзаж, который стоил того: солнце было еще высоко, и в совершенно прозрачной воде у берега виднелись камни и водоросли на дне.

– В котором никто не живет, – тихо, словно про себя, договорила Лена.

Он краем глаза рассматривал ее внимательно, как изучают незнакомый берег. И был занят этим уже полтора часа – с тех пор, как она уговорила его сопровождать ее на Сирос. За покупками, уточнила она. И добавила, показав на деревянные пакгаузы: «Мне надо кое-что купить, и я уверена, что вашим людям тоже что-нибудь понадобится». Хордан сначала отказался, чувствуя какую-то смутную неловкость, но тут же понял, что совершенно не желает противиться. На острове все обстояло благополучно, никаких заданий не ожидалось, так что ничего страшного, если он часа на два отлучится. В стремительном внутреннем диалоге он привел все эти аргументы, стараясь не упоминать главный: эта длинноногая зрелая женщина с девической фигурой оказывала на него странное и непривычное воздействие. Он никогда прежде не встречал такой удивительной уверенности в себе, как никогда ни у кого не видал такой изысканной горчинки, которой, казалось, было приправлено каждое ее движение и каждое слово. Лена Кательос вела себя – такой вывод сделал несколько растерявшийся Хордан, – как солдат на вражеской территории. И теперь он пытался понять почему.

Она тоже наблюдала за ним. Молча поворачивалась к нему, когда они шли рядом по неровной мостовой, стараясь не задеть друг друга плечом или рукой. Держали, словно по негласному уговору, дистанцию. Так же было и на моторке, когда Хордан сел справа, а она – в темных очках, которые ветер забрызгал солеными каплями, в греческих сандалиях, в белой полотняной юбке, без стеснения поднятой до колен, чтобы удобнее было управлять лодкой, и в тельняшке – ловко орудовала штурвалом и рычагом переключения скоростей, чутко прислушивалась к рычанию двигателя в 125 лошадиных сил, благодаря которому они, едва не выпрыгивая из воды при слемингах[61], держали почти тридцать узлов, так что двенадцать миль, отделявших Гинайку от гавани Сироса, одолели за полчаса.

Лена оставалась в темных очках, которые снимала, только когда попадала в тень. С левого плеча свисала большая сумка из хорошей кожи.

– Голову не напечет? Может, вы зря оставили фуражку в лодке?

– Не хотелось привлекать к себе внимание.

– Вы вправду считаете, что без фуражки не привлечете? С вашим ростом и вашей светлой мастью вы незамеченным не останетесь.

Хордан благодушно улыбнулся:

– Хотя бы попытаюсь.

– Можете не стараться, капитан Михалис.

Время от времени им навстречу шли женщины в черном, в шалях, покрывающих голову и завязанных крест-накрест на груди, и грубоватого вида мужчины, которые, узнавая жену барона Кательоса, дотрагивались до козырька или слегка кланялись. Хмурый православный священник, стоявший на пороге церкви, заметив пару, с подозрительным проворством юркнул назад.

– На Сиросе я не у всех пользуюсь расположением, – холодно сказала Лена.

Иногда она останавливалась, чтобы рассказать о каком-нибудь доме или виде, о его достопримечательности или истории – средневековые корсары, средиземноморская торговля, четыреста лет войны с турками, – и Хордан с вежливым вниманием слушал ее, не сомневаясь, что ей так же мало хочется повествовать, как ему слушать. Тем не менее, сколь ни скуден был его навык в этом светском фехтовании, он угадывал, что этот общепринятый негласный договор дает верный способ решить вопросы, на которые пока еще не получены ответы, и предчувствовать то, что, быть может, еще произойдет.

– Дантова Франческа.

Она остановилась перед внушительным домом, знававшим, впрочем, лучшие времена. Задувавший с недалекого моря бриз шевелил шторы на окнах, как паруса на мачтах. На одном из балконов виднелась фреска, пострадавшая от солнца и дождя, – девушка с книгой в руках среди того, что напоминало адское пламя.

– Знаете эту историю?

– Нет.

– Это первый литературный персонаж, чью жизнь переменило чтение, причем задолго до того, как это случилось с Дон Кихотом и мадам Бовари… Читали их?

– Кое-что из «Дон Кихота».

– Ах, ну да… Вы же сказали, что мало читаете… Франческа узнает историю сэра Ланселота, поцелованного Гиневрой, и позволяет Паоло поцеловать себя. То есть совершает грех. А грех карается.

Темные очки она держала в руке. Окинула Хордана быстрым взглядом и отвела глаза.

– Да, вы не из тех, кого смерть застигает с книгой в руках. – Она отчужденно улыбнулась. – И даже не из тех, кого она находит в постели.

Хордан промолчал, и они пошли дальше. Чуть впереди, перед лавкой, где торговали губками и рыболовными снастями, – хозяин сидел в дверях и плавил свинец для грузил – Лена взглянула на свое отражение в витрине:

– Нет в жизни женщины метафоры более извращенной, чем зеркало… А, капитан?

Быстрый, неожиданный и яростный взгляд, которым она сопроводила вопрос, сбил Хордана с толку.

– Здесь не надо ко мне так обращаться, – с досадой попросил он.

Она будто не услышала. И продолжала рассматривать его с той же необъяснимой суровостью.

– Каким вы представляете себя в старости… если доживете?

– Никаким не представляю. Я не думаю об этом.

