Смерть – это не старуха с косой, как рисуют на картинках в стиле хэви-метал. И не черный туннель со светом в конце, о котором так любят трепаться выжившие в ток-шоу.

Смерть – это банальная физика. Ускорение свободного падения, умноженное на массу тела и разделенное на прочность прогнившей балки. Это удар, выбивающий из тебя дух, и темнота, пахнущая мокрой золой и собственной кровью.

Мы, пожарные, ходим по этой грани каждый день. Мы привыкли думать, что у нас с ней особый договор. Мы кормим ее водой, отдаем ей сожженные стены и мебель, а взамен она не трогает нас. Но иногда она нарушает сделку. Просто потому, что может. Просто потому, что дерево гниет, металл плавится, а человеческое тело – это всего лишь мешок с костями и мясом, который очень легко порвать.

Я лежал на спине, глядя в дыру в потолке, откуда только что рухнул. В глазах плясали красные и черные круги. Спину жгло так, будто мне под куртку насыпали раскаленных углей, а левая нога пульсировала тупой, ноющей болью, которая с каждым ударом сердца становилась всё отчетливее.

В ушах стоял звон. Но сквозь него, как сквозь вату, пробивался её голос.

«Кусок идиота!»

«Бронированная скотина!»

«Я тебя лично придушу!»

Эти интонации. Этот визг, переходящий в рычание. Я мотнул головой, пытаясь отогнать наваждение.

Бред какой-то. Контузия. Мне показалось, что Центр звучит точь-в-точь как моя полоумная соседка, когда я отказался убирать Тора с кухни. Те же слова. Тот же тембр. Та же бешеная энергетика.

«Совсем кукуха поехала, Бес, – подумал я, сплевывая вязкую слюну с привкусом пепла. – Тебя уже глючит. Ты везде эту истеричку слышишь. Даже в эфире».

Я нашарил рукой тангенту. Она болталась на проводе где-то у пояса.

– Центр… – прохрипел я. – Центр, я внизу. Тут жарко, но терпимо. Очаг рядом, но я в «кармане», огонь обходит. Ты там как? Чего замолчала?

В ответ – тишина. Ни привычного спокойного голоса, ни язвительных комментариев, ни даже того истеричного крика, который был секунду назад.

– Центр? – я нажал кнопку снова. – Яна?

Шипение. Щелчок. И новый, неуверенный мужской голос. Молодой, срывающийся.

– Бес… Это… это «Спутник». Второй диспетчер. Влад. Как слышите?

Влад? Какой к черту Влад? Стажер этот веснушчатый?

– Слышу тебя, Спутник, – отозвался я, морщась от боли в ребрах. – Куда Центр делась? Почему ты в эфире?

Пауза. Заминка.

– У Центра… технические неполадки, – пробормотал парень. Голос у него дрожал. – Ей… ей пришлось срочно отойти. Связь временно через меня.

– Отойти? – переспросил я. – Посреди вызова? Когда у нее командир звена в подвале валяется? Ты мне лапшу не вешай, студент. Что случилось?

– Ей стало плохо, – быстро, слишком быстро ответил Влад. – Давление скакнуло. Медики занимаются. Глеб Сергеевич, не отвлекайтесь! К вам ломятся со стороны подъезда. Второе отделение уже пилит дверь.

Плохо? Яне стало плохо?

Тревога, холодная и липкая, кольнула где-то под сердцем, заглушая даже боль в спине. Она так орала на меня, так переживала… Неужели сердце?

«Довел, дурак, – пронеслась мысль. – Реально довел».

Но времени на рефлексию не было. Справа от меня рухнула горящая балка, подняв сноп искр. Жар подбирался ближе.

– Принято, Спутник, – рыкнул я. – Скажи парням, чтоб левее брали. Тут несущая стена, они в нее упрутся. Пусть через ванную заходят, там перегородка тонкая.

– Понял! Передаю!

Через минуту стена слева от меня взорвалась фонтаном щепок. В пролом просунулся лом, потом показался ствол, бьющий распыленной струей, сбивая температуру. А следом в дым шагнули две фигуры в «боевках».

– Командир! – это был голос Лехи из второго караула. – Живой, курилка!

Меня подхватили под руки. Боль в спине взорвалась фейерверком, я зашипел сквозь зубы, но на ногах устоял.

– Аккуратнее, медведи! – рявкнул я. – Не дрова везете!

Меня выволокли на улицу, как мешок с картошкой.

После удушливого, раскаленного полумрака горящего барака мир снаружи показался ослепительно ярким и невыносимо холодным. Морозный воздух ударил в легкие, заставляя закашляться.

Едва меня усадили на подножку машины, как на меня налетел ураган по имени Ирка.

– Глеб! Глебушка! – Валькирия сорвала с меня шлем, ее руки в синих перчатках тут же начали ощупывать мою шею, плечи, грудь. – Ты дурной?! Куда ты полез?! Спина болит? Голова кружится? Тошнит? Смотри на палец!

Она светила мне в глаза фонариком, не давая опомниться. Ее лицо было перекошено от страха, а глаза на мокром месте.

– Ир, отвали, – я попытался отстраниться, но она вцепилась мне в воротник мертвой хваткой. – Живой я. Ушибся просто.

– Ушибся он! – она вдруг прижала мою голову к своей груди, обняв так крепко, что я чуть не задохнулся (теперь уже от запаха ее духов и пуховика). – Я думала, всё! Когда Чип заорал, что ты упал… У меня сердце остановилось! Глеб, нельзя же так… Ты же у нас один такой…

Вокруг суетились бойцы, сматывали рукава, кто-то курил, кто-то ржал, снимая стресс. А я сидел, уткнувшись носом в Иркин свитер, и чувствовал себя полным идиотом. Не мое это. Не та женщина меня обнимает.

