Яна

Идиот.

Левой. Правой. Левой. Правой.

Идиот.

Я шагала по обледенелому тротуару, вбивая пятки в снежную кашу, и каждое слово отдавалось в голове пульсирующей болью. Четыре шага – вдох. Четыре шага – выдох. Не сбиваться. Если собьюсь, придется возвращаться к светофору и начинать счет заново. А возвращаться туда, где стоит этот… этот бронированный в три наката танк, я не могла.

Слезы, горячие и злые, закипали в уголках глаз, тут же остывая на морозе и превращаясь в ледяную корку на ресницах.

«Совпадение», – сказал он. «Много вас развелось».

Я остановилась у подъезда, судорожно ища ключи в бездонном кармане куртки. Руки дрожали. Не от холода. От унижения.

Я стояла перед ним, практически голая – без своей брони, без микрофона, без позывного «Центр». Я назвала ему свое имя. Я дала ему шанс. Один крошечный, микроскопический шанс сложить два плюс два. Соединить голос, который он, по его словам, так ждет в эфире, с голосом девушки, стоящей перед ним.

А он... рассмеялся?

Для него «Яна-Центр» – это сексуальная девушка, загадочная фея с идеальной укладкой. А я? Я – «Яна-Соседка». Мелкая, нервная, в очках на пол-лица и свитере, в котором можно спрятать небольшую семью беженцев. Гремлин. Городская сумасшедшая.

Ключ вошел в скважину с третьего раза. Один поворот. Второй. Третий. Вынуть, вставить снова. Проверить.

Я ввалилась в темную прихожую своей квартиры и прислонилась спиной к двери, сползая на пол.

Здесь пахло стерильностью и одиночеством. Никаких запахов гари, никакого мужского пота, никакой собачьей шерсти. Идеально чисто. Идеально пусто. Как в операционной, где только что ампутировали мою надежду.

Я стянула запотевшие очки и швырнула их на тумбочку.

– Дура, – прошептала я в темноту. – Какая же ты дура, Ян.

Зачем я вообще поперлась в этот бар? Зачем пыталась играть в нормальную?

Я поднялась и прошла в ванную, не включая свет. Мне не нужно было видеть свое отражение, я и так знала, что там увижу. То же самое, что увидел Кирилл полгода назад в нашей московской квартире.

– Ян, я так больше не могу, – его голос звучал тогда так же устало, как мой сейчас. – Ты… ты забила на себя. Посмотри в зеркало. Где та девочка, которую я полюбил? Ты превратилась в… в какую-то функцию. Вечный пучок, эти балахоны, эти твои ритуалы…

– Я болею, Кир, – оправдывалась, сжимая в руках тряпку. – Ты же знаешь, диагноз…

– Диагноз – это удобно, – перебил он, застегивая чемодан. – Ты не лечишься, ты прячешься за ним. Ты стала странной. Пугающей. Мне стыдно приводить друзей, потому что ты начинаешь переставлять за ними чашки по росту. Извини. Свадьбы не будет.

Он ушел. А через неделю меня “попросили” из частной клиники, где я работала медсестрой. “Вы прекрасный специалист, Яна Викторовна, но пациенты жалуются. Вы по десять раз проверяете капельницы, вы тревожите их. Нам нужны спокойные сотрудники”.

Мир рухнул. Москва, этот огромный, шумный муравейник, вдруг стала невыносимо тесной и грязной. Мне казалось, что я задыхаюсь от пыли, от взглядов, от собственной никчемности.

Я сбежала. Ткнула пальцем в карту – лишь бы подальше. Камчатка. Край света. Вулканы, океан, чистота.

Я думала, здесь будет легче. Устроилась диспетчером – идеальная работа для социопата. Ты в центре событий, ты контролируешь хаос, но тебя никто не видит. Ты просто голос. Бестелесный ангел-хранитель.

А потом появился он.

Бес.

Башкатов Глеб Сергеевич.