– А я вот представляю. И скорее рано, чем поздно, если состарюсь, буду такой, которая только спит и вспоминает. И я не могу позволить себе…

Она осеклась на полуслове: и странная улыбка, появившаяся у нее на губах, показалась Хордану еще более жестокой, потому что он догадался: Лена адресовала ее самой себе.

– Жизни остатки – в полном беспорядке, – пробормотала она чуть погодя.

Хордан счел нужным что-то сказать:

– Вы все еще…

И оборвал фразу, не договорив «очень красивая женщина», потому что внезапно почувствовал: это будет некстати. Лена как будто прочла его мысли.

– Бросьте, ради бога, это лишнее. Вы здесь не за тем, чтобы рассказывать мне, какая я.

И снова еле заметно улыбнулась – но не так, как раньше. Это был скорее намек на улыбку.

– Вы, без сомнения, смелый человек, – добавила она. – Потому, наверно, вас и занесло на эти острова. Но иногда мне кажется – потому, что глупости больше, чем отваги.

Тем временем через две каменные арки они поднялись по лестнице на некое возвышение – узкую длинную террасу, тянувшуюся по крутому склону над крышами желтых, голубых, белых домов. Солнце светило здесь особенно яростно. В сотне метров внизу прозрачно-изумрудное море плескалось о волнорез, сложенный из камней и бетона, о рыбачьи лодки и неровный берег, где стояли дома и росли кусты тамариска. Огороженная от пустыря железной решеткой, имелась и таверна: под фиговым деревом виднелись четыре стола из грубо оструганных сосновых досок, а рядом на тростниковом поддоне сушились на солнце осьминоги.

– Красавчиком вас не назовешь, – сказала Лена, разглядывая Хордана так, словно видела впервые. – Хотя… по-своему вы привлекательны.

Тот смущенно улыбнулся:

– По-своему?

– Ну, утонченности в вас нет… Зато высоки ростом, крепки. Мужественны. Я уже говорила, что вы напоминаете героя этого романа, «Лорд Джим», который вы читали. Как видите, переношу на вас впечатления о прочитанном.

Они сели за ближайший к ограде стол у самого обрыва. Лена показала на дом, стоявший на краю площади и отделенный от нее стеной, над которой виднелись кроны олив и пальм:

– Это мой дом.

Хордан стал рассматривать каменные плиты почти белого цвета, арки, пилястры, кованый балкон на опорах, типичных для старинных греческих особняков. Закрытые деревянные ставни, выщербленные и выцветшие от времени.

– Кажется нежилым.

– Так и есть – он почти заброшен. – Лицо ее было бесстрастно. – Только я время от времени там бываю.

Неспешно подошел тучный хозяин, улыбаясь углом рта под густыми усами того фасона, что принят был на островах, и Лена, поздоровавшись с ним по-приятельски, заказала полбутылки рецины[62]. Потом достала из кармана и выложила на стол пачку сигарет и серебряную зажигалку.

– Жизнь как таковая, – произнесла она медленно и раздумчиво, – это не объективная реальность, а скорее некое пространство, подобное старому дому. Действительность вносим в него мы сами… И есть четыре способа заполнить эту пустоту или выдержать ее: религия, патриотизм, секс и ирония. Отринув патриотизм и религию, мой муж выбрал иронию. В разных ее видах.

Она замолчала, потому что хозяин принес вино и блюдо черных маслин. Лена надкусила одну и швырнула косточку за ограду.

– Как давно у вас не было женщины, капитан? – спросила она, презрительно скривив губы. – Едва ли вы ждете своей очереди к жене повара, которую сподобил вам мой муж.

Хордан ничего не ответил, а возмущенно поднялся. Лена, не шевелясь, смотрела на него:

– Сядьте, пожалуйста.

Он продолжал стоять, глядя на нее.

– Я прошу вас сесть. – Она краем глаза посмотрела на хозяина, наблюдавшего за ними. – Вы привлекаете к себе внимание.

Он наконец повиновался. Лена облокотилась на стол:

– На пятом году брака я пошла в публичный дом, который посещал мой муж. Я знала, что найду его там. И трахалась там, как последняя шлюха.

Сказуемое она произнесла по-гречески, отчего вся фраза прозвучала еще вульгарней.

– С ним? – после паузы спросил Хордан.

– Нет… У него на глазах. С кем-то, кто соответствовал обстоятельствам.

Он, не шевелясь, продолжал глядеть на нее с удивлением. С полнейшим спокойствием она наполнила бокалы и непринужденно откинулась на спинку стула.

– Забавно это все, – продолжала она. – Знаете, он мне сказал однажды: настоящий соблазнитель заставляет женщину показать, что она собой представляет на самом деле, а не то, что она готова предъявить.

Она помолчала, и на губах ее снова появилась дерзкая и жестокая усмешка.

– Нет, правда, разве не забавно?

Хордан не знал, что ответить.

– Я не способен решить…

– Настоящий соблазнитель, – безразлично прервала она. – Всегда таким был. Я про мужа.

Он увидел, как она полузакрыла глаза, словно припоминая что-то.

– И ему понравилось то, что произошло в борделе. Очень понравилось. И с того дня я, разумеется, не давала ему даже прикоснуться ко мне… Он имел право только смотреть, а спустя еще какое-то время – воображать.

– Почему же он остается с вами? – отважился спросить Хордан.

Лена протянула руку к бокалу и сделала глоток.

– Наверно, потому, что у него могучее воображение.

– А вы почему?

– Я как-то прочла про солдат какой-то разбитой армии, которые продолжали сопротивляться вместо того, чтобы спастись бегством… И один из них объяснил это так: «Мы слишком устали, чтобы бежать».

