Улыбка Чеширского Кота, сказал Бобби Бомонт, поглядев на луну, которая, уменьшившись больше чем на три четверти, превратилась в новорожденный месяц. Радист принес последнее сообщение от каика, девять часов назад засекшего цель, и снова исчез, меж тем как Иоаннис Элеонас поднял бинокль, вглядываясь в ночной мрак, а Хордан отдал новый приказ рулевому. И «Волчица», которая средним ходом кралась во тьме, окутывавшей море под звездным небом, легла на курс запад-северо-запад.

Ночная роса обильно покрывала ходовой мостик над рубкой. Было холодно. До рассвета оставалось еще три часа, и сырость, несмотря на свитер, поддетый под бушлат, и полотенце, обмотанное вокруг шеи и закрывавшее грудь, пробирала Хордана до костей. Стояло почти полное безветрие – разве что узла два прибавлялось благодаря движению катера, который, однако, сильно качало на волнах. Шли без огней – было строжайше запрещено даже курить, – и порой, когда волна била в борт с особенной силой, из темноты слышалась приглушенная брань. Торпедисты и один из братьев Мароун сидели у «Эрликона», а другой наверху, на маленьком диванчике, стоявшем на мостике.

– Пока ничего, капетанье, – передавая Хордану бинокль, сказал Элеонас.

– Он уже должен быть там.

– Однако его нет.

Хордан поднял голову:

– Впередсмотрящий, есть что-нибудь?

– Ничего, капитан, – донесся голос сверху. – Ничего, кроме маяка в Кафирефсе.

Они семь часов замыкали двадцатимильную дугу к северу от острова Андрос, не теряя из виду проблесковые огни далекого маяка. «Каризия», каик-разведчик, выдвинувшийся еще северней, незадолго до захода солнца обнаружила танкер и по радиотелеграфу сообщила его приблизительное местонахождение, направление и скорость – на румбе двести семь градусов, семь узлов. Это означало, что он идет к проливу кратчайшим путем и, вероятно, пересечет его до рассвета.

– Вообще-то, полагается включить ходовые огни, – сказал Хордан.

– Мало ли что полагается, – ответил штурман. – Может быть, там осторожный капитан.

Хордан медленно осмыслял ситуацию. В эту минуту голова его была переполнена геометрическими комбинациями, нанесенными на морскую карту, – линии, углы, долгота, курсы и расписание. Он смотрел в бинокль, но видел лишь тьму.

– Давайте ближе к берегу, штурман. Может, этот огрызок луны нам поможет.

Элеонас отдал распоряжения, рулевой переложил штурвал влево, а катер прибавил ходу. Он резал носом высокие волны, и брызги захлестывали мостик, заставляя капитана и штурмана пригибаться. Хордан краем полотенца вытер соленые капли с бороды, пониже надвинул фуражку, чтобы ветер не сорвал.

– По правому борту огни – зеленый и белый! – крикнул впередсмотрящий.

Хордан поспешно навел бинокль вправо и сквозь подрагивающие от качки пáрные линзы увидел в отдалении огни, о которых оповестил матрос: два топовых[57] – ближний ниже дальнего – и зеленый, показывавший, что судно обращено к ним правым бортом. Это значило, что идет оно прямо к Кафирефсу и, судя по расстоянию до маяка, находится примерно в пятнадцати милях от самой узкой части пролива.

– Это танкер? – спросил Элеонас.

– Похоже на то… Гляньте-ка. – Хордан протянул ему бинокль и посмотрел вверх. – Впередсмотрящий!

– Есть!

– Слезайте.

– Сию минуту, капитан.

– Очень может быть, что это «Кампонегро», – сказал штурман. – Но может, и кто другой.

– Зайдем так, чтобы он оказался против света.

Прозвучали приказы, и катер выполнил маневр. И на миг в проблеске маяка оказался силуэт «Эрликона».

Хордан снова поднял бинокль:

– Вот так хорошо, штурман.

– Так держать! – в переговорную трубу сказал Элеонас.

Теперь, когда «Волчица» сменила местоположение, а судно оказалось против света, в скудном лунном блеске, заплясавшем на волнах, Хордан смог различить черный длинный корпус с надстройкой посередине и высокой трубой на корме. Судя по тому, как низко находилась надстройка, судно было полностью загружено. Без сомнения, это был он. Танкер. «Кампонегро».

– Оно!.. Бомонт!

– Есть Бомонт, сэр! – отозвался радист.

– Передайте «Оскар-Браво-Браво», будем атаковать. – Он обернулся к штурману. – Боевая тревога.

Грек, удовлетворенно заурчав, дал свисток. Хордан снял парусиновый чехол с прибора управления огнем и прильнул к окулярам. На этот раз промазать нельзя, сказал он себе. После того как прибор был перенастроен, они снова и снова без конца отрабатывали маневр, используя в качестве условной цели «Каризию» или второй каик-разведчик. И все-таки действовать следовало очень спокойно и обстоятельно, ничего не упуская из виду. Не тот был случай.

– Идем параллельным курсом. Следуем за танкером, чтобы определить его скорость.

Склонившись к алидаде[58], он отметил место танкера, через две минуты повторил операцию, а еще через две замерил в третий раз и убедился, что показания совпадают, то есть цель идет с постоянной скоростью. Элеонас, повторяя доклад рулевого, подтвердил: не выше семи узлов. И Хордан ввел эти данные в прибор управления огнем.