– Всё, Ир, всё, – я мягко, но настойчиво отстранил ее. – Люди смотрят. Работай давай. Вон, у Лехи ожог на руке, иди мажь.

Она шмыгнула носом, посмотрела на меня долгим, влажным взглядом, но отступила. Профессионализм взял верх.

– Я тебе обезбол вколю. Вечером чтоб в травму заехал. Если не поедешь – сама приеду и насильно увезу.

И в этот момент к нам подошел Он.

Заместитель начальника отряда, подполковник Зыков. Человек-функция. Человек-инструкция. Он всегда приезжал на крупные пожары к шапочному разбору, чистый, выбритый, в идеально отглаженной форме, чтобы раздать всем люлей.

Он встал надо мной, руки в боки, и его лицо выражало крайнюю степень брезгливости.

– Ну что, герой? – процедил он сквозь зубы. – Допрыгался?

Я поднял на него тяжелый взгляд. Обезболивающее начало действовать, боль отступала, но на ее место приходила глухая, свинцовая усталость и раздражение.

– Виноват, товарищ подполковник, – сухо ответил я, даже не пытаясь встать. – Конструкция ветхая. Не выдержала.

– Конструкция не выдержала? – взвился Зыков. – А голова тебе на что? Каску носить? Ты нарушил технику безопасности! Ты поперся в зону с явной угрозой обрушения без страховки! Ты подверг риску личный состав! А если бы ты там сгорел? Знаешь, сколько бумаг мне писать?

Он орал. Орал про инструкции, про приказы министерства, про то, что я раздолбай и меня давно пора гнать из органов. Вокруг стояли мои пацаны – грязные, потные, уставшие как черти – и молча слушали это дерьмо.

И меня переклинило.

В голове снова прозвучал голос Яны: «Ты, кусок идиота!». Но в ее крике был страх за меня. Живой, настоящий страх. А в крике этого лощеного бюрократа был только страх за свою задницу и квартальную премию.

Я медленно встал. Оперся о борт машины, выпрямился во весь рост, нависая над подполковником. Я был выше его на голову, и сейчас, в закопченной боевке, я, наверное, выглядел жутковато.

– Слышь, ты, – тихо сказал я.

Зыков осекся.

– Что? Как ты разговариваешь с офицером?!

– Как заслужил, так и разговариваю, – я шагнул к нему, и он инстинктивно попятился. – Ты мне тут про безопасность не заливай. Знаешь, почему я пошел туда? Знаешь?

Я ткнул пальцем в сторону дымящегося остова дома.

– Потому что нас трое! Трое, мать твою, на всё отделение! По штатке положено пять человек! Пять! Должен быть постовой на посту безопасности, который следит за временем и конструкциями. Должен быть связной. Должна быть страховка!

– Это не оправдание… – начал было Зыков.

– Заткнись! – рявкнул я так, что даже Ирка вздрогнула у своей «Газели». – Это не оправдание, это факт! Вы там в управлении сидите, штаны протираете, сокращаете ставки, экономите фонд заработной платы. У нас техника на честном слове держится, рукава латаные-перелатаные! А когда мы идем в огонь, прикрывая собой эти дыры в вашем бюджете, вы приезжаете и орете про инструкции?!

Злость клокотала в горле. Все накопившееся за годы – недосып, копеечная зарплата, риск, – всё выплеснулось наружу.

– Дай мне людей! – орал я ему в лицо. – Дай мне нормальное звено! И я буду работать по инструкции! А пока я работаю за троих, ты будешь молчать и подписывать рапорт о том, что пожар ликвидирован. И скажешь спасибо, что мы живы.

Зыков побелел. Его губы тряслись.

– Ты… Ты уволен, Глеб, – прошипел он. – Рапорт на стол. Завтра же. За нарушение субординации.

– Да пошел ты, – я сплюнул ему под ноги черной слюной. – Хоть сейчас подпишу. Только кто тушить будет? Ты? В своих лакированных туфлях?

Я развернулся и, прихрамывая, пошел к кабине.

– Петрович, поехали, – бросил я водителю. – Тошнит меня здесь.

Никто не сказал ни слова. Парни молча запрыгнули в машину. Зыков остался стоять посреди двора, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на лед.

Мы ехали молча. Только радиостанция тихо шипела.

– Центр… тьфу, Спутник, – вызвал я, глядя на пустую дорогу. – Мы свободны. Следуем в часть.

– Принято, Бес, – отозвался Влад.

– Влад, – спросил я, понизив голос. – Как она? Как Яна?

Пауза была долгой.

– Ушла домой, Глеб Сергеевич. Начальник смены отпустил. Сказала… сказала, что больше не может.

Я откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.

«Больше не может».

Уволилась? Или просто ушла со смены?

А я? Я тоже, кажется, всё. Доорался.

Но почему-то мне было не страшно. Мне было все равно. Единственное, что меня сейчас волновало – это тот странный факт, что моя ненавистная соседка и моя любимая диспетчерша используют одни и те же ругательства.

«Бронированная скотина».

Я усмехнулся в темноте кабины.

– Надо будет у соседки спросить, где она таких слов набралась, – пробормотал я. – Может, они с Яной в одной школе стерв учились?

– Чего, Сергеич? – не расслышал Петрович.

– Ничего, – я нащупал в кармане последнюю конфету. – Домой хочу. К собаке.

***

Домой я добрался на автопилоте. Спина горела огнем, нога ныла, а в голове шумел прибой из адреналина и злости на Зыкова. Я швырнул сумку в угол, насыпал Тору корма, даже не погладив пса, и рухнул на кровать прямо в одежде.

Отрубился мгновенно.

Проснулся я, когда за окном уже сгущались синие сумерки. Организм, удивительное дело, требовал не только покоя, но и действий. Сон снял первую усталость, а вот совесть, эта царапающая кошка, проснулась вместе со мной.