Она все еще держала в руке бокал. Отпила еще и поставила его на стол.

– Вот и я слишком устала, чтобы бежать.

Она чуть склонила голову, и Хордану показалось, что на ее лицо легла какая-то тень, хотя ей неоткуда было взяться.

– Есть призраки, которые верят в искупление, – вдруг сказала она. – Думают, что тогда они перестанут блуждать в вечности. Но есть другие, недоверчивые, – мы предпочитаем оставаться призраками.

Она так пристально глядела на бокал, словно отыскивала там таинственную точку опоры для своих размышлений.

– Это вопрос отбора, понимаете? – продолжала она. – Выделить нужный фрагмент из того, что предстает твоим глазам. Меня научила этому одна греческая проститутка… Ключ в том, чтобы в нужный момент выбрать подходящего человека, как убийца с винтовкой выбирает цель.

Она продолжала задумчиво рассматривать бокал. Потом подняла глаза на Хордана, пожала плечами:

– Ну как же не переспать с женщиной, способной рассказать столько всякой всячины? – И снова едва уловимая тень скользнула по ее губам, как след сухой и холодной улыбки. – Разве вам раньше попадались такие?

Хордан покачал головой, прежде чем ответить, но промедлил с этим. Во рту у него вдруг пересохло.

– Никогда.

– Ну вот видите. – С усталым вздохом Лена взяла сигареты и зажигалку, поднялась и подбородком показала на особняк. – Этот резон ничем не хуже любого другого.

Стены уже утратили свой первоначальный цвет, зеркала затуманились от старости, резные арки и лак на полотнах потемнели, лампы венецианского стекла покрылись пылью. Резная деревянная перегородка отделяла гостиную от спальни с огромной кроватью, старинным турецким ковром и зеркальным шкафом. Когда открылись ветхие ставни, в окна стали видны террасы ближайших домов, серая излучина берега, море и туманные силуэты далеких островов.

Лена поставила пластинку на граммофон в гостиной, стоявший у стены, где висели выцветшие семейные фотографии. Зазвучал женский голос:

– Вы знаете французский? – спросила Лена.

– Немного.

– Там говорится, что не всегда нам будет двадцать лет.

Она стояла неподвижно у деревянной, украшенной резными листьями, цветами и птицами перегородки, отделявшей гостиную от спальни. И какое-то время смотрела на него с этой точки между «до» и «после», с этой воображаемой, условной границы, которую сама обозначила, в этой точке задержавшись. А может быть, вовсе и не воображаемой, подумал Хордан. На самом деле не так уж трудно сообразить, что происходит, и тем более – что произойдет.

Она показала на большой, отделанный мрамором камин. Войдя в дом, она сняла тельняшку, даже не бросив, а уронив ее на пол. Белое платье подчеркивало удлиненные линии ее фигуры и позволило Хордану впервые увидеть ее обнаженные руки. И заметить крохотные точки, похожие на следы укусов или уколов. Ему уже доводилось видеть такие – на припортовых улицах встретишь все, что угодно, – но только не на руках у такой женщины.

– Вам не холодно? – спросила Лена.

– Нет, – качнул головой он. – В самый раз.

И удивился тому, что не испытывает желания. Или, точнее говоря, главенствующее чувство не было желанием. Он заключил, что это, пожалуй, спокойное любопытство, больше свойственное зрителю, а не исполнителю. И тотчас вспомнил, что она рассказала о своем муже, и подумал, что Лена Кательос наделена диковинным даром превращать участников действа в зрителей. В привилегированных, приближенных свидетелей своих деяний.

Внезапно показалось, что она приняла решение. Скорее даже, она приняла решение раньше, а теперь сочла, что пришло время решиться и ему, и, не сводя глаз с Хордана, отступила и углубилась – да, это слово было здесь уместно – в спальню, молча приглашая гостя последовать за собой. И так вот, отступая, не поворачиваясь к нему спиной, не сводя с него глаз, дошла до кровати и села на самый ее край, слегка расставила ноги под белым полотном платья, продолжая смотреть на гостя, который приближался к ней медленно, покорно, осторожно, подобно тому, как моряк замеряет лотом глубину под килем, оценивает опасную близость подводных скал, скрытых в час отлива. И когда подошел настолько, что почувствовал аромат ее тела – теплой, утомленной плоти – и смутный запах неведомых духов, она, продолжая неотрывно смотреть на него, шире развела ноги и приподняла подол, показывая, что под ним ничего нет. Когда обнажились бедра и курчавый лобок, Хордан так же медленно опустился перед ней на колени, прильнул губами и языком и, закрыв наконец глаза, испробовал на вкус предложенную ему розоватую влажную плоть.

– Да, да, вот так… – донесся до него будто издали ее вдруг охрипший голос.

Потом он почувствовал губами череду неистовых содроганий. И внезапно, рывком ухватив его за волосы, она запрокинула ему голову. Он открыл глаза и встретил ее взгляд, устремленный на него с жестоким удивлением, и успел заметить, как она занесла руку и дважды ударила его по щеке – сильно, хлестко, точно. И собиралась дать третью оплеуху, но в этот миг Хордан стремительно и резко, едва ли не с яростью приподнялся и одной рукой, ухватив женщину за лодыжку, опрокинул на кровать, а другой расстегнул ремень, стянул брюки, прежде чем проникнуть в нее в небывало неистовом порыве, силы которого никогда до этой минуты даже не подозревал.

Мы, мужчины, считаем себя любовниками или палачами, всплыло немного погодя в еще отуманенном мозгу. А на самом деле мы всего лишь свидетели.