Я помню его первый выход в эфир в мою смену. Его голос – низкий, уверенный, с хрипотцой, пробивающейся сквозь помехи. Он шутил, даже когда вокруг рушились стены. Он был живым. Настоящим.

Я начала ждать его смен. Я ловила каждое его слово. Я создала для него образ – «Центр». Спокойная, ироничная, уверенная в себе женщина. Та, кем я хотела бы быть, но никогда не могла стать в реальности.

Это была игра. Моя маленькая, сладкая тайна.

А потом… потом я совершила ошибку. Я узнала его адрес.

Это не было сложно. Личные дела сотрудников доступны диспетчерам. Я просто хотела посмотреть, где живет человек с таким голосом. А потом увидела объявление о сдаче квартиры в соседнем подъезде. В том же доме.

«Случайность», – сказала я себе тогда.

«Одержимость», – шепнул мне мой психотерапевт по скайпу.

И я въехала. Знала, что это глупо. Знала, что это опасно. Но мне хотелось быть рядом. Хотелось видеть, как он паркует свой огромный джип, как гуляет с этим медведем-ньюфаундлендом. Я смотрела в окно сквозь жалюзи, как сталкер, и мое сердце пропускало удары.

Но я не учла одного.

В реальности я – не «Центр». Я – соседка с ОКР. Истеричка, которая моет подъезд в пять утра, потому что ей кажется, что микробы ползут под дверь.

Сегодня в баре, когда его подружка-парамедик разложила мой диагноз по полочкам, мне хотелось умереть. Но еще больше мне хотелось умереть, когда Глеб начал извиняться. «Я не знал про нюансы». Словно извинялся перед убогой.

И все же… когда он вынес мне очки. Когда он стоял там, на холоде, в одной футболке, и смотрел на меня. На секунду, на одну проклятую секунду, мне показалось, что он видит. Что он узнал.

Я назвала имя. Я открылась.

А он заржал.

«Флешмоб Ян».

Я подошла к окну кухни. Руки сами потянулись к подоконнику – проверить, нет ли пыли. Чисто. Конечно, чисто, я протирала его перед уходом.

Внизу, во дворе, хлопнула дверь машины.

Я выглянула сквозь щель в шторах.

Знакомый «Ленд Крузер» парковался на свое место под тополем. Глеб вышел из машины, поеживаясь от холода.

«Какой же он красивый» – сердце заколотилось как бешеное.

Через минуту я услышала, как хлопнула дверь в тамбуре. Тяжелые шаги. Стук когтей Тора, встречающего хозяина.

– Привет, лохматый, – его голос за стеной звучал глухо, но я слышала каждое слово. Стены в этих «сталинках» толстые, но акустика странная. – Скучал?

Я сползла по стене на пол кухни, обхватив колени руками.

Он там. В трех метрах от меня. Пьет чай или, может, достает свои мятные конфеты, чтобы не курить. Он думает о «Яне-Центре», которая спасает парня по радио. И он думает о «Яне-соседке», которая вынесла ему мозг и сбежала из бара.

Он не понимает, что это один и тот же человек.

И слава богу.

Потому что если он узнает… если он поймет, что тот хладнокровный голос в эфире принадлежит закомплексованной невротичке, которая боится дверных ручек и носит одежду на три размера больше, чтобы спрятать тело…

Он разочаруется. Как Кирилл. Как все.

Лучше пусть я буду для него городской сумасшедшей в реальности и богиней в эфире. Эти два мира не должны пересекаться. Никогда.

Я вытерла злые слезы рукавом растянутого свитера.

– Ладно, Глеб Сергеевич, – прошептала я в пустоту, глядя на разделяющую нас стену. – Ты хочешь игру? Будет тебе игра. Но очки свои протри. Потому что слепой здесь ты, а не я.

Я поднялась. Нужно выпить таблетки. Нужно проверить замки. Нужно помыть пол в прихожей, потому что я натоптала, когда входила.