– Берем упреждение градусов на шестьдесят от траверза. – Он на миг оторвался от окуляров и тотчас вновь к ним прильнул. – Дистанция пятьсот метров.

Он выждал, когда маневр будет выполнен, и приказал Зингеру открыть люк левого торпедного аппарата и приготовить торпеду к пуску. Силуэт танкера по-прежнему выделялся против света.

– Пошли, штурман. Моторы на тысячу сто оборотов.

Взревели дизели, и катер, еще выше задрав нос, рванулся вперед на скорости в двадцать узлов. Капитан и штурман ухватились за стальной поручень ограждения. Ветер теперь стал еще холоднее и влажнее, а мелкая изморось сменилась тяжелыми каплями.

– Курс ноль-девять-ноль… Так держать.

Вжимая в орбиты резиновые наглазники, которые каждый раз, как в скулу катера ударяла волна, сильнее давили на веки, Хордан старался держать в поле зрения силуэт танкера, делавшийся все крупнее. В эти мгновения он не думал ни о чем постороннем; все его чувства были направлены на то, чтобы правильно совместить катер и цель с напряженным охотничьим азартом. Его занимали теперь только профессиональные задачи – курс, скорость, дистанция, угол атаки, и ничего больше. Не было места симпатиям или неприязни, политическим идеям, патриотическим чувствам или воинственности, отношению к франкистам или республиканцам. Все это исчезло, вытесненное холодным техническим расчетом, все утратило значение, кроме одного: выпущенные торпеды должны поразить цель в точно выверенной точке, в высчитанную минуту. Успех или промах, ничего больше. И в этом уравнении не было места мыслям об экипаже «Кампонегро» и о том, какая судьба его ждет. Еще будет время подумать об этом. А впрочем, не дай бог.

– Пять влево, штурман.

– Есть пять влево.

– Так держать.

– Есть так держать.

– Сбавить ход до двенадцати узлов. Девятьсот оборотов.

– Есть.

– Зингер!

Перекрывая гул моторов, донесся голос голландца, который со своим помощником хлопотал у торпедного аппарата правого борта. В голосе этом звучало оживление и едва ли не ликование:

– Готово, командир!

Не отрываясь от ПУО, Хордан вскинул левую руку, хоть в темноте она и была невидима. Танкер сейчас заполнял все пространство прицела. Ровно пятьсот метров. Он резко опустил руку:

– Огонь!

Послышалось шипение, потом негромкий грохот. Продолговатое темное тело торпеды скользнуло в воду с правого борта, и, потеряв равновесие, катер накренился на левый. Элеонас приказал выровнять корабль, и тот, рубя килем высокие волны, описал три четверти окружности, чтобы выйти на параллельный курс с танкером. Хордан оторвался от окуляров, поднял бинокль и навел его на «Кампонегро», силуэт которого все еще был различим против слабого лунного света.

– θεέ μου! – закричал Элеонас.

Что значило: «О боже!» То же самое произнес и Хордан, когда у кормы танкера сперва мелькнула краткая, почти незаметная глазу вспышка, а потом выше трубы взметнулся столб темной пены. Все это произошло беззвучно – слышны были только моторы «Волчицы», и лишь спустя мгновение долетел приглушенный расстоянием глуховатый раскат. К этому времени над поврежденным бортом взвилось и закрутилось вокруг своей оси красно-желто-черное пламя, испещрив отблесками пространство между подбитым танкером и катером.

«Волчица», застопорившая ход в полумиле, качалась на волнах. Экипаж вылез на палубу, замер и онемел, как в столбняке, глядя, как от кормы к носу гибнущего судна мчится огонь. Столб пламени стремительно шел ввысь и вширь, бушевал все неистовей, подобно тому как вспыхивает коробок, если поджечь все спички разом. Красный отсвет зарева ложился на сумрачные лица людей, наблюдавших за этим зрелищем.

– Бедолаги, – сказал кто-то.

Да уж, подумал Хордан, завороженно уставившись на горящее судно. Именно так, и никак иначе. Двести пятьдесят килограммов тротила, примчавшись на скорости сорок узлов, только что подожгли три тысячи тонн бензина. И лишь сейчас он впервые подумал о тех, кто был на борту «Кампонегро». От этой мысли, проникшей в мозг внезапно, физически ощутимо, как удар, он вздрогнул. Вместе с судном погибала и команда – моряки торгового флота, такие же, каким был он сам последние двадцать лет. Неизвестно, сколько их было, но едва ли хоть кому-нибудь удалось выжить и уцелеть в таком пожаре.

Он обернулся к Бобби Бомонту. Радист поднялся на мостик и молча смотрел на охваченный огнем танкер.

– Были какие-нибудь сообщения с «Кампонегро»? Просили о помощи?

Англичанин покачал головой. Отсветы пламени отражались в стеклах его очков.

– Нет, сэр. Ничего. Полагаю, не успели.

Хордан ненадолго задумался.

– Спуститесь в рубку и подайте сигнал SOS, – вымолвил он наконец. – «Пожар на борту, терпим бедствие в десяти милях восточней мыса Кафирефс». Добавьте их опознавательный знак, чтобы выглядело, как сигнал с танкера.