Сальвадор Лонкар, облюбовав себе скамейку на эспланаде Ортакёй, сидел в окружении голубей, поклевывавших землю, и наслаждался солнцем, которое еще пригревало берег Босфора. Под двумя высокими минаретами была пришвартована шхуна, и матросы чинили расстеленные на молу паруса. Время от времени Лонкар поднимал голову и смотрел, как они работают, но основное внимание уделял маленьким портативным шахматам, стоявшим у него на коленях. Он уже почти полчаса пытался ответить на сообщение, которое неизвестный радист добавил к депеше, присланной ему из Сьюдад-Линеаля: «C5A+, белый конь на пятой клетке, шах черному королю». И Лонкар, как ни ломал голову, видел только один выход. Черный король вынужден вернуться на прежнюю клетку, потеряв тем самым возможность рокироваться.

Досадливо засопев, Лонкар смирился с неизбежностью, спрятал фигуры в ящичек, которым стала сложенная доска, а ящичек в карман плаща. Снова поднял глаза на моряков, чинивших парус, а потом увидел, как, оставляя за собой длинное облако черного дыма, прошел между мечетями и правым берегом буксир, который тащил к югу старый бриг-барк с белым корпусом и убранными парусами.

Лонкар, не поднимаясь, следил за медленным проходом судна, покуда оно не скрылось за изгибом пролива. Этот бриг-барк напомнил ему другой – тот, который он несколько недель назад видел на экране кинотеатра «Алькасар», где шел американский фильм «Ниже уровня моря»[64], в котором рассказывалось о плавании некоего парусника в Атлантике во время Первой мировой войны. Сюжет был непритязательный: барк выслеживает германскую субмарину, американский капитан влюбляется в немецкую шпионку, а та в него; матросы-испанцы говорят с мексиканским акцентом; рыцари моря сходятся в поединке; и прочие непременные для этого жанра подробности. Тем не менее в этот самый миг мысль, уже давно не дававшая Лонкару покоя, вдруг обрела конкретную форму. Мозг шахматиста, сосредоточенный последние полчаса на решении задачи, а потому обострившийся до крайности, сейчас увидел все так ясно и четко, так подробно и предметно, что только поражаться приходилось, как это не осенило его раньше.

Что же я за дурак такой, подумал он. И с удовольствием отвесил бы себе пару оплеух. Столько дней махать мулетой и шпагой, но так и не свалить быка. И вот теперь нежданно-негаданно пришло озарение, которое все это время таилось у него в голове. Он порывисто вскочил на ноги и в возбуждении пробежал несколько шагов к берегу, чтобы еще раз увидеть, как бриг-барк, еще не скрывшийся из виду и окутанный черным дымом из трубы буксира, идет проливом и уже близок к высотам Ускюдара. Ну конечно же, пронзила Лонкара очевидность решения. Теперь он знал, каков будет его следующий ход. Эта идея стара, как сама история войн, однако прошедшие тридцать веков не только не обесценили ее, напротив – подтвердили ее действенность. Фашистам посреди моря подставят троянского коня.

Золотистые лучи света, которые с каждым мигом становились все ярче и ложились теперь совсем горизонтально, потревожили Хордана. Он сонно заворочался, отодвинулся от тела женщины, спавшей рядом, – от нее исходил запах разогревшегося тела и недавнего секса, – откинул измятые простыни, поднялся и по лестнице спустился на кухню, где стоял большой глиняный кувшин с водой. Жадно выпил и, ощущая босыми ногами холод ступеней и керамической плитки, вернулся в спальню. Лена курила, сидя на ковре перед погасшим камином: из одежды на ней была только тельняшка, а закатные лучи освещали обнаженные ноги так, словно в комнате умело расставили юпитеры. Из граммофона звучала какая-то песенка, и на этот раз Хордан узнал и голос, и мелодию: Тино Росси пел по-итальянски «Лучшее танго на свете».

При его появлении она не переменилась в лице. И не шевельнулась, держа в пальцах дымящуюся сигарету и глядя на него. Через мгновение, по-прежнему не сводя с него глаз, подтянула ногу и оперла о колено запястье руки с сигаретой. От этого движения глубоко в межножье открылась темная тень.

– Я уж думала, ты ушел навсегда, – насмешливо сказала Лена. – Удрал от меня.

Он показал на свои вещи, лежавшие в ногах кровати вместе с ее платьем:

– В таком виде далеко бы не удрал.

Она слегка улыбнулась:

– Да, разумеется. А ты никогда не мечтал пройтись по людной улице в чем мать родила? – Улыбка стала шире.

– Нет, никогда. Я вообще не склонен к мечтательности.

– Что сказать? Повезло тебе в жизни. Очень повезло.

Хордан скользнул взглядом по отметинкам на ее локтевых сгибах, и она, заметив это, с полнейшей непринужденностью той же рукой, в которой держала сигарету, прикрыла следы от уколов. Он подошел к своей одежде и взглянул на часы:

– Мне пора. Надо возвращаться на остров.

Лена бесстрастно рассматривала его. Потом затянулась сигаретой и посмотрела еще. Потом кивнула:

– Ну разумеется. – И вдруг словно припомнила что-то. – Ничего, если мы задержимся немного? Минут на пятнадцать-двадцать? Мне кое-что надо здесь сделать.

– Конечно. – Хордан начал одеваться. – А ты сможешь вести моторку в темноте, если ночь застигнет нас в пути?