График сбивать нельзя. Иначе хаос победит. А я не могу этого позволить.

Я взяла швабру.

Пусть думает, что я сумасшедшая. Так безопаснее. Для нас обоих.

***

Единая дежурно-диспетчерская служба – это мой личный храм. Мой бункер. Здесь нет окон, нет сквозняков, и, что самое главное, здесь царит идеальный, стерильный порядок. Здесь воздух пахнет озоном от работающей техники и дешевым растворимым кофе, но для меня это запах безопасности.

Я прошла через турникет, кивнув охраннику дяде Паше. Он улыбнулся мне – по-доброму, без той снисходительности, с которой на меня смотрят соседи или продавцы в магазине. Здесь меня знали не как «ту странную с хлоркой», а как Яну Викторовну, лучшего диспетчера смены, которая способна разрулить логистический ад из трех крупных пожаров и одного прорыва теплотрассы, не повысив голоса.

В зале стоял привычный рабочий гул. Телефоны звонили, пальцы стучали по клавиатурам, кто-то бубнил в гарнитуру адреса.

– Доброе утро, Яна Викторовна! – Влад, наш стажер, подскочил со своего места, едва я вошла.

Влад был чудесным мальчиком. Ему было двадцать два, у него были веснушки и бесконечное терпение. Он был единственным, кто знал о моих… особенностях, и не крутил пальцем у виска.

– Привет, Владик, – я повесила куртку в шкаф (строго на третью вешалку слева, иначе смена не задастся) и подошла к своему столу.

– Я вам кофе сделал, – просиял он, протягивая мне мою личную кружку. Белую, без рисунков.

Я замерла, не беря ее в руки. Сердце чуть ускорило ритм.

– Как мыл? – спросил я тихо. Это был наш ритуал. Без него я не сделаю ни глотка.

Влад стал серьезным, как хирург перед операцией.

– Сначала губкой с «Фейри», потом сполоснул горячей водой. Потом, – он загнул палец, – залил крутым кипятком из чайника, подержал десять секунд, слил. И еще два раза ошпарил кипятком края. Ложку тоже ошпарил. Вода из кулера, из новой бутыли, я сам открывал пленку.

Я выдохнула. Напряжение в плечах отпустило. Он знал. Он знал, что если он не скажет про кипяток и новую бутыль, мой мозг нарисует картину, как в кружке размножаются бактерии, и я просто вылью содержимое в раковину.

– Спасибо, Влад, – я улыбнулась ему, принимая теплое керамическое тело кружки. – Ты золото.

– Обращайтесь, – он зарделся и юркнул за свой монитор.

Я надела гарнитуру. Щелчок – и мир сузился до размеров мониторов и голосов в эфире. Я снова была «Центром». Я снова была в броне.

Смена началась спокойно. Пара ложных вызовов на сработавшую сигнализацию, одна кошка, застрявшая в вентиляции (классика), и жалоба на запах газа, который оказался запахом квашеной капусты у соседей.

А потом, ровно в 10:00, когда город окончательно проснулся, на четвертом резервном канале зашипела статика.

– Центр, – раздался его голос. Родной, с той самой хрипотцой, от которой у меня внутри что-то сладко сжималось. – Центр, проверка связи. Бес на приеме. Доброе утро, страна.

Я сделала глубокий вдох, закрыла глаза на секунду, представляя, что я не здесь, а где-то далеко, и я – та самая уверенная женщина, которую он себе придумал.

– Слышу тебя, Бес, – ответила я. Мой голос стал ниже, спокойнее. Бархат и сталь. – Доброе утро. Не спится героям?

– Какой там сон, – хмыкнул он. – Совесть мучает.

Я напряглась.

– Совесть? У тебя? Не знала, что у пожарных она предусмотрена штатным расписанием. Что случилось? Опять котенка с дерева уронил?

– Да если б котенка… – вздохнул он. – Обидел я человека, Ян. Хорошего, наверное, человека, хоть и с придурью. Соседку свою.