– Понял.

Бомонт исчез. Вопрос, очевидный и неизбежный для моряков, прозвучал из уст штурмана:

– Капетанье, выживших искать будем?

Хордан оперся о поручень, не сводя глаз с горящего траулера. Ему казалось, что это зрелище навсегда будет впечатано в их сетчатку. Вцепившиеся в леер пальцы будто окостенели. Во рту пересохло, стало горько.

– Нет, штурман. Возвращаемся на базу.

Пантелис Кательос позавтракал у себя в комнате. В последнее время это происходило часто, потому что Лена вставала с каждым днем все позднее, а ему не хотелось спускаться в столовую, где его ждали только горничная, поджаренный хлеб с оливковым маслом и кофейник. Барон – еще небритый, в сером шерстяном кардигане поверх пижамы, в турецких кожаных шлепанцах – отставил поднос в сторону и поднялся. Взглянув в окно, убедился, что за ночь ветер посвежел и дует с севера, гоняя по морю белые пенные барашки. Тем не менее день выдался солнечным и погожим.

Он невозмутимо набил первую трубку и сунул ее в рот, однако раскуривать не стал. Ему нравилось вдыхать запах табака – свежего, аккуратно утоптанного в вересковой чаше бленда, доставленного из Афин, – прежде чем поднести к нему огонек и превратить в дым. И предвкушение доставляло ему больше удовольствия, чем само курение, что вообще было основной чертой его характера: мечта и ожидание горячили и тешили сильнее сбывшегося. Каждое ожидание было обещанием, каждое свершение оборачивалось разочарованием. По мнению самого Кательоса, это можно было расценить как незыблемую константу его жизни. И краткое, но внятное ее содержание.

Он продолжал обозревать пейзаж. Из окна виднелись голубовато-серые скалы острова Кея, расположенного в двенадцати милях к западу, а подальше, на севере, – гористый ландшафт острова Андрос. Внезапно внимание Кательоса привлекло небольшое суденышко, ходко шедшее к юго-западу, оставляя за собой прямой белый бурун. Барон всмотрелся: без сомнения, скоростной катер. Судя по тому, что держал курс на Гинайку – к восточной оконечности острова, – торпедный катер. Вероятно, проведя ночь в проливах, возвращается с задания. С охоты, насмешливо заключил барон. И уж наверно, этот диковинный испанец, рожденный гречанкой, придет с добычей. Впрочем, может быть, и ни с чем. Не всякий кролик подвертывается под выстрел.

Так и не раскурив трубку, барон прошел в смежную комнату, где стены были расписаны фресками, на которых, вопреки ущербу от времени и сырости, еще можно было разглядеть Улисса, расстреливающего из лука претендентов на руку Пенелопы. Там стояли диван с полинялой обивкой, пара кресел, стол с венецианской керосиновой лампой и этажерка, а на ней в беспорядке – альбомы с фотографиями, переплетенные комплекты журналов, томики Филлипса Оппенгейма[59]. Барон пересек комнату и остановился перед второй дверью, а потом негромко постучался. Не дождавшись отклика, тихонько приоткрыл ее и вошел.

Там пахло окурками и сонным телесным теплом. Шторы были задернуты, и в полумраке на кровати угадывались очертания женщины. Лена дышала легко и ровно, и Кательос прислушался к этому дыханию, прежде чем крадучись, осторожно подойти к окну и чуть раздвинуть занавески – настолько, чтобы полоска света проникла в комнату и скользнула по кровати. Потом он сел на табурет и принялся смотреть на спящую. Она лежала на спине, голая, как всегда, и даже зимой: простыни и одеяло сбились под поясницу, открыв ее тело от паха до беззащитного затылка коротко, по-мужски остриженной головы; одна щека была прижата к подушке, другая оставалась на виду, а лицо казалось бы невозмутимым, если бы порой лоб не морщился так, словно и во сне Лену, не давая покоя, томило какое-то опасение.

Такую женщину, снова подумал барон, могла породить лишь уже завершившаяся эпоха высочайшей европейской цивилизации. А век черных туч, застилающих небосвод мира, не в силах больше произвести на свет подобный экземпляр, снова сотворить такое совершенство. Достичь столь потрясающего результата. Пятнадцать лет, протекших с их первой встречи в Париже, на лестнице приватного бара в доме номер 7 по улице Сен-Флорантен, почти не тронули красоту этого тела, сейчас неподвижного и едва прикрытого. Напротив, они придавали ему какое-то новое качество, какую-то восхитительно смутную порочность, которой ей прежде не хватало – то ли вправду, то ли на его вкус. Ноги турецкой шлюхи, припомнил он. Ей нравилось, что он говорит так, нравилось, как он обращается с ней. Скажи мне, пожалуйста, кто я. Шепни на ухо, покуда я… и так далее. Скажи еще раз, что я – твоя добыча, отведи меня без околичностей и реверансов в тот темный угол, что таится у меня в сердце и в голове. И вот в те уже далекие теперь времена они достигли совершенства, крайней степени гармонии плотской и духовной, какая только возможна между мужчиной и женщиной. Однако этому идеальному состоянию отмерен свой срок, и жизнь в конце концов навяжет собственные правила. Лена разлюбила его именно тогда, когда он полюбил ее; все кончилось так стремительно и она ушла так далеко, что Кательос уже не сумел последовать за ней, – укрылась в какой-то пустыне в полном одиночестве, сделалась язвительной, вздорной, пренебрежительной, перестала оглядываться назад и вооружилась той холодной злобой, на которую способны только немногие, особенные женщины, когда страдают. Или когда, охмелев от несчастья и следуя странным формулам, известным лишь им одним, считают, что пришла пора пострадать.