Она медленно, с неохотой стала подниматься на ноги. И заметно помрачнела.

– Да само собой. Что за глупости? Я десять лет хожу между этими островами.

Они вышли на открытый, медленно тускнеющий воздух, который на высоких крышах старинных зданий был светлее, и зашагали по узким улочкам, петлявшим между охристыми и желтыми фасадами: на протянутых из окна в окно веревках сушилось белье, на подоконниках стояли горшки с геранями и базиликом. И так дошли до гавани, причем Лена не произнесла ни слова: шагала, опустив голову, погруженная в свои невеселые и неведомые Хордану мысли. Она была явно не в духе, более того – обеспокоена, и Хордан спрашивал себя, в какой мере случившееся между ними повлияло на ее мрачность.

– Все в порядке? – не без смущения осведомился он наконец.

– Да-да, – последовал суховатый ответ. – Все в порядке.

Вдоль причала, где на ржавых кнехтах сушились груды сетей, рядом с пришвартованной моторкой выстроились в ряд каики и рыбачьи шаланды. Протяжно взвыв сиреной, готовился выйти в последний на сегодня рейс в Пирей прогулочный катер.

– Хочешь – подожди меня вон там? – сказала Лена.

И показала на таверну в начале улочки, рядом с витриной пароходного агентства, уже закрытой железными жалюзи. «Таверна Панайотиса», возвещала вывеска.

– Недурное местечко, – добавила Лена. – Я часто там бываю.

Она вдруг как-то оживилась – или сделала вид. Хордан остался на улице, глядя ей вслед, покуда она не скрылась в подъезде ближайшего дома. И тогда, любопытствуя, подошел поближе. Двухэтажный дом с балконами был обращен фасадом к порту, а слева от дверей, рядом со звонком, висела бронзовая табличка: «Д-р Г. Папагос».

Врач, подумал сбитый с толку Хордан, направляясь в таверну. А по каким болезням – неизвестно. А может быть, осенило его, этот визит как-то связан со следами уколов у нее на руках. Это открытие чрезвычайно не понравилось ему, и он продолжал ворочать его в голове, когда вошел в таверну – просторную, с огромными бочками у стен, с покрытыми клетчатыми скатертями столами, по большей части занятыми. Найдя свободное место, Хордан сел на табурет, привалился спиной к стене и заказал официанту бутылку рецины и порцию копченой рыбы с оливковым маслом и лимонным соком.

В таверне пахло вином, табачным дымом, соленьями, опилками. На узком помосте двое музыкантов – один на бузуки, другой на гитаре – играли что-то медленное, пронзительное и дрожавшее в воздухе. Хордану это напомнило мелодию, которую напевала мать, когда стряпала, шила или баюкала его, – отец, торговавший восточными коврами, был с ним суховат и отчужден – и бормотала нежные фразы на языке, который она, Аглая Кириазис, привезла с собой с другого берега Средиземного моря. С тех самых пор эти мелодии будили в его душе светлую грусть, тоску по вымечтанной, мифической Греции, на протяжении многих лет известной ему лишь по словам и мелодиям этих песен.

В дверях появилась Лена Кательос. С уверенностью завсегдатая прошла, не останавливаясь, кивнула музыкантам и кое-кому из посетителей. А когда присела рядом с Хорданом, тот заметил, что она стала оживленней и веселей. И глаза теперь блестят иначе.

– Тебе нравится здесь?

Он кивнул. Мужчина в черном, рослый, седоусый и лысоватый, поднялся на эстраду. Чуть покачиваясь, он запел нечто такое, что воскрешало в памяти старинные порты на островах, пастушьи шалаши, бродяжную жизнь. В напеве звучали трагические ноты – как в португальских фадо, в испанских балладах, в песенках французских предместий. Лена кивала в такт музыке, чуть слышно подпевала.

– Не уходи, останься в моих объятиях… – Она перевела взгляд на Хордана. – Или умрешь от моего клинка… Как тебе это?

– Я думал, ребетика[65] запрещена правительством.

– Она и запрещена. Цензура запрещает говорить о тюрьмах, проституции или преступлениях. В наказание полиция сбривает усы виновным, а безусый грек – это такая же нелепость, как усатая гречанка. – Лена показала на певца. – Однако видите – старый Манолис верен себе. Эти острова в такой дали, что нелегко исправить здешние нравы.

Она замолчала, слушая песню. Потом выпила вина из бокала Хордана, вытащила пакетик с табаком и свернула самокрутку.

– После убийств в Смирне в этих греческих песнях поют не о любви, а о превратности судьбы, о разлуке с любимой, об изгнании и о смерти.

Хордан пристально всматривался в нее, спрашивая себя, сколько женщин таится под этой оболочкой.

– Ты часто здесь бываешь?

– Регулярно.

Пожав плечами, Лена сделала знак официанту, чтобы принес ей еще бокал. Наполнив его, подняла и чокнулась с Хорданом:

– За старинные обычаи и далекие острова, которые их терпят.

Потом она долго сидела молча, чередуя глоточки вина с затяжками сигаретой. На эстраде Манолис допел одну песню и завел другую.

– Мне нравится, – сказала Лена. – Ты разбираешь слова? Речь идет о людях, которые скрываются в горах, сражаются с турками и с властями. О храбрецах… О тех, кому по праву достается лучший ломоть мяса и первая красавица в той деревне, куда они спускаются с гор… Да он мог бы самого Гомера спеть… Ты читал «Илиаду»?

– Нет.

– Если когда-нибудь Греция исчезнет, ее можно будет воссоздать – нужны будут только оливка, немного моря и песня.