Мои пальцы сжались на ручке кружки так, что побелели костяшки.

– Соседку? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно-иронично.

– Ага. Встретил ее вчера… случайно. В баре. Наговорил гадостей при всех. Не со зла, просто… ну, дурак я, язык мой – враг мой. Она там чуть не расплакалась, сбежала. А я теперь сижу и думаю, как извиняться. Может, цветы купить? Или торт? Женщины же любят сладкое?

Я прикусила губу. Торт. Он хочет купить мне торт. Мне, которая считает калории и боится есть еду, приготовленную чужими руками.

– Не надо, Глеб, – сказала я твердо. – Не надо торта. И цветов не надо.

– Почему? – удивился он. – Надо же как-то вину загладить. Я ж не зверь.

– Потому что… – я замялась, подбирая слова. – Потому что, может, она и правда сумасшедшая. Зачем тебе с ней связываться? Лишние проблемы. Оставь ее в покое. Ей так будет спокойнее.

– Жестокая ты, Центр, – усмехнулся он. – Я тут душу изливаю, хочу карму почистить, а ты «оставь в покое».

– Я не жестокая, – тихо произнесла я в микрофон. – Я… ревнивая.

Повисла пауза. Я слышала только, как Влад рядом яростно стучит по клавишам, принимая вызов.

– Ревнивая? – голос Глеба изменился. Стал мягким, вкрадчивым. – К кому? К соседке-истеричке в пижаме с зайцами? Ян, ты серьезно?

– Ну, ты так много о ней говоришь… – я крутила в руках карандаш, ломая грифель. – Переживаешь. Цветы вон собрался дарить.

– Дурочка, – ласково сказал он, и от этого слова у меня по спине побежали мурашки. – Она для меня – как… не знаю, как заноза в пальце. Бесит, но жалко. А ты… Ты другое.

– Какое – другое?

– Ты – мой голос в темноте, – сказал он просто, без пафоса. – Слушай… хватит в прятки играть. Давай встретимся. Сегодня, после смены. Я заеду. Просто кофе попьем. Я хочу тебя увидеть.

Паника ударила в грудь ледяной волной. Увидеть.

Нет. Нельзя. Только не сейчас, когда я знаю, что он считает меня «занозой» и «истеричкой».

– Нет, Глеб.

– Да почему?! – он начинал злиться. – Мы взрослые люди! Сколько можно в «угадайку» по радио играть? Чего ты боишься? Мужа?

– Нет у меня мужа.

– Тогда чего?

Я посмотрела на свое отражение в темном экране выключенного соседнего монитора. Бледное лицо, очки, пучок на голове, мешковатая форменная рубашка.

– А вдруг я тебе не понравлюсь? – спросила я тихо. – Вдруг я… не такая, как ты себе придумал? Разочаруешься.

– Глупости, – отмахнулся он. – Ты не можешь не понравиться. С таким голосом, с таким характером… Я же чувствую. Мы с тобой на одной волне.

– И все-таки, – настаивала я, чувствуя мазохистское желание узнать правду. – Как ты меня представляешь? Вот закрой глаза. Кто я?

В эфире зашуршало. Видимо, он устраивался поудобнее в кабине своего «Урала».

– Ну… – протянул он мечтательно. – Я думаю, ты высокая. Статная. Брюнетка, наверное. С длинными волосами, которые пахнут чем-то дорогим. Уверенная в себе, знаешь, такая… королева. Ходишь в костюмах, на каблуках, и все мужики шеи сворачивают. У тебя сильные руки, красивый маникюр… И глаза. Наверное, зеленые или карие, с хитринкой. Ты никогда не суетишься, не истеришь по мелочам. Ты – скала. Моя спокойная гавань.

Я слушала его, и с каждым словом меня словно придавливало бетонной плитой.

Высокая. Брюнетка. Каблуки. Уверенная. Не истеришь.

