Яна

Господи, он в моей квартире.

Глеб «Бес» – ходячая биологическая угроза, пропитанный дымом, потом и, вероятно, миллионом бактерий из того бара, – стоит посреди моей стерильной прихожей.

И, черт возьми, как же он хорош.

Я смотрела на его широкую спину, пока он стягивал куртку, и чувствовала, как внутри меня борются два волка. Один – невротичный, паникующий, визжащий, что он сейчас разнесет заразу по моему идеальному ламинату. А второй… Второй был похож на мартовскую кошку, которая готова тереться об эту «заразу» и мурлыкать. О, господи... я же поддерживала его без перчаток. Руки, нужно срочно помыть руки.

Он морщился от боли, и каждое его движение было скованным, тяжелым. Бедный мой, глупый, бронированный идиот.

– Проходи в комнату, – скомандовала я, стараясь, чтобы голос звучал по-медицински сухо. – Штаны снимай. Ложись на диван. Только... на покрывало!

Глеб хмыкнул, но спорить не стал. Он проковылял в комнату, и я, как завороженная, смотрела, как играют мышцы под его футболкой.

Я метнулась к своему медицинскому шкафчику. Это был мой алтарь. Здесь всё было разложено по линеечке: спиртовые салфетки, шприцы разных калибров, ампулы, выстроенные как солдаты на параде.

Руки привычно потянулись к антисептику.

Пшик. Пшик. Пшик.

Растереть. Между пальцами. Запястья. Тыльная сторона.

Я натянула перчатки. Щелчок латекса прозвучал в тишине комнаты вызывающе громко. Этот звук всегда меня успокаивал. Он означал: я защищена. Я контролирую ситуацию.

Я вошла в комнату.

Глеб уже лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку (надеюсь, он не пускает слюни на мою наволочку!). Джинсы были спущены ровно настолько, чтобы открыть поле для деятельности.

И тут мой внутренний эстет тихо взвыл от восторга.

Боже. Какая у него задница.

Нет, серьезно. Это было произведение искусства, высеченное из гранита и слегка присыпанное пеплом. Крепкая, мускулистая, идеальной формы. Даже огромный синяк, разливающийся фиолетовым озером ближе к пояснице – след от падения, – не портил вид. Наоборот, добавлял какой-то героической брутальности.

Я почувствовала, как к щекам приливает жар.

«Соберись, Яна! – мысленно рявкнула я на себя. – Ты медсестра, а не фанатка на концерте рок-звезды. Это просто ягодичная мышца. Gluteus maximus. Просто кусок мяса, в который нужно вогнать иглу».

Но какой же это был кусок мяса… Хотелось не колоть, а гладить. Хотелось прижаться щекой к этой широкой спине, вдохнуть запах его кожи (даже если он пахнет гарью, плевать, я продезинфицирую его потом!).

Он такой тупой. Полез в огонь без страховки. Нахамил начальству. Приперся ко мне с тортом, думая, что «Наполеон» лечит душевные травмы. Он невыносим. Он грубый, прямой как рельса, и совершенно не вписывается в мой мир.

И я абсолютно, безнадежно от него без ума.

– Ты там уснула, сестра милосердия? – пробурчал он в подушку. – Или любуешься?

– Было бы чем любоваться, – фыркнула я, подходя ближе и вскрывая упаковку шприца. – Синяк во всю задницу. Как у школьника, который с горки неудачно съехал.

– Это боевое ранение, – огрызнулся он, но беззлобно.

– Не дергайся, герой. Расслабь булку.

Я провела спиртовой салфеткой по коже. Холодно и мокро. Его мышца под моими пальцами (в перчатке, конечно, только в перчатке!) дрогнула. Кожа была горячей, упругой.

Господи, дай мне сил не упасть в обморок от тактильного голода.

– Вдох, – скомандовала я.

Шлепок ладонью (совсем легонько, просто чтобы отвлечь), и игла вошла в мышцу. Глеб даже не пикнул. Терминатор, блин.

Я медленно вводила лекарство, наслаждаясь этим процессом. Я причиняю ему боль, чтобы спасти. В этом было что-то интимное. Я лечу его. Я забочусь о нем. Сейчас, в эту секунду, он принадлежит мне и моей игле.

– Всё, – я выдернула шприц, прижала ватку. – Лежи пять минут. Не вскакивай, а то голова закружится.

Я отошла к столу.

Теперь самое важное. Ритуал.

Я сняла иглу со шприца, надела на нее колпачок. Бросила в контейнер для острых отходов (да, у меня дома есть специальный желтый контейнер, и что?). Шприц – в мусорное ведро. Ватку с кровью – в отдельный пакетик, завязать узел.

Затем перчатки.

Подцепить край левой перчатки правой рукой. Стянуть, выворачивая наизнанку. Собрать в кулак правой руки. Подцепить пальцем правую перчатку изнутри. Стянуть так, чтобы первая оказалась внутри второй. Идеальный комок латекса. Никакого контакта внешней поверхности с кожей.

В мусорку.

Взять антисептик.

Растереть. До сухости. До скрипа.

Я повернулась к Глебу. Он уже натянул джинсы и сидел на краю дивана, наблюдая за мной. Его взгляд был тяжелым, внимательным. Он не смотрел на мою грудь или ноги, как обычно делают мужики. Он смотрел на мои руки. На то, как я маниакально тру ладони друг о друга.

– Давно у тебя это?

Я замерла. Сердце пропустило удар.