Неподалеку с двумя спутницами сидел представительный мужчина лет сорока, в жилете поверх белой сорочки, с густыми черными волосами, зачесанными вверх, с роскошными выхоленными усами. В руках он с вызывающей небрежностью вертел и перебирал четки. Хордан заметил, что еще при входе в таверну этот человек приветствовал Лену легким кивком и обменялся с ней понимающим взглядом. Сейчас он послал ей удовлетворенную улыбку, а она не сразу отвела глаза.

Хордан ощутил укол ревности, и это было для него нечто новое.

– Старый друг, как я понимаю?

Она обернулась к нему, удивленно всмотрелась в его лицо:

– Да.

Больше ни он, ни она не произнесли ни слова. Человек на эстраде начал третью песню. Речь в ней шла о волшебном дыме, навевающем грезы. Упоминание наркотиков, объяснила Лена, тоже официально запрещено. Метаксис закрыл все заведения, где курили гашиш и опиум.

– Даже здесь, на островах… Осталось одно, в порту… Очень жаль. Если у курильщиков хватает денег на дозу, они очень милые люди. – Она окинула его пытливым взглядом. – Ты никогда не пробовал?

– Надобности не было.

Лена призадумалась.

– Интересное слово, – сказала она наконец. – «Надобность».

– Что тебе колют?

От заданного в упор вопроса она даже не моргнула:

– Кокаин.

Ответила и замолчала в ожидании его реплики, но Хордан не проронил ни звука.

– Врач знакомый. Все гарантии.

– Ну да.

– Это кратчайший путь к счастью. Может быть, даже единственный.

Хордан взглянул на мужчину с четками, и Лена перехватила его взгляд:

– А секс – это путь окольный. Не исключено, что, не будь барона Кательоса, я была бы целомудренна, как монашка. Как знать, как знать…

Хордан посмотрел на часы. Пора было возвращаться на остров. Он повторил это вслух, попросил счет и положил на стол несколько драхм. Лена погасила сигарету о край тарелки.

– На языке его прадедов это называется Entzauberung der Welt…[66] – Она пренебрежительно прищелкнула языком. – Я выходила замуж за совсем другого человека. Тот был еще жив.

От последних ее слов Хордан вздрогнул:

– Что же его убило?

– Думаю, собственная прозорливость. Нечто вроде эгоистического ясновидения, которое пожирало его мало-помалу, как болезнь… Может быть, он в этом и не виноват, но меня-то он выбросил на незнакомый берег и оставил там.

Она поднялась. Хордан последовал за ней.

– Иногда, – добавила она, – когда ты особенно несчастна, помучаешь того, кто обожает тебя и кого ты презираешь, – и легче становится. Понимаешь?

– Мог бы понять.

Они вышли на улицу. Янтарный полусумрак воздуха, пахнувшего смолой и грязной водой порта, сменился лунным блеском. Медленно зашагав к причалу, они сами растворились во тьме.

– Случается в жизни такое, – сказала Лена, – когда веришь, что сам Господь подсовывает тебе нужные карты из колоды или подсказывает, на какой номер поставить… И думаешь, что так будет всегда.

Они были уже рядом с «Крис-Крафт». Лена прыгнула в моторку, Хордан, отдав швартовы, последовал за ней. Вспыхнул ходовой огонь, взревел двигатель. Хордан, усевшись справа, смотрел на темный силуэт женщины у руля.

– Однако неизменно наступает минута, – добавила она неожиданно, – когда Господь без предупреждения выходит из игры. И нет одиночества ужасней.

Моторка отвалила от причала, оставив за кормой огни берега. Помчалась на пульсирующий свет маяка, а Хордан закинул голову и стал смотреть на звезды. Странный день выдался, подумал он. Очень странный.

Под луной медленно проплывали облака.

Так что же, решимся ли мы утверждать, что преимущества, доставляемые нашим разумом, которым мы так гордимся и благодаря которому являемся господами и повелителями прочих тварей земных, даны нам на наше мучение? К чему нам познание вещей, если из-за него мы теряем спокойствие и безмятежность?[67]

Пантелис Кательос перечел эти строки, когда-то давным-давно подчеркнутые чернилами, закрыл «Опыты» Монтеня и, поднявшись, поставил том на место – между «Жизнью Сэмюэла Джонсона» Босуэлла и «Замогильными записками» Шатобриана. На этой полке стояли его любимые книги – те, которые, случись пожар, он спасал бы в первую очередь. Их было не очень много, но достаточно – Гомер, Плутарх, Библия, «История Французской революции» Мишле и затрепанный том «Дон Кихота» в переводе на английский. С подобным фундаментом – он был совершенно в этом уверен – можно было восстановить любую библиотеку.

Поставив книгу, барон подошел к окну и увидел в стекле собственное отражение, подсвеченное керосиновой лампой, горевшей на читальном столике из стали и стекла, – козелец в горшке, часть удлиненного угловатого лица, кончик левого уса, шелковый воротник старого халата из шотландки. И ему показалось, что снаружи на него смотрит призрак – или тот, кого он мог критически воспринять как половину своего раздвоившегося «я». Обеспокоенный этим видением, он в конце концов закрыл окно и замер, слушая стрекот цикад, созерцая ночь, которая за верхушками деревьев сада серебрила темную поверхность моря. Он видел залитый лунным светом причал и мог убедиться, что моторки рядом с ним нет.