Он увидел, как она открыла глаза, сонно потерлась щекой о подушку и взглянула на него. И еще одну бесконечную минуту лежала на спине, неподвижно и безмолвно. Потом перевернулась на бок, оперлась на локоть и слегка приподняла голову:

– Что ты тут делаешь?

– Смотрю на тебя.

– Да уж вижу, что смотришь. Я спрашиваю – что ты тут делаешь?

На это он не ответил. Лишь улыбнулся учтиво и рассеянно. Достал из кармана спички и раскурил трубку. Ароматный дым поплыл по комнате.

– Не люблю, когда ты смотришь на меня спящую, – сказала она миг спустя. – Сон – это почти то же самое, что смерть. И когда я умру, тоже не хочу, чтобы на меня смотрели.

Он промолчал и на этот раз. Только кивнул, продолжая посасывать трубку. Она еще немного привстала. Показались груди – маленькие и благодаря этому сохранившие упругость, соразмерные ее стройной, удлиненной фигуре. Покрытые золотистым загаром лицо и руки были чуть темнее оттенком, чем остальное тело.

– Я видел, как возвращается катер, – наконец сказал барон.

– Какой катер?

– Тот, на котором плавают люди с другого конца острова. – Он снова потянул из трубки. – Любопытно, атаковали они кого-нибудь или нет.

Лена смотрела на него пустыми, ничего не выражающими глазами. И не сразу ответила:

– Нас это не касается.

– Ну разумеется. Но на самом деле касается, хоть и не слишком.

Лена в своей безмятежной наготе поднялась, потянулась. Подошла к окну, полностью раздернула шторы, и поток света хлынул на нее, заставив ее сощуриться, а барона – ослепив. Когда его глаза привыкли к свету, он взглянул на тело женщины, которое она демонстрировала с полнейшей естественностью и безо всякого стеснения. И продолжала неподвижно стоять перед окном, не обращая внимания на скользивший по ней взгляд барона, а тот вспомнил, как вот так же, нагая, стояла она, переступая босыми ногами по ковру, в арендованной за баснословные деньги квартире на улице Риволи, где Кательос бывал, только приезжая в Париж обновить гардероб у «Сэмюэлсона и сына» или заказать по мерке башмаки у Доксуа. В тот день – после того как они отобедали в «Лё Гран Вефур» – он наконец увидел ее обнаженной, когда она сама спустила с плеч бретельки платья, дав ему соскользнуть к ее ногам, и с таким видом, словно вывела некую математическую формулу, показала, что под ним ничего нет. Тогда барону, впервые в жизни впавшему в столбняк – причем в буквальном смысле, физически, и не столько от великолепия открывшегося ему зрелища, сколько от естественности того бесстыдства, с которым она предстала перед ним, – потребовался почти час, чтобы очнуться и повести себя должным образом.

И так же непринужденно она сейчас повернулась, направилась в маленькую уборную и зашла туда, не закрыв за собой дверь. Внутри стояли биде, умывальник и фаянсовый унитаз, на который она присела без стеснения, как будто была одна. И уже оттуда, слегка расставив ноги и справляя малую нужду, окинула безразличным взглядом барона, который сидел на табурете у окна с трубкой в зубах и, равномерно окутываясь дымом, наблюдал за этой сценой. Такое происходило не впервые, но при других обстоятельствах. Тогда, много лет назад – лет, которые Кательосу теперь казались столетиями, – он часто подходил к ней и меж мокрых ляжек глубоко вонзался в ее горячее влажное устье. И стремился проникнуть не столько в безоговорочно предоставляемое ему тело этой женщины, сколько в ее таинственные мысли.

Когда она поднялась, по внутренней поверхности бедра одна капелька скатилась до колена. Не вытираясь, все с той же непринужденностью, Лена сняла с вешалки возле кровати шелковое кимоно. Потом взяла с ночного столика пачку «Рэли», лежавшую рядом с романом Габриэле д’Аннунцио, который все никак не могла дочитать, вытащила сигарету. Только тогда Кательос наконец пошевелился. Встал, подошел к жене и, чиркнув спичкой, дал ей прикурить. Лена, не возражая и не благодаря, задумчиво глядела на него сквозь первые колечки дыма.

– Наверно, съезжу на Сирос, – неожиданно сказала она.

Кательос сохранял спокойствие. Помахав в воздухе горящей спичкой, погасил ее и положил в пепельницу поверх окурков. И ограничился вопросом:

– Сегодня?

– Не знаю… Сегодня или, может быть, завтра… Смотря по обстоятельствам.

– Каким именно?

Она смотрела на огонек сигареты, словно в нем ища подходящие слова. Потом чуть сузила глаза и кивнула, как бы давая утвердительный ответ на таинственный вопрос, сформулированный где-то в глубинах ее существа.