Он описал полную, абсолютную противоположность меня. Он описал Ирку-парамедика. Или девушку с обложки журнала. Но точно не меня – маленькую, дерганую мышь с обсессивно-компульсивным расстройством и запахом хлорки на руках.

Слезы снова подступили к горлу, горькие и едкие.

– Ян? Ты тут? – позвал он, не дождавшись ответа. – Я угадал?

Я сглотнула ком в горле и заставила себя улыбнуться. Криво, жалко, но голос мой не дрогнул. Броня «Центра» была крепкой.

– Почти, Бес, – соврала я. – У тебя отличная интуиция. Прямо в точку.

– Ну вот видишь! – обрадовался он. – Так что, встретимся?

– Не сегодня, Глеб. – Я потянулась к кнопке отключения канала. – Много работы. Извини.

– Ладно, – в его голосе прозвучало разочарование, но он не стал давить. – Лови момент, Королева. До связи.

– До связи, – шепнула я и отключилась.

Я сняла гарнитуру и положила ее на стол. Руки дрожали.

Влад, который сидел рядом и, конечно, слышал половину разговора (он всегда тактично делал вид, что оглох), повернулся ко мне.

– Яна Викторовна? Вам плохо? Воды?

– Нет, Владик, – я покачала головой, глядя в одну точку. – Мне не плохо. Мне просто…

Я не договорила. Мне просто стало понятно, что сказки не будет. Чудовище не превратится в принцессу, а принц никогда не полюбит лягушку, если ждет встречу с Василисой Прекрасной.

– Всё нормально, – сказала я, надевая гарнитуру обратно. – Работаем. У нас вызов по второй линии.

Я нажала кнопку приема.

– ЕДДС, диспетчер 14, слушаю вас. Что у вас горит?

Я вернулась в свой безопасный мир, где беды чужих людей можно записать в журнал, отправить помощь и поставить галочку «выполнено». Жаль только, что свою жизнь нельзя так же просто отредактировать и исправить.

***

К этому времени я уже почти склеила свою броню обратно. Я убедила себя, что утренний разговор о «королеве» – это просто болтовня, что Глеб мне не нужен, и что мой стерильный мир с графиками уборки – это единственное, что имеет значение.

– Внимание всем постам! – голос дежурного по городу прорезал гул диспетчерской. – Пожар по второму номеру. Улица Рябикова, дом 14. Деревянный двухэтажный барак. Открытое горение кровли, угроза людям.

Рябикова. Старые «деревяшки». Сухие, как порох, пропитанные вековой пылью и страхом. Они вспыхивают как спички и сгорают дотла за двадцать минут.

Мое сердце пропустило удар. Третья часть – ближайшая.

– Третья часть, на выезд! – скомандовала я, и голос мой звучал ровно, как у робота. – Первое отделение, цистерна и автолестница.

– Принято, Центр. Выезжаем, – отозвался Глеб.

Я слышала, как взревел мотор его «Урала». Я закрыла глаза на секунду, представляя, как он запрыгивает в кабину, как натягивает шлем.

«Только осторожнее, – подумала я. – Пожалуйста, будь осторожнее, мой бронированный идиот».

На мониторе передо мной развернулась карта. Красная точка пожара пульсировала, как воспаленный нарыв. Данные телеметрии звеньев ГДЗС уже начали поступать на второй экран. Мы тестировали новую систему «Маяк» – датчики давления воздуха, температуры и пульса бойцов.

– Центр, Бес на месте, – голос Глеба изменился. Теперь это был не флиртующий мужчина, а командир на поле боя. – Горит кровля по всей площади, огонь уходит в перекрытия второго этажа. Сильное задымление. Люди на балконах просят помощи. Формирую звено. Идем внутрь.

– Принято, Бес. Давление?

– 280. Чип со мной. Петрович, давай лестницу к окну второго!

Я видела их показатели на экране. Две зеленые полоски. Бес: Пульс 90. Воздух 280. Чип: Пульс 110. Воздух 275.

– Пошли, – выдохнул Глеб.