Он спросил себя, как именно и с кем развивались события на этот раз. И по обыкновению, попытался отрешиться от неотвязных мыслей, выбросить из головы мучительные образы, однако ему трудно было избавиться от извращенной смеси злобы и вожделения, от болезненного наслаждения, состоящего из неудовлетворенности, бесстыдства и горя, где каждая очевидность – а Лене для подтверждения довольно было всего лишь взглянуть или просто промолчать – вела к едва ли не физиологическому апогею. И было ближе всего к единственно возможному теперь соитию, доступному теперь, на развалинах того, чем было оно раньше и кем были они прежде.

Рано или поздно, подумал барон, настает минута, когда ты заглядываешь в будущее, а видишь лишь прошлое. В течение какого-то времени эта затейливо-изящная мысль прекрасно сочеталась с поднесенным к губам бокалом шампанского по сто франков за бутылку. Так шло до тех пор, пока на этом острове или, быть может, даже раньше она в конце концов не воплотилась в реальность, пока прошлое и отсутствие будущего не оказались заперты древним морем в столетия пены и изумрудной воды, свободы и неволи, которые стали единым понятием и местом – обиталищем заключенных и ссыльных. Островом Спящей Женщины.

Барон, застыв перед окном, распахнутым в ночную тьму, предался меланхолическим воспоминаниям. Он обладал обостренным и почти безошибочным умением предугадывать, за сколько может продаться тот или иной мужчина и какая женщина способна будет обольстить его. Эти знания он почерпнул не из книг – это был итог опыта и долгой практики. А потому, если бы можно было доверительно – что совершенно исключалось – поговорить с этим странным испанским корсаром, флотским офицером или черт его знает кем, когда, впервые перехватив его взгляд, устремленный на Лену, барон вдруг заметил, что и она не сводит с него глаз, он непременно сказал бы что-то вроде: «Это что, видели бы вы ее в прежние времена, капитан Михалис, или как вас там… В те времена, когда мир был прекрасен для тех, кто мог себе позволить, чтобы он был таким, когда эта злосчастная Европа еще не задумала самоубийство». Видел бы он Лену в ту пору, когда она носила туфли на высоких каблуках и похожие на браслеты тонкие ремешки обвивали щиколотки. Видел бы, как, слушая собеседника, она поворачивала к нему голову, словно он был единственным мужчиной на Земле, и в ее качающихся серьгах из золота и бриллиантов вспыхивали огоньки свечей. Видел бы он, наконец, как с бесстрастием античной богини раздевается она перед голубоватым зеркалом в купе спального вагона «Восточного экспресса», в номере «Отель де Пари» в Монте-Карло, в апартаментах «Негреско», в окна которого, как на полотне Матисса, смотрят пальмы.

Перекрывая треск цикад, послышался рокот двигателя, и барон увидел тускловатый свет ходового огня – «Крис-Крафт» неспешно приближался к причалу. Потом огонь погас, и остался лишь темный неподвижный силуэт моторки, от которого отделилась еще одна тень и по тропинке направилась к дому. Кательос закрыл окно и вышел из библиотеки в гостиную. Лена, поднимаясь в свою спальню, не могла разминуться с ним, и потому он ждал ее стоя, сунув руки в карманы халата. Вскоре она появилась – белое платье, тельняшка, утомленное лицо.

– Все хорошо? – вежливо спросил барон.

Она молча окинула его взглядом. И потом медленно кивнула:

– Все.

Он показал на двустворчатую раздвижную дверь, отделявшую гостиную от коридора:

– У тебя усталый вид… Поужинаешь?

– Не хочется.

– Выпьешь чего-нибудь?

Он показал на встроенный бар. Лена, не произнося ни слова, молча смотрела на него. Так смотрела она на него однажды, в новогоднюю ночь 1927 года, когда их обоих уже оглушил грохот разлетающегося на куски мира: смотрела через стол в продолжение всего ужина, сидя между греческим арматором и британским дипломатом, покуда ее муж говорил то с соседкой справа – женой арматора, то с соседкой слева – итальянской певицей. В былые времена Кательос развлекался наблюдениями за мужчинами, добиваясь благосклонности их жен, но те времена прошли, а женщина, которую он вожделел, теперь принадлежала ему, и кроме того, он начал любить свою прекрасную добычу. Но оказалось вдобавок, что уже слишком поздно. Через неделю Лена появилась в борделе высшего разряда, завсегдатаем которого был барон, и, с ледяным спокойствием выложив огромные деньги, сняла там самый роскошный номер и каллиграфически написанной записочкой – барон до сих пор хранил ее – уведомила его, что он, сидя с бутылкой шампанского, под льющийся из граммофона голос Берты Сильвы будет наблюдать, как его жена отдается другому – юному красавчику-официанту из отеля «Кинг Джордж», тщательно отобранному для этой затеи. Кательос сидел неподвижно, созерцая все происходившее, и, когда она отослала официанта, а сама осталась в постели, на смятых простынях, он наконец поднялся, сбросил с себя одежду, и они предались любви с каким-то животным исступлением, которое было неведомо им никогда прежде и которому никогда больше не суждено было повториться, потому что с того дня Лена закрыла мужу доступ к своему телу. Никогда ни одна женщина не отдавалась ему с таким безоглядным, оскорбительным неистовством, как она в эту их последнюю ночь. «Я прощаюсь с тобой», – прошептала она, причем и голос ее, и сопровождавший его взгляд выражали нечто такое, чего барон тогда не сумел истолковать, и с той минуты навсегда отказала ему, и это притом, что вскоре, к вящему удивлению Кательоса, пожелала последовать за ним на остров, разделив с мужем это добровольное изгнание.