– Может быть, приглашу с собой этого испанца, если служебные обязанности ему позволят. – Она сопроводила эти слова взглядом, безупречно и напрочь лишенным всякого выражения. – Согласится, как ты думаешь?

Барон медленно вынул изо рта трубку. Есть люди – их немного, но они есть, – способные улыбаться, когда их ведут на эшафот.

– Надо быть сумасшедшим, – вежливо и мягко ответил он, – чтобы отказаться.

В первых солнечных лучах Золотой Рог делался красноватым, а ближе к вечеру обретал золотистый оттенок. Сальвадор Лонкар не уставал дивиться, как благодаря причудливой топографии этого города цвета, оттенки, расположение теней меняются в нем постоянно, – невозможно хотя бы десять минут оставаться под одним и тем же светом. Стамбул для любого пейзажиста, подумал Лонкар, – это сущий кошмар.

– Холодно, – сказал Антон Солёнов.

Рассвело лишь час назад, и солнце еще невысоко стояло над азиатским берегом Босфора. Вода, взвихренная катером, который курсировал от Галаты до Эюпа и обратно, была темно-розовой. Над рыбачьими баркасами и тяжело груженными каиками, сновавшими во всех направлениях, кружили чайки.

– Мерзостно капиталистический холод, – добавил русский.

Представитель «Совфрахта», заслонявший Лонкару вид на город, зябко втянул голову в плечи, спрятал щеки в каракулевый воротник пальто, а шляпу нахлобучил до самых бровей, мохнатых и белесых. Лонкар, сунувший руки в карманы плаща, а шею обмотавший шарфом, рассмеялся сомнительной шутке. Они сидели плечом к плечу на последней деревянной скамейке у самой кормы катера, а оказались здесь после того, как агента Республики по телефону пригласили на эту встречу. Русский прибыл из Эюпа и, не сходя на берег, теперь плыл назад. Пассажиров в этот час было мало, так что свидание можно было счесть конфиденциальным.

– Полагаю, вы уже в курсе дела, – сказал Солёнов.

– Если речь о вчера затонувшем танкере, то да. Посольство в Афинах уже этим занимается. Я в контакте и с ними, и с морским министерством.

– Есть выжившие?

– Двое.

– Из скольких?

Лонкар угрюмо провел ногтем по усам:

– Из двадцати девяти… Остальные числятся пропавшими без вести. – Он помолчал немного. – А уцелевшие поджарены на славу.

Русский беспокойно передернул широкими плечами. И не от холода.

– Кто же на них напал?

– Танкер был торпедирован. И не субмариной. Потому что эти двое сообщили, что слышали шум моторов и, несмотря на темноту, даже сумели различить корабль.

– Совпадает с тем, что рассказывали люди со «Старого большевика».

– Да.

– Есть только одно объяснение… – Солёнов прищелкнул языком. – Итальянские торпедные катера.

– Похоже на то.

– Странно, конечно, что они забрались так далеко, но в остальном все очевидно. А? И наверняка действуют со своей плавбазы.

– У нас нет сведений, что кто-то постоянно крутится в этой зоне, – сказал Лонкар с сомнением.

– Может быть, какая-то тайная база?

– Не исключено. Но как же греки?..

– В Греции фашистское правительство. Неудивительно, что они посматривают в ту сторону. Что касается островов, надо будет…

– Там сотни островов, где они могут спрятаться. Вот уж точно – иголка в стоге сена.

Русский стоически кивнул, засмотревшись туда, где на подгнивших сваях стояли в воде старые деревянные дома, столь разительно отличавшиеся от белокаменных дворцов и минаретов на другом берегу. Лонкар пытливо вглядывался в лицо своего партнера. Антон Солёнов был человек опасный. Был и есть. Его светлые славянские глаза, вопреки своему простодушному выражению, видали такое, чего совсем не хотелось бы видеть испанцу.

– Будем надеяться, что ваши не прекратят поставки, – сказал он.

Солёнов для вящей убедительности вскинул обе руки:

– Я запрашивал начальство. Кажется, у них нет такого намерения.

– Камень с души, гора с плеч.

– Не в первый раз враг перехватывает наши грузы и, к сожалению, не в последний. Испанская Республика нуждается в помощи СССР и помощь эту будет получать впредь. Не считая оружия и боеприпасов, намечены поставки пшеницы в черноморские порты. – Лицо его обрело значительное выражение. – Товарищ Сталин лично осведомляется о ходе этих дел.

– И когда же выходит следующий транспорт?

– Y–22 и Y–23 готовы к выходу из Одессы и Севастополя.

– Как и прежде – «Чапаев»?

– Да, он выйдет первым с грузом танков и полевых орудий. И еще на борту будет человек двадцать советских специалистов. Следом тронется «Николай Чернышевский».

– Без эскорта?

– До выхода из Дарданелл проводит эсминец – дальше ему нельзя… А ваша эскадра… – добавил он с ядовитой вежливостью, – не рискует появляться по эту сторону Сицилийского пролива. Эгейское море остается самым уязвимым местом.

– Триста миль воды и островов, – подтвердил Лонкар.

– Или даже еще больше, если считать от Крита до Мальты.

– А что говорят англичане и французы?