Я полежал, глядя в потолок. Вспомнил крик Яны в эфире. Вспомнил свой срыв на Зыкова. И вспомнил соседку, которую обидел в баре.

– Надо налаживать карму, Глеб, – сказал я вслух Тору, который тут же положил морду на край кровати. – А то так и сдохнем в одиночестве и с волчьим билетом.

Я встал, морщась от боли в пояснице. Пошел в душ. Стоял под кипятком минут двадцать, смывая с себя запах гари, больницы и собственного страха. Потом подошел к зеркалу. Из зазеркалья на меня смотрел помятый мужик с трехдневной щетиной и синяками под глазами.

– Н-да, красавец, – хмыкнул я. – Неудивительно, что она от меня шарахается.

Я достал бритву. Делал я это редко, обычно ограничиваясь триммером, но сегодня случай был особый. Выбрился чисто-начисто, до скрипа кожи. Плеснул на щеки лосьоном, от которого защипало глаза. Надел чистую футболку, джинсы.

По пути домой я заскочил в круглосуточный и купил торт. «Наполеон». Большой, кремовый, с обсыпкой. Продавщица сказала – свежайший.

Я взял коробку, вздохнул, как перед прыжком в горящий подвал, и вышел на лестничную площадку.

Подошел к соседской двери.

Постучал.

Тишина.

Постучал снова, настойчивее.

– Я знаю, что ты там, – буркнул я тихо. – Слышу, как ты дышишь. Или как микробов считаешь.

За дверью послышались легкие, шаркающие шаги. Щелкнул замок, но дверь не распахнулась, а лишь приоткрылась на ширину дверной цепочки.

В щели показалось её лицо. На носу снова сидели очки, светлые волосы были стянуты в тугой, небрежный пучок на макушке. Она смотрела на меня с подозрением, как сурикат из норы.

– Чего надо? – спросил она. Голос был настороженный, колючий.

Я поднял торт на уровень её глаз, как белый флаг.

– Мириться пришел.

Она моргнула, переводя взгляд с торта на меня, потом на мою гладко выбритую щеку.

– В смысле? – она уставилась на меня, не понимая подвоха.

– Ну, я обидел тебя, пришел мириться, – сказал я, стараясь говорить мягко. А сам вслушивался.

Я ловил каждую интонацию. «Чего надо?». «В смысле?». Похоже? Черт его знает. В эфире голос искажается, становится металлическим, плоским. А тут – живой, звонкий. Но нотки… те самые нотки, когда она кричала на меня из-за пола, и те, когда Центр орала про «бронированную скотину»… они звенели в голове одним камертоном.

– Ну же, соседка, – я улыбнулся, стараясь выглядеть безобидно. – Нам жить тут, через стенку. Надо контакт налаживать. Что мы с тобой как кошка с собакой? Ты гавкаешь, я рычу. Не дело это.

Она нахмурилась, поджала губы.

– Я не хочу с тобой налаживать контакт, – отрезала она. – Уходи.

Она уже попыталась захлопнуть дверь, но я успел выставить ботинок в проем. Не сильно, просто чтобы не дать замку щелкнуть.

– Погоди, – сказал я серьезно. – Кем ты работаешь, Ян?

Она замерла. Дверь уперлась в мой носок.

– Чего?

– Работаешь кем, спрашиваю.

– Что за вопросы? – в её голосе проскользнула паника.

– Обычный вопрос, – я смотрел ей прямо в глаза за толстыми стеклами. – Есть у меня подозрения кое-какие. Так кем работаешь?

Она фыркнула, нервно поправила очки. Секунду она колебалась, словно взвешивала все «за» и «против». Потом решительно сняла цепочку и распахнула дверь.

– Заходи, – бросила она и, не глядя на меня, пошла внутрь. – Только обувь за порогом оставь! У меня стерильно.

Я послушно разулся, оставив ботинки на коврике, и прошел за ней в квартиру.

Внутри пахло нежилым помещением, как и в прошлый раз. Никаких запахов еды, духов или уюта. Только запах моющих средств и озона. Всё было идеально расставлено, ни одной пылинки, ни одной лишней вещи.

Она была на кухне. Стояла у стола, скрестив руки на груди, защищаясь.

На столе стоял открытый ноутбук.

Я поставил торт на середину стола. Она повернула его экраном ко мне. Там был открыт текстовый файл. Сплошные буквы, абзацы.

– Что это?

– Моя книга, – сказала она, и в её голосе прозвучал вызов.

– Книга?

Она кивнула.

– Книга. Я писатель. Пишу романы.

Я посмотрел на неё с новым интересом. Писатель? Вот это поворот. Это объясняло, почему она постоянно дома и почему она такая… дерганая. Творческая личность, все дела.

– И про что пишешь? – спросил я, присаживаясь на стул (предварительно проверив, можно ли на него садиться).

– Чай будешь? – спросила она вместо ответа, уже поворачиваясь к чайнику. Видимо, торт все-таки сделал свое дело.

– Буду.

Она начала суетиться. Достала чашки (обдала их кипятком, я заметил), блюдца, ложечки. Всё это делалось с какой-то механической точностью.

– Про врача и пожарного, – сказала она вдруг, ставя передо мной дымящуюся чашку.

Я чуть не поперхнулся воздухом.

– Про кого?

– Про врача скорой помощи и пожарного, – повторила она, разрезая торт ножом, который держала двумя пальцами, очень аккуратно. – Драма. Катастрофа. Любовь на фоне пепелища. Банальщина, но издательству нравится.

Вот оно что.

Пазл в моей голове щелкнул, но сложился совсем не так, как я ожидал. Пишет про пожарных. Значит, изучает тему. Знает термины. Знает сленг. Может, даже слушает наши частоты для вдохновения?