Я слышала все. В этой новой системе звук был кристально чистым. Я слышала, как трещит дерево, как шипит вода, ударяясь о пламя. Слышала тяжелое, размеренное дыхание Глеба в маске. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Этот ритм гипнотизировал. Пока он дышит – он жив.

– Центр, на втором этаже пекло, – прохрипел Глеб. – Видимость ноль. Температура растет. Снимаем женщину с ребенком через окно. Чип, держи их!

– Вижу вас, – я вцепилась в край стола. Мои пальцы мелко дрожали, и я начала отбивать ритм по столешнице – раз-два-три, раз-два-три. Ритуал. Чтобы все обошлось.

– Гражданские эвакуированы, – через минуту доложил он. – Идем на проверку соседней квартиры. Там могут быть бомжи или пьянь. Пол ненадежный, все скрипит.

– Бес, будь осторожен. Здание аварийное, перекрытия гнилые, – предупредила я. Я знала эти дома. Они были ловушками.

– Не учи ученого, Центр. Я аккуратно.

Пульс Глеба: 120. Адреналин пошел. Пульс Чипа: 140. Мальчишка нервничает.

– Чип, держись за мой ремень. Шаг в шаг, – командовал Глеб. – Тут прогар. Обойдем справа… Черт, тут все в огне!

Звук в наушниках стал громче. Рев пламени заглушал слова.

– Центр, температуру видишь? – крикнул Глеб.

Я глянула на график. Температура внешней среды: 450 градусов.

– Критическая, Глеб! Выходите! – крикнула я, забыв про устав. – Выходите немедленно!

– Сейчас, проверим только дальнюю комнату… Кажется, там кто-то стонет.

– Глеб, нет! Конструкция не выдержит!

И в этот момент это случилось.

В наушниках раздался жуткий, скрежещущий треск. Словно ломали кости огромному зверю. А потом – грохот. Удар. И тишина.

– Глеб?! – крикнула я.

Тишина. Только шипение статики.

Я перевела взгляд на монитор биометрии.

Влад, сидевший рядом, резко перестал печатать.

На строчке с позывным «Бес» график пульса, который секунду назад бился пиками, резко скакнул вверх, а потом… упал в прямую линию.

Пульс: — Движение: НЕТ. Статус: ПОТЕРЯ СВЯЗИ.

Мир вокруг меня схлопнулся. Стены диспетчерской исчезли. Остался только этот серый, мертвый прочерк на черном экране.

– Нет… – прошептала я. – Нет, нет, нет…

– Бес! Ответь Центру! – заорала я в микрофон так, что Влад подпрыгнул. – Глеб!!!

Тишина.

Мое сердце заколотилось где-то в горле, перекрывая кислород. Я чувствовала, как паника – холодная, липкая, с запахом хлорки и смерти – накрывает меня с головой. Графики, ритуалы, броня – все разлетелось вдребезги.

– Чип! – я переключилась на канал напарника. – Чип, ответь! Что у вас?! Где командир?!

Секунды тянулись как часы. Раз… два… три…

– Центр… – голос Сани дрожал, он кашлял, захлебываясь дымом. – Центр… Пол ушел. Мы провалились. Я на балке повис… А командир…

– ГДЕ ГЛЕБ?! – визжала я, вскакивая со стула. Я опрокинула свою стерильную кружку, кофе залил клавиатуру, но мне было плевать. – Саня, смотри вниз! Где он?!

– Не вижу… – Чип плакал. Я слышала, как взрослый мужик плачет от страха. – Там внизу огонь, Центр. Он упал в самый очаг. Он не отвечает. Я кричу, а он не отвечает!

Я смотрела на монитор. Прямая линия. Движение: НЕТ.

Он умер. Он умер, пока я сидела здесь, в тепле и безопасности, и играла в «Королеву». Мой Бес. Мой идиот. Мой Глеб.

В груди стало так пусто, будто мне вырезали внутренности.