– Начинают беспокоиться, но сделать могут немного – разве что гарантировать, что не дадут в обиду суда, идущие под их флагами или нейтральные. Они все-таки не средиземноморская полиция.

Последнюю фразу он произнес тускло и печально, словно бы сожалел о том, что это так. Поглубже нахлобучил шляпу, еще больше втянул голову в плечи и взглянул на пейзаж. Они подплывали к последней пристани маршрута, откуда уже виднелись гористый Эюп и высокие кипарисы среди белых надгробий кладбищ. Помолчав, русский заговорил снова. Его отдел, сказал он, поддерживает постоянную связь с Николаем Кузнецовым, главным военно-морским советником в Испании. И вместе с республиканским правительством они пришли к выводу о том, что необходимо найти выход из создавшегося положения – искать новые маршруты, которые затруднили бы поиски судов, идущих из Черного моря, менять их названия, всячески сбивать фашистскую разведку с толку в портах, а также принять меры для защиты самих судов.

– Какого рода? – осведомился Лонкар.

– На войне первейшее условие победы – это неожиданность. Не так ли?

– Бесспорно.

– Будем ходить под чужими флагами. Кроме того, поставим и на «Чапаев», и на «Чернышевский» по корабельному орудию калибром семьдесят шесть миллиметров. Отныне и впредь команда каждого советского судна будет усилена пятью комендорами. Вам на своих судах надлежит сделать то же самое.

– Мы этим уже занимаемся.

Катер подошел к причалу, где уже, как всегда, готовились грузиться крестьяне с мешками и живностью в корзинах; матросы приняли швартовы. Солёнов, не обращая на них внимания, пристально смотрел на Лонкара. Лицо его теперь было бесстрастно.

– Мы можем позволить себе потерю судов, – значительно и строго проговорил он. – Это было предусмотрено с самого начала. Но слишком крупные потери – это чересчур даже для такой великодушной страны, как Советский Союз. Тем паче в греческих водах, так далеко от театра военных действий. Вам надлежит установить и устранить источник угрозы. Надеюсь, ваше руководство отдает себе отчет в серьезности ситуации.

– И я надеюсь. Хотя втолковать это начальству порой бывает нелегко.

– Знаю, что вы имеете в виду… Кабинет не лучшее место для постижения мира. А потому стоит время от времени проветривать его и проходиться веником по углам… – Он многозначительно помолчал. – И по возможности сделать это, прежде чем выметут нас. Сваливать собственную вину на посторонних лиц – практика хоть и прискорбная, но, к сожалению, распространенная.

Катер пришвартовался к причалу, и немногочисленные пассажиры вышли на сушу. Лонкар поднялся, хоть и планировал добраться до Стамбула обратным рейсом, однако русский остался сидеть, меланхолически рассматривая руки, сложенные на коленях; наконец он поднял голову и взглянул на республиканского агента с таким ледяным вниманием, что того проняла дрожь. Человека, который в самом деле знает или понимает тебя, в конце концов начинаешь опасаться, подумал он. А если должен выжить – тем более.

– Есть у вас какие-нибудь идеи по этому поводу? – осведомился Солёнов. – Что-нибудь такое, чем я мог бы успокоить свое начальство?

Лонкар ответил не сразу:

– Есть, но я хотел бы дать своей идее еще немного созреть.

– А вы не можете ли рассказать, на чем она основана? – вдруг улыбнулся русский и продолжал настойчиво: – На самом деле настоящий секрет – это не то, чего никто не знает, а то, о чем никто не говорит.

– Основана она на том, что мы почти всегда видим лишь то, что готовы увидеть.

Солёнов помолчал, как бы оценивая этот ответ. Потом поднялся:

– Мне нравится разговаривать с вами, товарищ. Меня неизменно восхищает ваше спокойствие. Мир стал бы лучше, будь в нем побольше таких спокойных людей, как вы и как я… Согласны?

– Может быть.

Солёнов дважды моргнул. Потом улыбка его сделалась скупее и формальнее. И менее любезной.

– Хорошо… Очень хорошо, – сказал он медленно. – Что касается созревания вашей идеи, то не слишком с этим затягивайте. Терпение товарища Сталина велико, но не безгранично.

Хордан взглянул на бледно-синее, ясное небо над скалистыми берегами, окаймлявшими бухту. Теплый воздух был прозрачен, а вода так тиха, что казалась стеклянным полукругом, однако такого же мира в своей душе он не ощущал. И продолжал злиться на самого себя, ибо только что едва не сорвался из-за Яна Зингера, хотя отчетливо сознавал, что это был всего лишь предлог – предохранительный клапан, давший выход чему-то куда более сложному, темному, сотканному из ярости и угрызений совести.

Столкновение с торпедистом произошло по банальной причине. После успешного пуска по «Кампонегро» Хордан решил немного отпустить вожжи и небольшим торжеством отметить хорошую работу. По этому поводу он заказал повару и его жене особое угощение – psaria plaki под морковным соусом, а затем тушеного барашка – и достал из своих закромов три бутылки узо хорошего качества и две – коньяка «Метакса», хранимого под замком. Почти все вели себя прилично, однако Зингер – Хордан корил себя, что не предусмотрел этого, – разгулялся не в меру. Когда Сенобия, жена повара, уже собирала тарелки, он беззастенчиво ее облапил. За этим последовали несколько грубых шуточек со стороны сотрапезников и беспокойный взгляд Иоанниса Элеонаса в сторону Хордана, обратившего внимание на поведение голландца.