– Так вот откуда ты такие слова знаешь, – протянул я, беря кусок торта. – «Бронированная скотина», например.

Она замерла с ножом в руке. Её плечи напряглись.

– Что?

– Да так, – я отмахнулся. – Слышал сегодня похожее выражение. Слушай, Ян… А ты случайно не работаешь в ЕДДС? Ну, диспетчером?

Она молчала.

– К чему эти вопросы? Я же сказала: пишу книги.

– Просто, – я сделал глоток чая, – есть там у нас одна… Голос у неё – закачаешься. Центром зовут.

Я разоткровенничался. Может, от усталости, может, от того, что этот стерильный кухня вдруг показалась мне исповедальней.

– Я думал, это ты, – признался, глядя в кружку. – Уж больно вы… похожи. Интонациями. Характером. Она тоже строит меня постоянно. И она мне… нравится. Сильно нравится.

– Ты не видел? Эту… Центр?

– Нет, – я покачал головой. – Никогда. Только слышал. А сегодня её голос показался знакомым. На твой похож. Вот я и пришел… проверить.

Она прищурилась.. На лице – ни кровинки, глаза за очками огромные, темные.

– Ну, если бы это была я, – сказала она с кривой, горькой усмешкой, – ты бы точно разочаровался.

Я нахмурился.

– Почему это?

Она не ответила. Резко встала и отвернулась, схватила губку, натянула желтые резиновые перчатки и начала мыть чашки, которые мы еще даже не запачкали. Она терла их с остервенением, словно хотела стереть невидимый рисунок.

– Ты на меня-то посмотри, – бросила она через плечо, и голос её дрожал. – Я только отпугивать могу. Гремлин. Истеричка. Стерильная мышь. Кажется так ты говорил? Я уж точно никого не привлеку. Тем более такого… героя, как ты.

Меня кольнуло чувство вины. За утро. За бар. За то, что она сейчас стоит и унижает сама себя передо мной.

– Ну не правда, – сказал я твердо, вставая из-за стола.

Я подошел к ней, но касаться не стал – помнил про её заскоки.

– Ты… – я замялся, подбирая слова. Врать я не умел, а правду говорить было страшно. – Ты интересная. С тобой не соскучишься.

– Интересная? – она резко повернулась ко мне, брызнув пеной с перчаток. – Интересная, как экспонат в кунсткамере? Вали к себе, Глеб. Контакт налажен, извинения приняты, торт вкусный. Всё.

Она указала рукой в перчатке на дверь.

– Иди. Пожалуйста.

– Ян, я тебя обидел? Прости я…

– Уходи. И оставь меня в покое. Я просто Яна, просто твоя безумная соседка. Я переехала сюда, чтобы меня оставили в покое и дали нормально заниматься своим делом. А тут постоянно то шум, то вой собаки, то грязь, а теперь приходишь, догадки тут свои строишь. Вали уже.

Она махнула рукой в сторону коридора, и в этом жесте было столько отчаяния пополам с брезгливостью, что меня передернуло. Словно я не человек, а таракан, которого она гонит тапком.

Я медленно поставил недопитую чашку на стол. Чай в ней был вкусный, но теперь он встал поперек горла.

– Грязь? – переспросил я тихо, чувствуя, как внутри снова начинает закипать та самая злость, которую я пытался заесть тортом. – Я разулся у порога, Ян. Я руки помыл. Я, черт возьми, выбрился ради этого визита. А ты мне опять про грязь?

– Да! Грязь! – взвизгнула она, отступая к мойке и прижимая к груди мокрую губку, как гранату. – Ты сам – ходячая грязь! Ты тащишь сюда этот запах гари, этот пепел! Он въелся в твою кожу, в твою одежду! Ты дышишь им! А у меня тут… у меня тут чисто! Я не могу работать, когда воняет паленым!

– Ах, работать ты не можешь… – я сделал шаг назад и стул с грохотом отъехал. Спина отозвалась резкой болью, напоминая о пожаре, о рухнувшем перекрытии, о том, как я сегодня чуть не сдох. – Книжечки свои писать про героев-пожарных? Так ты определись, писательница: тебе нужна фактура или стерильная барокамера?

– Не твое дело! – огрызнулась она. Очки сползли на самый кончик носа, и она злобно ткнула их пальцем обратно. – Ты мне мешаешь! Твой пес воет, как банши, скребет стены! Ты топаешь, как слон! Я не могу сосредоточиться!

– Мой пес воет, потому что ему скучно, пока я сутками людей из огня тащу! – рявкнул я, делая шаг к ней. Она вжалась в столешницу. – Пока ты тут запятые расставляешь и микробов с пола собираешь, я реальную грязь разгребаю! Кровь, кишки, копоть! И знаешь что? Я думал, мы соседи. Я думал, ты человек. А ты… ты просто закомплексованная эгоистка.

– Да! Эгоистка! – крикнула она мне в лицо, и я увидел, что у неё трясется подбородок. – Я хочу тишины! Я хочу, чтобы в моем доме не было чужих мужиков, которые строят из себя мачо и лезут в душу! Забери свой торт и уматывай!

Она схватила коробку с «Наполеоном» и сунула мне в руки. Крем смазался, коробка помялась.

Я смотрел на неё сверху вниз. На этот нелепый пучок, на растянутый свитер, на безумные глаза за толстыми стеклами.

И как я вообще мог подумать, что она – это Центр?

Центр – это спокойствие. Это выдержка. Это голос, который держит тебя на плаву, когда вокруг ад. Центр переживала за меня, когда я упал.

А эта? Эта истеричка переживает только за то, что я ей воздух в квартире испортил.

– Знаешь, – сказал я ледяным тоном, беря коробку. – Ты права. Ошибся я. Ты не она. И даже близко не стояла. Центр – женщина. А ты… ты просто функция по уборке помещения.