– Второе отделение! – мой голос сорвался на хрип. – Все внутрь! Живо! Ломайте стены, лейте воду! Вытащите его!

– Не успеют, Центр, – прошептал Чип. – Там все горит. Я… я не могу спуститься.

Я закрыла рот рукой, чтобы не завыть. Слезы текли по лицу, заливая очки, я ничего не видела. Я только слышала этот проклятый шум огня, который пожирал его.

– Глеб… – прошептала я в микрофон, плевать, что слышит весь эфир. – Глеб, пожалуйста. Не смей. Ты обещал. Ты хотел кофе. Ты хотел увидеть меня. Вставай, слышишь?! Вставай, черт бы тебя побрал!

Тишина.

И вдруг, сквозь треск помех, сквозь этот адский шум, раздался звук.

Глухой, болезненный кашель.

Я замерла. Влад рядом со мной тоже замер, вцепившись в подлокотники.

– Центр… – голос был слабым, хриплым, булькающим. Но это был его голос. – Центр… ты чего орешь? У меня… у меня голова раскалывается…

На мониторе серая линия дернулась. Появился пик. Пульс: 145. Движение: ЕСТЬ.

– ЖИВОЙ! – заорал Влад на весь зал.

Я рухнула обратно на стул, ноги меня не держали. Я рыдала в голос, размазывая тушь по щекам.

– Глеб! Ты… ты…

– Живой я, – прохрипел он. – Датчик слетел, наверное, при ударе. Спиной приложился знатно. И ногу, кажется, подвернул.

– Вытаскивайте его! – я снова обрела способность командовать, но голос дрожал от истерики. – Чип, он под тобой! Ребята уже заходят с первого этажа! Глеб, включи фонарь в режим стробоскопа! Не шевелись, если спина!

– Да нормально все, – в его голосе, сквозь боль, прорезалась привычная бравада. – Подумаешь, полетал немного. Ты что, перепугалась, Центр? За меня переживаешь?

И тут меня накрыло.

Страх ушел, уступив место ярости. Той самой, которой я поливала его в подъезде. Той самой, которая заставляла меня драить полы до дыр.

Я забыла, что я «Центр». Я забыла про эфир. Я была просто женщиной, которую только что чуть не убили страхом.

– Перепугалась?! – заорала я в гарнитуру, срывая голос. – Ты, кусок идиота! Ты чем думал, когда на гнилой пол шел?! Я же тебе сказала – аварийное здание! У тебя в голове что, опилки вместо мозгов?! «Полетал» он! Ты мне тут чуть инфаркт не устроил, скотина бронированная! Я тебя лично придушу, когда тебя вытащат! Ты понял меня?! Лично!

Я задыхалась от гнева.

– В следующий раз я тебя в этом огне оставлю, если ты еще раз полезешь без страховки! – добавила я, стукнув кулаком по столу. – Господи, какой же ты кретин!

В эфире повисла абсолютная тишина. Чип перестал скулить. Парни, ломавшие дверь на первом этаже, кажется, тоже притихли.

И Глеб молчал. Долго.

А потом, сквозь треск огня и боль, он произнес очень тихо, медленно, с какой-то странной, ошарашенной интонацией:

– Ого…

Я замерла, понимая, что и как я только что сказала. Интонации. Слова. «Бронированная скотина». «Кусок идиота».

– Знаешь, Центр… – продолжил он задумчиво, и я почти видела, как он хмурится там, в темноте и дыму. – Ты мне сейчас кое-кого очень сильно напомнила. Прямо… до мурашек.

Меня обдало холодом.

Я выдернула штекер гарнитуры из гнезда, обрывая связь.

Руки тряслись так, что я не могла попасть в карман, чтобы достать таблетки.

– Яна Викторовна? – Влад смотрел на меня испуганно.

– Веди их, Влад, – прошептала я, сползая под стол, в темноту, где можно спрятаться. – Я… мне нужно выйти.

Он узнал.

Дура. Дура. Дура.