– Уймитесь, – только и сказал Хордан ему.

Тем бы все могло и кончиться, но спиртное затуманило голландцу мозги несколько сильнее, чем следовало. И развязало язык, которым он, впрочем, ворочал с трудом.

– Она здесь для этого, – ответил он нагло.

Полностью ли это соответствовало действительности или частично, но реплика вызвала у сидевших за столом сальные улыбочки. Однако Хордан знал, что ни под каким видом нельзя терпеть этот тон, сносить эти смешки. И даже не столько из-за голландца, сколько ради порядка в экипаже. С такими людьми малейшая трещинка легко могла превратиться в пробоину. И заделать ее будет очень нелегко.

Он медленно, не торопясь, поднялся и приказал:

– Выйдите.

Мутные глаза на миг прояснились. Быть может, голландец был не так пьян, как хотел казаться.

– Чего?

– Выйдите. – Хордан мотнул головой в сторону двери. – Сию минуту вон отсюда.

Воцарилась мертвая тишина. Торпедист, поколебавшись, огляделся по сторонам и наконец неохотно поднялся. Потом направился к двери, а Хордан вышел следом. Догнал Зингера, и тот, сощурясь от солнечного блеска, оглянулся. Хордан подумал, что правильно поступил, вняв совету Бобби Бомонта не носить оружие. Без него гораздо лучше.

– Зингер, еще раз позволишь себе говорить со мной в таком тоне – убью.

Тот сначала заулыбался, как если бы услышал и оценил шутку, но в следующее мгновение улыбка застыла у него на губах. Хордан сделал один-единственный шаг к нему. Он был сантиметров на тридцать выше голландца, и тому пришлось закинуть голову, чтобы встретить его взгляд.

– Вы не… – начал он, но сейчас же осекся.

Хордан не вымолвил больше ни слова. Он стоял неподвижно и смотрел на торпедиста. Тот отвел глаза, полные обиды и злобы. Он казался теперь совершенно трезвым.

– Идите назад, – сказал Хордан.

Торпедист замялся, словно желая что-то возразить. Потом кивнул.

– Не слышу, – жестко произнес Хордан.

Зингер проглотил слюну.

– Ладно.

– Что «ладно»?

– Есть.

– Свободен!

И сейчас, сидя под камуфляжной сетью, Хордан смотрел на море и на берег и вспоминал это происшествие. И думал о будущих рейдах и о людях, которые будут их совершать, о том, как управлять ими и как вести себя среди них; о достоинствах, о трудностях, об одиночестве, с которыми столкнется в своих действиях нынешних и будущих, и от этих мыслей вздрагивал, как от боли. Он через Афины отправил в Бургос, в штаб флота, рапорт о потопленном танкере, но в ответ получил лишь подтверждение о приеме. И ни слова одобрения или похвалы. Сухо и холодно было принято к сведению, что в Эгейском море команда испанских республиканцев на борту судна, груженного бензином, превратилась в пылающий факел.

Думал он и о своей угрозе торпедисту. Он никогда не убивал раньше. Еще два дня назад ему было неведомо чувство, которое испытываешь, словом или жестом отнимая жизнь, и он бы предпочел не знать его и впредь. Неприятное чувство проистекало не потому, что он нарушил Божьи заповеди – Хордан был чужд религии, – и не от моральных запретов, ибо его профессия часто ставила его туда, где человеческая жизнь теряла ценность, которую придавало ей обычное общество. К этому он привык. И сейчас понимал, что его душевная боль связана скорее с цеховым, профессиональным восприятием случившегося. Он убил людей, которые, как и он сам, занимались ремеслом, не имевшим никакого отношения к правому или неправому делу, к отчизнам и знаменам, – убил обычных работяг, ходивших по морям и океанам и возивших грузы в трюмах своих кораблей. Разумеется, настоящий, кадровый офицер Армады взглянул бы на это по-иному, но Хордан стал военным случайно. И он, моряк торгового флота, только что сжег заживо два десятка своих собратьев.

Он услышал шаги на причале и обернулся узнать, кто это. Появился Бобби Бомонт с сигаретой во рту и с бутылкой в руке, и Хордан удивился, потому что даже на недавнем празднестве радист не пил. Он поднялся на борт и присел рядом, опершись спиной о ходовую рубку. И, перехватив взгляд нахмурившегося капитана – коньяка оставалось еще примерно на треть, – ответил на незаданный вопрос:

– Не беспокойтесь, сэр, я довольствуюсь лишь тем, что нюхаю. Так что слово свое держу. – Он передал бутылку Хордану. – Я вам принес.

– Да я почти не пью.

– Знаю. Видел. Но бывают в жизни такие минуты… Разве нет?

Хордан с подозрением покосился на него:

– С чего вы решили, что такая минута пришла?

Радист не ответил. Он вытянул по палубе тощие костлявые ноги, торчавшие из форменных шортов и обутые в сандалии поверх серых заштопанных носков. Вытащил изо рта сигарету и глубоко вздохнул.