Я увидел, как её лицо дернулось, словно от пощечины. Она побледнела так, что стали видны все венки на висках.

– Вон, – прошептала она.

– С удовольствием.

Я развернулся и пошел в прихожую. Обувался я быстро, злым рывком натягивая ботинки, не заботясь о том, что наслежу. Назло наследил. Прямо по центру её стерильного коврика.

– И собаку свою заткни! – крикнула она мне в спину из кухни.

– А ты рот свой заткни! И дверь запри на десять замков, а то вдруг вирус счастья залетит, помрешь в муках!

Я вышел на площадку и с наслаждением хлопнул её дверью так, что с потолка посыпалась штукатурка.

В тишине подъезда этот звук прозвучал как выстрел.

Я стоял, тяжело дыша, сжимая в руках помятый торт. Спина ныла, нога пульсировала, а на душе было так паршиво, будто я котенка пнул.

– Ну и дура, – выдохнул я в пустоту. – Психопатка.

С той стороны двери послышался звук задвигаемого засова. Один оборот. Второй. Третий. Потом шуршание цепочки. Она баррикадировалась.

Я сплюнул и пошел к своей квартире. Тор встретил меня радостным лаем.

– Тихо ты, – шикнул я на пса, заходя внутрь. – А то соседка сейчас полицию нравов вызовет. Или санэпидемстанцию.

Я прошел на кухню, швырнул торт на стол. Аппетита не было.

«Писательница, блин. Романы она пишет. Про пожарных».

Я сел на стул и потер лицо руками.

В голове крутилась одна мысль. Яна-Центр и Яна-соседка. Один голос. Одни словечки. Но какие же они разные. Как небо и земля. Как огонь и вода.

– Нет, – сказал я сам себе твердо. – Не может такого быть. Центр бы никогда меня так не выгнала. Центр – нормальная. А эта… этой лечиться надо.

Я достал телефон, открыл список контактов. Палец завис над номером дежурной части. Хотелось позвонить. Услышать тот самый голос. Просто убедиться, что в мире еще осталась адекватность.

Но я убрал телефон.

Хватит на сегодня унижений.

Я отрезал кусок торта, прямо рукой взял его и откусил. Сладко. Приторно.

За стеной послышался знакомый звук.

Вжик. Вжик.

– Три, три, Золушка, – зло пробормотал я с набитым ртом. – Дырку протрешь.

Завтра на смену. Завтра я услышу нормальную Яну. А эту сумасшедшую теперь буду обходить десятой дорогой.

Хотя… почему-то тот факт, что она пишет книгу про пожарного и врача, не выходил у меня из головы. Откуда она знает про «бронированную скотину»?

Совпадение?

Или она тоже слушает эфир? Как маньячка? Чтобы вдохновение черпать?

– Бр-р-р, – передернул я плечами. – Жуткая баба.

Я кинул кусок торта Тору. Пес словил его на лету и проглотил, не жуя.

– Хоть кто-то меня здесь ценит.

***

В бар «Хмельной лось» мы ввалились шумной толпой. День выдался такой, что хотелось не просто выпить, а стереть себе память хотя бы на пару часов.

– Ну ты, Сергеич, даешь! – ржал Чип, уже опрокинув первую кружку светлого. – «Кто тушить будет? Ты в своих туфлях?» Я думал, у Зыкова инсульт случится прямо там, у штабного стола!

– Да пошел он, – отмахнулся я, вгрызаясь в сочный бургер. – Бюрократ хренов. Ему бумаги важнее людей.

Мы сидели за нашим любимым столиком в углу. Музыка гремела, пахло жареным мясом и хмелем. Напряжение потихоньку отпускало. Спина после обезболивающего и пары глотков пива почти не ныла, а настроение из паршивого превращалось в философски-пофигистичное.

– А я считаю, Глеб правильно сделал, – заявила Ирка, сидящая рядом со мной. Она сегодня была при параде: распущенные волосы, помада ярче пожарной машины и блузка с таким вырезом, что Чип то и дело косил глазом, рискуя заработать косоглазие. – Мужик должен уметь за себя постоять. И за своих тоже.

Она положила ладонь мне на колено. По-хозяйски так, уверенно.

– Давайте за командира! – гаркнул Петрович, поднимая бокал. – Чтоб не горело и не капало!

Мы чокнулись. Смеялись, травили байки про новичков, вспоминали, как в прошлом году снимали пьяного десантника с памятника Ленину. Было легко. Как в старые добрые времена.

Потом у Петровича зазвонил телефон – жена требовала отчета, и он, виновато подмигнув, вышел на улицу «подышать». Чип, увидев знакомую официантку, рванул к барной стойке, якобы за зубочистками, а на самом деле – клеить девчонку.

Мы остались вдвоем.

Ирка тут же придвинулась ближе. Её колено прижалось к моему бедру.

– Глеб, – её голос стал ниже, с той самой интонацией, которую я боялся. – Ну чего ты такой ежик? Расслабься. Мы же свои люди.

Она провела пальцем по моей руке, от локтя к запястью.

– Ир, не начинай, – вздохнул я, отодвигая кружку. – Мы же обсуждали. Ты классная, правда. Но…

– Но что? – перебила она, и в её глазах мелькнуло раздражение. – Опять эта твоя… призрачная любовь?

– Не призрачная, – я покачал головой. – Просто… другая.

– Другая, – передразнила она, резко убирая руку. – Глеб, ты взрослый мужик, а ведешь себя как пацан. Ты гоняешься за голосом в наушниках! За фантомом! «Центр», «Центр»… Да ты её даже не видел!

– Мне не обязательно её видеть, чтобы понимать, – тихо сказал я. – Мы с ней на одной волне. Она меня чувствует. А я её.

Ирка фыркнула, залпом допила свое вино и стукнула бокалом об стол.