– Я была на Сиросе, – сказала Лена.

– Я так и предполагал, – повернувшись к ней спиной, барон подошел к бару и наполнил два бокала коньяком. – Etiez-vous seule cette fois-ci?

– Non[68].

– А-а… Погоди-ка, дай я угадаю.

Он обернулся к ней с бокалами в руках и один протянул ей. Она взяла, но не поднесла к губам, меж тем как барон отпил из своего.

– Угадаешь.

Он невозмутимо кивнул. И подумал, что проникать в сокровенные тайны иных женщин – то же, что углубляться в секретные глубины крепости. Совершать увлекательные экскурсии по лабиринтам укреплений, уточнил он и приподнял бокал, прежде чем сделать очередной глоток. Удивительно, что вы, греки, в драматических ситуациях никогда не жестикулируете, сказала она ему однажды. Ломая средиземноморский стереотип, остаетесь неподвижны и немы, но взглядом красноречиво предупреждаете об опасности.

Лена сделала наконец глоток:

– Твое здоровье.

Кательос не спускал с нее глаз, а она не отводила своих. Он вспомнил, какой была она пятнадцать лет назад, когда была еще любящей женой и так разительно отличалась от тех, кого во время медового месяца постоянно мучает неисцелимая мигрень. И даже потом, когда настало время отчужденного молчания, она не нуждалась в том, чтобы прибегать к уверткам и отговоркам. Одним взглядом – вот таким, как сейчас, – она могла отбить у него охоту дотрагиваться до нее. И он к этому привык. Привык к этой диковинной судьбе – к обоюдной мести, сплетенной из наказания, покорности и раскаяния.

– Ну и каков он?

Она склонила голову набок, будто и в самом деле задумавшись над ответом:

– Спокойный. Из тех, на кого можно рассчитывать в минуты хаоса.

– Грубоват? Он ведь все же моряк.

– Не очень. Скорее приятен.

Кательос заставлял себя сохранять непринужденный тон. У него это уже вошло в привычку – сказывались те десять лет, что она уносилась и возвращалась на своей моторке.

– Мужествен?

– Более чем.

– По виду он могуч, как настоящий викинг…

– Не только по виду.

Барон показал на ее руку, скрытую под рукавом тельняшки:

– В программе было и это?..

– Да.

Он сделал еще глоток и задумался, а потом произнес ровным, задумчивым тоном:

– Когда-нибудь я не совладаю с желанием съездить на Сирос и убить этого доктора.

И увидел, как она насмешливо подняла бровь.

– Слишком многих там тебе придется убить. – Лена помедлила, словно оценивая его. – А ты не из тех, кто убивает.

– Кроликов же я убиваю.

Она промолчала, ограничившись таким же взглядом, что и прежде.

– А почему бы и нет? – сказал он, помолчав. – У меня есть пара великолепных ружей… И потом, я ведь грек, а грек убивает от любви, из ревности, в отместку, ради денег или чтобы спать спокойно. – Он состроил саркастическую гримасу, отдаленно напоминающую улыбку. – Мы, греки, всегда найдем, из-за чего убить.

– А доведется – и меня тоже?

– Почему бы и нет? – повторил он. – Почему я должен оставлять тебя в руках Менелая и ахейцев?

Лена пожала плечами и поставила бокал на стол:

– Зачем кого-то убивать, если мы и так умираем?

С этими словами она повернулась и направилась к лестнице, ведущей в спальни. Барон не шевельнулся и смотрел ей вслед, покуда она не скрылась из виду, потом допил коньяк и какое-то время сидел неподвижно. Он вспомнил, что впервые увидел, как по-настоящему смеется эта женщина – в ту пору она звалась Лена Меншикова и вела себя, как парижская модель, которой была еще несколько недель назад, – смеется чистосердечно, полнозвучно, безудержно, откинув голову, сияя глазами. Они тогда только что познакомились: в VIP-зале «Спортинг-клуба» в Монте-Карло мраморный шарик замер под номером, поставив на который она впервые в жизни выиграла. В этот самый миг барон с удивлением понял: во что бы то ни стало он должен жениться на женщине, способной от выигрыша в рулетку так смеяться; а в последний раз этот ее смех прозвучал пять лет спустя, незадолго до того, что случилось в Афинах, в ответ на какую-то его немудрящую реплику, о которой он и сам уже позабыл.

Барон, пройдя мимо «Резни на Хиосе», поднялся на второй этаж. В спальне все было уже приготовлено – на кровати лежала сложенная пижама, настольная лампа и люстра зажжены, на столике стоял накрытый стаканом стеклянный графин с водой, а книга, которую он читал сейчас, – «Письма к сыну» лорда Честерфилда – заложена закладкой в нужном месте. Он оглядел все это со спокойной печалью. Потом после недолгого раздумья направился к двери, соединявшей его спальню со спальней жены. Остановился и замер на выложенном черно-белыми плитками полу, постучал и выждал, но ответа не получил. Тогда нажал на ручку и вошел; в комнате горел только канделябр с тремя свечами, но этого было довольно, чтобы различить в полумраке Лену, которая в том же самом платье, взбитом выше пояса, лежала на кровати и, разведя бедра, мастурбировала. При виде Кательоса она, не прекращая своего занятия, окинула его взглядом, лишенным всякого выражения. И не отводила глаз, покуда он, отступив, не вышел из спальни и очень медленно не прикрыл за собой дверь.

Сердце мертвой женщины, думал он, надевая пижаму, не оживет никогда.