– Когда долго не бываешь на корабле, – сказал он с довольным видом, – начинаешь скучать по этому запаху машинного масла, сырости и краски, верно? Удивительно, но порой он кажется благотворнее, чем воздух на суше. Разумеется, не потому, что он такой, а потому, чтó он несет с собой.

Хордан, не отвечая, поднес горлышко ко рту и сделал маленький глоток – такой, чтобы лишь почувствовать во рту вкус коньяка. Он оказался резким и крепким. Англичанин кивнул на строения, стоявшие на берегу:

– Уж не знаю, что вы сказали Зингеру, но вернулся он с поджатым хвостом и больше уже рта не раскрывал. И никто эту тему не поднимал… Да и вообще Элеонас за ними – за нами то есть – смотрит внимательно. Когда вы с голландцем удалились, он, ни слова не говоря, подошел к двери, стал там и начал прислушиваться, а большие пальцы сунул за ремень, на котором носит нож. Так, на всякий случай.

Хордан закупорил бутылку и поставил на палубу.

– Штурман славный человек, – скупо заметил он.

– Это так. Все мы славные люди, пока не перестаем быть таковыми… Пока дурная природа не проступит, как ей свойственно, жуткими гнойниками.

Бомонт произнес эту тираду с легкой, ничего не значащей улыбкой. Потом пожал плечами:

– И Сенобия славная женщина, не находите? Вот только помогает мужу зарабатывать на жизнь.

Хордан и на этот раз промолчал. Он смотрел, как над бухтой кружат чайки: ловить рыбу было уже поздно, однако некоторые проносились над самой поверхностью воды и взмывали вверх с добычей в бритвенно-остром клюве. Не упускали возможности.

– На этих островах, сэр, жизнь суровая.

С этими словами радист протянул руку к бутылке, откупорил ее и с меланхолической отрадой вдохнул аромат.

– Заметно, наверно, что я склонен к мизантропии, – сказал он. – Не вполне отношу себя к роду людскому, а мизантропия моя зиждется на Аристотелевом принципе: анализируя множество отдельных случаев, чтоб им пусто было, я вывожу общую закономерность. – Он с надеждой взглянул на Хордана. – Вы меня понимаете?

– Не очень.

– Я хочу сказать, что получаю определенное представление о людях, с которыми имею дело, когда имею с ними дело. И это несложно… Есть люди, при рождении получающие дар видеть смешное, а я вот наделен кое-чем иным…

Радист заткнул бутылку и поставил ее на прежнее место.

– Вы исполняете приказы, – сказал он вдруг.

Хордан, удивившись, рассматривал его лицо – седина в упавших на лоб волосах и на подбородке, длинный нос, морщины, от которых лицо казалось еще более худым.

– О чем вы?

– Сами знаете, о чем, мальчик мой… Когда двое суток назад мы все смотрели, как пылает танкер, я наблюдал за вами. И это зрелище было интересней, уверяю вас. То, как вы смотрели на судно, освещенное алым заревом пожара… Из темного чрева троянской ночи…

Бомонт замолчал, чтобы прикурить новую сигарету от предыдущей.

– Там погибали ваши люди, – договорил он через миг.

Хордану эти слова не понравились.

– Вы ведь тоже человек моря.

– О-о нет, – язвительно и сухо засмеялся англичанин. – Я не жил, а бывал в море, как и на суше, – наездами. Выстукивал точки и тире – вот докуда простиралась моя ответственность. Но вы, штурман и еще кое-кто смотрели на все иначе. – Он задумался и потом договорил: – Вы в особенности.

Хордан поневоле заинтересовался этими словами:

– Вы хотите сказать, ответственность на том, кто отдает приказы?

– Не знаю. Наверно. У меня никогда не было этой привилегии или этой тяжкой клади: в одной руке весы, в другой меч… Особенно в такие времена, когда, как сейчас, смятение, непроглядный мрак и прочее грозят закрыть лавочку мироздания.

Он замолчал, выпуская дым из ноздрей. По лицу его нельзя было сказать, о чем он сейчас думает. За стеклами его очков мерцал влажный аквамариновый отблеск, исчезавший, когда Бомонт моргал.

– Вы правильно поступаете, сэр, – сказал он вдруг. – Побеждаете колебания, скрываете страдание под маской спокойной властности. Делаете то, что должны, и не должны из-за этого страдать.

Ответ Хордана прозвучал очень сухо:

– Вы понятия не имеете о том, что может или не может причинять мне страдания.

– Ошибаетесь, мальчик мой.

– Прошу так ко мне не обращаться.

– Мы с вами тут одни.

– Мне на это наплевать.

Бомонт окинул его взглядом одновременно укоризненным и благожелательным:

– Знаете, я большой специалист по чужим страданиям… Я узнаю их с первого взгляда.

И после этого с безразличным видом уставился на горящий кончик сигареты.

– Конечно, отсутствие алкоголя портит настроение, – сказал он немного погодя. – Но зато обостряет чувства. Я держусь за них, чтобы противостоять хандре.

Хордан перестал слушать его с прежним вниманием и пропустил эти слова мимо ушей. Со старинной башни донесся свист дозорного. Хордан поднялся и с беспокойством вгляделся в море. А мгновение спустя увидел, как моторная лодка «Крис-Крафт», осторожно обогнув скалы с южной стороны, влетела в бухту.