– Чувствует она! Да она, может, старая карга с бородавкой! Или замужем за дальнобойщиком! А я здесь, Глеб. Живая, теплая. И я, между прочим, полгода за тобой бегаю, как дура.

– Ир, я не просил бегать.

– Вот именно! – она вспыхнула. – Тебе вообще никто не нужен, кроме твоей идеальной картинки в голове. Ты придумал себе богиню и молишься на неё. А она, может, и знать тебя не хочет! Ты думаешь, если встретишься с ней, всё будет как в сказке? Да она, может, пошлет тебя куда подальше, если ты вообще ей нравишься!

– Хватит, – жестко оборвал я её. – Это мое дело.

– Твое, конечно твое! – Ирка вскочила, схватив сумочку. – Только учти, Бес, пока ты гоняешься за журавлем в небе, синицы разлетаются. И я устала ждать, когда ты созреешь. Мне нужен мужик, а не мечтатель с рацией!

Она развернулась на каблуках и, гордо вздернув подбородок, пошла к выходу, расталкивая танцующих.

Я смотрел ей вслед и чувствовал… облегчение. И усталость.

– Ну вот, опять поругались, – пробормотал я.

Настроение снова упало ниже плинтуса. Пиво в кружке выдохлось и стало теплым.

Я тяжело вздохнул, вылез из-за стола и поплелся к барной стойке. Пиво тут уже не поможет. Нужно что-то покрепче. Виски. Двойной. Без льда. Чтобы прожгло эту дыру внутри.

Пашка кивнул мне как старому знакомому и потянулся за бутылкой «Джемесона».

Я оперся локтями о стойку, глядя на свое отражение в зеркале за батареей бутылок. Уставший, мрачный тип. И чего бабы в нем находят?

И тут, совсем рядом, справа от меня, раздался тихий, спокойный голос. Женский. Немного хрипловатый, словно прокуренный, но приятный.

– Она красивая.

Я вздрогнул. Повернул голову.

За барной стойкой, в самом темном углу, сидела девушка. Она крутила в руках стакан с чем-то янтарным – кажется, тоже виски.

– Кто? – спросил я на автомате.

– Ну, коллега твоя. Та, что убежала сейчас, – девушка сделала глоток, не глядя на меня. – Эффектная. Яркая.

– А, – я усмехнулся. – Ира-то? Да, красивая. Только характер – не дай бог.

– У красивых женщин всегда сложный характер. Это компенсация за внешность.

Что-то в этом голосе зацепило меня. Знакомые нотки. Сарказм, но без злобы. Усталость, но с какой-то внутренней силой.

Я присмотрелся.

Девушка повернулась ко мне.

У меня перехватило дыхание.

Это была она. Моя соседка. Та самая «городская сумасшедшая».

Только я её не узнал. Сначала не узнал.

Волосы. Обычно стянутые в тугой, прилизанный пучок, сейчас они были распущены и мягкими волнами падали на плечи, обрамляя лицо. Светлые, густые, живые.

Очки. Их не было. Вместо огромных роговых «иллюминаторов» на меня смотрели большие, чуть прищуренные глаза. Без стекол её лицо казалось моложе, мягче и… беззащитнее.

На ней не было растянутого свитера. Просто черная водолазка, обтягивающая фигуру. И, черт возьми, фигура у неё была. Хрупкая, но женственная.

– Ты?! – выдохнул я, чуть не выронив стакан, который мне только что поставил бармен. – Ты что тут делаешь опять?

Она грустно улыбнулась уголком рта. Без очков она щурилась, пытаясь сфокусироваться на моем лице, и это выглядело… мило.

– Сижу, – просто ответила она. – Весь вечер тут сижу. Наблюдаю.

– За мной?

– За жизнью, Глеб. За людьми. Писателям полезно.

Я смотрел на неё и не мог поверить. Передо мной сидела красивая девушка. Просто она так тщательно это скрывала за своими балахонами и закидонами, что я был слеп.

А она… она ничего. Даже очень ничего.

– Слушай, – я развернулся к ней всем корпусом, забыв про виски. – Я думал, ты дома. Баррикады строишь. После того… ну, как мы поговорили.

Она опустила глаза, провела пальцем по краю стакана.

– Извини, – тихо сказала она.

Я поперхнулся воздухом.

– Чего?

– Извини, говорю, – она подняла на меня взгляд. В её глазах не было той истеричной паники, что я видел днем. Только усталость. – Я накричала на тебя. Выгнала. Это было грубо. Ты пришел с тортом, хотел помириться, а я повела себя как… как истеричка.

Она усмехнулась, но улыбка вышла горькой.

– День просто паршивый, Глеб. Тяжелый. И… я таблетки не выпила.

Я замер. Вспомнил Иркины слова про ОКР. Про то, что это болезнь, а не дурной характер.

– Утренние? – осторожно спросил я.

– И утренние, и вечерние, – она вздохнула. – Замоталась. Работа, нервы… Когда ты пришел, меня уже крыло. Всё раздражало. Запахи, звуки. Мне казалось, что мир рушится. А тут ты… такой большой, шумный. С этой своей уверенностью. Я просто испугалась.

Она говорила честно. Без той колючей брони, которую обычно носила.

– Зато торт был вкусный, – вдруг добавила она и снова улыбнулась, на этот раз теплее. – Я потом кусок съела. С пола.

– С пола?! – я вытаращил глаза. – Ты?! С твоей-то стерильностью?

– Ага, – она хихикнула. – Представляешь? Нарушила все протоколы безопасности. Решила рискнуть жизнью ради «Наполеона».

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри, где только что было пусто и холодно после ссоры с Иркой, начинает разливаться тепло. Она шутила. Она извинялась. Она была нормальной.

И, черт возьми, она была красивой.