– Что? – спросила я, делая вид, что не понимаю, и поправляя флакончик с антисептиком, чтобы этикетка смотрела строго вперед.

– ОКР, – произнес он. Просто, как факт. Без насмешки, без того пренебрежения, которое я слышала от Кирилла.

Я опустила руки. Спрятать их было некуда. Он всё видел. Всё понял. Отпираться было глупо.

– После колледжа, – сказала я, глядя в пол. – Как закончила учебу и начала работать в реанимации.

– Почему? – он смотрел на меня так, словно действительно хотел знать. Не из любопытства, а… чтобы понять.

Я вздохнула, прислонившись спиной к своему стерильному шкафчику. Воспоминание, которое я обычно запирала в самый дальний ящик сознания, сейчас всплыло само собой. Может, потому что Глеб тоже видел смерть. Может, потому что он сам пах гарью и опасностью, и ему можно было рассказать.

– Это была моя первая ночная смена в интернатуре, – начала я тихо. – Большая больница. Поступил вызов – бабушка, «плохо с сердцем». Привезли.

Я обхватила себя руками, чувствуя фантомный холод той ночи.

– Она была… из тех, кого называют «плюшкиными». Синдром Диогена. Жила в квартире, забитой мусором до потолка. Когда её привезли, от неё шел такой запах… Санитары носы воротили. А я была молодая, полная энтузиазма. Думала: «Я всех спасу, я же врач, мне плевать на грязь».

Я посмотрела на свои руки. Они были чистыми, розовыми от трения, но мне казалось, что я снова вижу под ногтями черную кайму.

– Мы начали её раздевать, чтобы поставить ЭКГ. Сняли кофту, потом рубашку… А она вросла в кожу. Ткань, грязь, плоть – всё стало одним целым. И когда я потянула… – меня передернуло. – Там, под одеждой, всё кишело. Опарыши. Вши. Какие-то жуки. Они были везде. На ней, в её язвах. И они поползли на меня.

Глеб молчал. Он даже не шевелился.

– Я закричала. Отшатнулась. Задела столик с инструментами. Всё рассыпалось. Стерильные зажимы упали в эту грязь, которая сыпалась с неё. Хаос. Главврач орал на меня, чтобы я собралась. А я стояла и смотрела на свои руки. На перчатках была эта жирная, черная слизь. И мне казалось, что она прожигает латекс. Что она впитывается в кожу.

Я подняла глаза на Глеба.

– Она умерла той ночью. Сепсис. Её съели заживо, в собственной квартире, среди мусора, который она копила годами. А я… я пошла в душ для персонала. Я мылась час. Я стерла кожу мочалкой до крови. Но мне всё равно казалось, что по мне кто-то ползает. Что грязь осталась внутри.

Я усмехнулась – криво, болезненно.

– С тех пор я не могу. Если я не помою руки три раза – мне кажется, что я превращаюсь в неё. Что грязь накапливается. Что если я допущу хоть одну пылинку, хоть одну бактерию, хаос победит, и меня сожрут. Это… это как щит, Глеб. Мой личный купол.

В комнате повисла тишина. Только гудение холодильника на кухне нарушало её.

Я ждала, что он скажет. «Психопатка»? «Тебе лечиться надо»? «Фу, какая гадость»?

Глеб медленно встал с дивана. Спина явно болела, он чуть поморщился, но подошел ко мне вплотную.

Я вжалась в шкаф. Сейчас уйдет. Сбежит.

Но он не ушел.

Он протянул свою огромную, грубую руку. Ту самую, которой он сегодня разгребал завалы, которой держал брандспойт. И очень осторожно, едва касаясь, взял меня за запястье.

– Чистые, – сказал он, глядя на мою руку. – Они у тебя очень чистые, Яна. Самые чистые руки, которые я видел.

У меня перехватило дыхание.

Он не отдернул руку. Он не побрезговал. Он стоял рядом – большой, теплый, пахнущий жизнью, – и держал меня, невротичку с искалеченной психикой, за руку.

– Ты не она, – добавил он тихо, глядя мне в глаза. – Ты никогда не станешь ею. Ты светлая. Даже если иногда ведешь себя как вредная заноза.

Я почувствовала, как щиплет в носу. Черт, только не реветь. Только не перед ним.

– Иди домой, Бес, – прошептала я, мягко высвобождая руку. – Тебе лежать надо. Лекарство действовать начало, скоро спать захочешь.

Он улыбнулся – тепло, по-настоящему.

– Выгоняешь? Опять?

– На этот раз по медицинским показаниям.

Он кивнул, развернулся и пошел в прихожую. Я семенила следом, глядя на его широкую спину и думая о том, что, возможно, мои стерильные баррикады только что дали первую серьезную трещину.

У двери он остановился.

– Спасибо, – сказал он. – За укол. И…

– Вали уже, – буркнула я, чувствуя, как горят уши.

Он вышел. Дверь закрылась.

Я осталась одна в своей идеально чистой прихожей.

Посмотрела на свою руку. Ту, которую он держал.

По-хорошему, мне нужно было сейчас пойти и вымыть её. С мылом. Два раза. А потом антисептиком.

Я постояла минуту, прислушиваясь к своим ощущениям.

И пошла на кухню. Не к раковине.

Я просто села за стол, открыла ноутбук и написала новую строчку в своей книге:

«Иногда грязь – это просто грязь. А иногда – единственное тепло, которое способно тебя согреть».

Руки я мыть не стала.