– Ну, если ты выжила после торта с пола, – усмехнулся я, чокаясь своим стаканом с её, – значит, у тебя иммунитет крепче, чем ты думаешь. Мир, соседка?

– Яна, – поправила она мягко.

– Мир, Яна?

– Мир, Глеб.

Мы выпили. Виски обжег горло, но на душе стало удивительно легко. Я смотрел на неё – на распущенные волосы, на блеск в глазах – и думал: может, Ирка и права. Может, я зря гоняюсь за призраком, когда рядом есть живая, странная, но такая настоящая девчонка?

– А ты… – начал я, разглядывая её. – Без очков совсем другая. Тебе идет.

Она смутилась, спрятала лицо за волосами.

– Я линзы надела. Решила… выйти из образа. Иногда хочется побыть просто девушкой, а не «функцией по уборке».

Я вспомнил свои слова. Стало стыдно.

– Забудь, что я наговорил. Я был злой.

–Знаю, – она кивнула. – Я всё слышала. И как ты с той рыжей ругался, тоже слышала.

Она помолчала секунду, а потом добавила, глядя мне прямо в глаза:

– Зря ты так. Она права была в чем-то. Гоняться за мечтой – это красиво, но одиноко. А голос в телефоне… он может оказаться совсем не тем, кого ты ждешь.

Я нахмурился. Опять она про это.

– Откуда ты знаешь? – спросил я. – Ты же её не слышала.

Яна загадочно улыбнулась и допила свой коктель.

– Писательская интуиция, Бес. Писательская интуиция.

Я замер. Рука со стаканом застыла на полпути ко рту.

В баре гремела музыка, кто-то смеялся, звенело стекло, но для меня в эту секунду наступила вакуумная тишина. В ушах эхом отдавалось только одно слово.

«Бес».

И даже не само слово. А то, как она его произнесла. С той самой, едва уловимой хрипотцой, с понижением тона в конце. С той самой интонацией, от которой у меня обычно перехватывало дыхание в горящем подвале.

Это был голос Центра.

Меня прошибло током. По рукам, от плеч до кончиков пальцев, побежали мурашки – крупные, холодные. Волосы на затылке зашевелились.

Я медленно поставил стакан на стойку, не сводя с неё глаз.

– Что? – спросил я. Голос прозвучал хрипло, чужой.

Она моргнула, глядя на меня своими огромными, бездонными глазами. В них мелькнуло непонимание, или она очень искусно его сыграла.

– Что «что»? – переспросила она, склонив голову набок. Прядь волос упала на лицо.

– Как ты меня назвала? – я подался к ней, вторгаясь в её личное пространство. Мне нужно было видеть её зрачки.

Она растерялась. Даже чуть отпрянула назад, прижимая стакан к груди.

– Глеб? – неуверенно произнесла она. – Я назвала тебя Глеб. А что не так?

– Нет, – я покачал головой, чувствуя, как внутри натягивается струна. – Ты назвала мой позывной. Ты сказала «Бес». Откуда ты знаешь мой позывной, Яна?

В моей голове билась шальная мысль. Неужели? Неужели это она? Эта маленькая, странная соседка, которая моет полы хлоркой и пишет книги? Но как? Почему?

Яна замерла на секунду. Я видел, как дрогнули её ресницы. А потом… потом она вдруг расслабилась. Уголки её губ поползли вверх, превращаясь в очаровательную улыбку.

– Господи, Глеб, – фыркнула она, качая головой. – Ты серьезно сейчас? «Откуда я знаю»?

– Откуда? – настойчиво повторил я.

– Так тебя все так называют! – рассмеялась она. – Твои друзья. Тот парень, Саня, кажется так вы его называте, который вечно орет на лестнице. Твой водитель усатый. Они же постоянно: «Бес то, Бес сё».

Она постучала наманикюренным пальчиком по своему уху.

– Уши-то у меня есть, сосед. И стены в нашем доме, если ты не заметил, картонные. Я слышу не только как твой пес воет, но и как тебя друзья кличут. А уж когда ты по телефону орешь на балконе – так вообще весь двор в курсе.

Я выдохнул. Воздух с шумом вышел из легких.

Логично. Черт возьми, это было абсолютно логично. Чип действительно называл меня Бесом даже в магазине. Петрович тоже. Я сам иногда представлялся так по привычке.

Наваждение схлынуло, оставляя после себя привкус разочарования и стыда. Ну конечно. Она просто слышала. А я, идиот, уже нафантазировал себе шпионский роман.

Я молча смотрел на неё, пытаясь уловить хоть тень лжи на этом красивом, теперь открытом лице. Но она смотрела спокойно, чуть насмешливо, покручивая пустой стакан в пальцах.

– Ладно, – выдохнул я, чувствуя, как адреналин, подскочивший было от догадки, сменяется тупой, ноющей болью в пояснице. – Может, и так. Стены у нас картонные, это факт.

Я попытался встать с барного стула, и тут спину прострелило так, что у меня потемнело в глазах. Я охнул, схватившись за стойку, чтобы не сползти на пол. Обезболивающее, которое вколола Ирка, выходило, оставляя меня один на один с последствиями полета сквозь горящее перекрытие.

– Черт… – прошипел я сквозь зубы. – Спина просто отваливается.

Яна тут же перестала улыбаться. Её взгляд метнулся к моей пояснице, потом к лицу. В глазах мелькнуло что-то, очень похожее на профессиональную тревогу.

– Сильно приложился? – спросила она быстро. – Врач смотрел? Что сказали? Ушиб или смещение?

Я замер. В голове щелкнуло. Я ведь именно это говорил Центру по рации, когда лежал внизу, в дыму. «Спиной приложился знатно». И потом, когда меня вытащили, я докладывал, что спина горит.

– Откуда ты знаешь, что я приложился? – спросил я, щурясь от боли. – Я тебе не говорил.

Она на секунду запнулась, но тут же нашлась:

– Глеб, ты еле ходишь. Ты сидишь перекошенный. И ты только что сам сказал «отваливается». Тут не надо быть Шерлоком Холмсом.

Логично. Опять логично. Крыть было нечем.

– Домой мне надо, – прохрипел я, с трудом выпрямляясь. – Пока совсем не скрутило. Меня же эти коновалы на больничный отправили на две недели. Зыков, гад, рапорт подписал с такой радостью, будто я ему миллион подарил. Сказал, пока спину не вылечу и нервы не подлатаю – в часть ни ногой.

Яна внимательно посмотрела на меня. В полумраке бара её лицо казалось бледным.

– На больничный? – переспросила она тихо. – Это правильно. Тебе лежать нужно, а не по барам шастать.

Сделал шаг и качнулся. Нога, та самая, подвернутая, предательски подогнулась.

Яна тут же оказалась рядом. Она подставила плечо – хрупкое, острое, но на удивление твердое.

– Опирайся, – скомандовала она тем самым тоном, который не терпел возражений.

– Эй, полегче, – я попытался отстраниться, чувствуя неловкость. Я, здоровый лось, и она – тростинка. – Ну ты уж совсем мою самооценку не роняй. Я сам дойду.

Она усмехнулась, но руку не убрала. Наоборот, перехватила меня по удобнее за талию.

– Самооценку он бережет. Упадешь сейчас посреди зала – вот тогда будет удар по самооценке. И по копчику. Пошли, герой. Нам все равно в одну сторону.

Характер у неё, конечно, дрянь, но добрая она где-то глубоко внутри. Или просто профессиональная привычка – спасать убогих?

Мы вышли на морозный воздух. Холод немного притупил боль, но идти было тяжело. Она вела меня к такси, которое уже ждало у входа, и я чувствовал тепло её тела через куртку. Странное чувство. Уютное.

В такси мы ехали молча. Она смотрела в окно, я пытался найти положение, в котором спина не будет орать благим матом.

– Укол делал? – вдруг спросила она, не поворачивая головы.

– А?

– Обезболивающее, противовоспалительное. Диклофенак или кеторол? Делал сегодня?

– Вчера делали, – буркнул я. – Ирка на пожаре вколола. А сегодня нет. Думал, само пройдет.

Она покачала головой, глядя на пролетающие фонари.

– Не пройдет. Там отек. Надо курс проколоть, иначе так и будешь ползать.

Такси затормозило у нашего подъезда. Я кое-как выбрался, опираясь на дверь. Яна расплатилась (я даже не успел достать кошелек) и подошла ко мне.

– Поехали на этаж, – сказала она решительно. – Сделаю тебе.

– Чего сделаешь?

– Укол сделаю, – она закатила глаза. – У меня есть ампулы и шприцы. Всегда есть.

Я посмотрел на неё с подозрением.

– Ты умеешь?

– Я медсестра, – выпалила она и тут же запнулась. Рот захлопнулся, глаза расширились. Она прикусила губу, словно сболтнула лишнего.

Я остановился у двери подъезда, забыв про боль.

– Медсестра? Ты же говорила – писатель?

Она отвела взгляд, нервно поправляя волосы, которые выбились из-под капюшона.

– Писатель же? – надавил я. – Или ты мне врала, Яна?

Она резко повернулась ко мне. В её глазах снова вспыхнул тот колючий огонек защиты.

– Много вопросов, Глеб! – огрызнулась она. – Да, я была медсестрой. Раньше. В прошлой жизни. Выгнали из-за ОКР, доволен? Не может медсестра работать, когда она руки моет по сорок раз за смену и проверяет капельницы до невроза. Всё, допрос окончен?

Это прозвучало так горько и зло, что я отступил. Сарказм был её щитом, но за ним была настоящая драма. «Выгнали из-за ОКР». Теперь понятно, откуда у неё такие познания в медицине и почему она пишет про врачей. Сублимация.

– Ладно, – примирительно сказал я. – Извини. Не хотел бередить.

Мы поднялись на наш этаж. Лифт, слава богу, починили.

Я подошел к своей двери, начал искать ключи. Яна стояла рядом, переминаясь с ноги на ногу.

Я открыл дверь. Из квартиры тут же пахнуло теплом и собакой. Тор радостно тявкнул и заскреб когтями по ламинату, спеша встречать.

Яна застыла у порога, как вкопанная. Её рука, уже потянувшаяся было к молнии куртки, замерла. Она смотрела в темный зев моей прихожей с нескрываемым ужасом.

Я обернулся.

– Чего? Укол делать передумала? Испугалась моей задницы?

Она не улыбнулась шутке. Она даже не посмотрела на меня. Её взгляд был прикован к полу, где виднелись клочки черной шерсти, и к Тору, который уже высовывал морду в подъезд.

– Давай у меня, – быстро, сдавленно сказала она, делая шаг назад, к своей двери. – У тебя тут… животное.

Я закатил глаза.

– Он не кусается, Ян. Я же говорил. Он добрейшей души пес.

– Я знаю, – она судорожно сглотнула, прижимаясь спиной к своей двери. – Дело не в том, что он кусается. Дело в том, что он… он везде. Шерсть. Слюна. Перхоть.

Я посмотрел на неё и понял. Она не боится, что Тор откусит ей ногу. Она боится, что он испачкает её стерильный мир. Она переживает не о зубах, а о микробах.

– Я не могу зайти туда, Глеб, – прошептала она, и в её голосе звучала настоящая мольба. – Пожалуйста. Давай у меня. Там чисто.

Я вздохнул. Спина болела адски, спорить сил не было.

– Ладно, – кивнул я. – У тебя так у тебя. Веди, сестра милосердия. Только чур, спиртом меня всего не протирать.