Проснулся я, когда за окном уже сгущались синие сумерки. Организм, получив законные шесть часов сна, решил, что жить снова можно, но для полного счастья не хватает калорий и чего-нибудь хмельного.

Тор дрых в ногах, дергая лапой во сне. Я осторожно выбрался из-под одеяла, стараясь не разбудить мохнатое чудовище, принял душ, смывая остатки тяжелой смены и странного утреннего разговора, и набрал Чипу.

– Живой? – спросил я.

– Так точно, командир! – бодро отозвался стажер. – Мы с Иркой и Петровичем в «Хмельном лосе» столик заняли. Подтягивайся, пока Петрович все гренки не уничтожил.

«Хмельной лось» был нашим местом силы. Небольшой бар в полуподвале, где пахло деревом, жареным мясом и хорошим крафтовым пивом. Здесь не было пафоса, зато были самые мягкие диваны в городе и бармен, который знал, что после суток пожарным нужно наливать молча и быстро.

Через полчаса я уже входил в теплое нутро бара, стряхивая снег с плеч.

Компания сидела в углу, под раскидистыми рогами (настоящими, лосиными), прибитыми к стене. Петрович методично жевал чесночный хлеб, Чип что-то показывал в телефоне, а Ирка «Валькирия»… Ирка сегодня была не в форменной синей робе, а в обтягивающем черном свитере, который выгодно подчеркивал то, что обычно скрывала мешковатая спецодежда.

– О, герой-реаниматолог явился! – Ирка помахала мне бокалом с темным пивом. – Садись, Глеб Сергеич. Я тебе место нагрела.

Она похлопала по дивану рядом с собой. Я плюхнулся на мягкую кожу, чувствуя, как расслабляется спина.

– Всем привет, – я кивнул официанту, показывая два пальца – «как обычно». – Петрович, оставь хоть корку хлеба, совесть имей.

– Растущему организму нужно питание, – пробасил водитель, отправляя в рот очередную гренку.

– Ты растешь только в ширину, дядя, – хмыкнула Ирка и вдруг, как бы невзначай, положила руку мне на плечо. Пальцы у нее были теплые, маникюр – ярко-красный, хищный. – Глеб, ты вчера, говорят, чудеса творил? Иголкой в сердце, как в «Криминальном чтиве»?

Она чуть сжала мое плечо, и я уловил запах её духов – что-то резкое, цветочное. Ирка была женщиной видной, боевой, и я знал, что я ей нравлюсь. Она подкатывала ко мне с прямолинейностью танка «Армата» уже полгода.

– Не в сердце, а в плевральную полость, – поправил я, отпивая принесенное пиво. Холодная горечь приятно обожгла горло. – И не я, а Центр руководил. Мои только руки были.

– Ой, да ладно скромничать, – она придвинулась ближе, её бедро коснулось моего. – Руки у тебя что надо. Сильные. И спасать умеешь… Жалко только, что такой генофонд пропадает в холостяцкой берлоге.

Чип хихикнул в кулак, Петрович закатил глаза. Я деликатно отодвинулся, потянувшись за меню.

– Генофонд сейчас больше волнует, как бы его не выселили из этой берлоги, – буркнул я. – У меня там война миров началась.

– Это с кем? – оживился Чип. – С ЖЭКом?

– Хуже. С соседкой.

Я откинулся на спинку дивана и, глядя, как пена оседает в бокале, рассказал им утреннюю эпопею. И про скрежет Тора, и про мытье полов в пять утра, и про панику из-за графика, и про «бактерии», которые я якобы принес на ботинках.

Рассказывал я в красках, особенно упирая на момент, как она ползала на четвереньках и отчитывала уборщицу за сбитый на два часа график.

– …Представляете? – усмехнулся я, обводя взглядом друзей. – Глаза бешеные, тряпкой машет. «Микробы! Песок!». Я ей говорю – иди проспись, а она мне лекцию про санитарные нормы. Ну чисто городская сумасшедшая. Я ей в шутку сказал про таблетки, так она чуть в обморок не упала, начала по карманам хлопать, телефон искать…

Петрович хохотнул, качая головой:

– Весело тебе, Сергеич. Женщина с придурью – это, конечно, беда, зато не скучно.

А вот Ирка не смеялась. Она убрала руку с моего плеча, задумчиво накручивая локон на палец.

– Погоди, Глеб, – перебила она, когда я собирался заказать еще пива. – Она что, реально про микробы говорила? И про то, что если график сбить, то всё рухнет?

– Ну да. Говорю же – кукуха поехала.

– Это не кукуха, – Ирка покачала головой, и в её голосе прорезались профессиональные нотки. – Это, милый мой, классическое ОКР.

– Чаво?

– Обсессивно-компульсивное расстройство, – пояснила она тоном лектора. – Это болезнь такая. Психика ищет защиты от тревоги через ритуалы. Человек думает: «Если я не помою пол три раза, случится что-то страшное». Или «Если я наступлю на трещину, мама умрет». Это навязчивые мысли.

Я замер с бокалом у рта.

– Серьезно?

– Абсолютно, – кивнула Ирка. – Они помешаны на чистоте не потому, что вредные, а потому что боятся заразы до панических атак. Микробы, грязь – для них это как для тебя огонь без костюма. Смертельная угроза. И если она забыла выпить таблетки… ну, транквилизаторы или антидепрессанты… то твоя шутка про «не выпила таблетки» попала в самое больное место.

За столом повисла тишина. Чип перестал жевать, Петрович нахмурился.

Я почувствовал себя последней сволочью. Вспомнил её побелевшее лицо, дрожащие руки, панику в глазах. Она реально забыла лекарство, а я, здоровый лоб, стоял и ржал над ней.

– Оу… – протянул я, ставя бокал на стол. Пиво вдруг показалось кислым. – Кажется, я повел себя некрасиво.

И тут прямо у меня за спиной, из-за высокой спинки соседнего дивана, раздался знакомый, ледяной голос:

– Некрасиво – не то слово. Скорее, как козлина.

Я поперхнулся воздухом. Чип выронил телефон. Ирка удивленно выгнула бровь.

Я медленно, очень медленно обернулся.

Бар был маленький, столики стояли плотно, спинка к спинке. И прямо за нами, буквально в полуметре от моего затылка, сидела она.

Моя соседка.

Без очков. В каком-то растянутом свитере, который был ей велик на три размера и сползал с одного плеча. Она сидела, поджав ноги под себя, перед ней стоял огромный стакан с чем-то безалкогольным – судя по трубочке и зонтику, молочный коктейль.

Она смотрела на меня в упор своими близорукими глазами, в которых сейчас не было ни страха, ни паники. Только презрение.

– Ты?! – выдохнул я. – Ты что тут делаешь?

– Пытаюсь расслабиться после общения с неандертальцами, – отчеканила она. – Но, видимо, Авачинск – это одна большая деревня, и от вас не спрятаться даже в баре.

Она сидела так близко, что наверняка слышала каждое мое слово. И про «городскую сумасшедшую», и про «придурь», и про то, как я её высмеивал перед друзьями.

Мне захотелось провалиться сквозь землю. Прямо в подвал, к кегам с пивом.

– Слушай… – начал я, чувствуя, как краснеют уши. – Я не знал, что ты тут. И про… диагноз я тоже не знал.

– Диагноз? – она горько усмехнулась. – Спасибо доктору Хаусу в юбке, – она кивнула в сторону Ирки, – просветила общественность. Теперь весь город будет знать, что у соседки пожарного Глеба не просто плохой характер, а справка есть.

Ирка, надо отдать ей должное, не смутилась.

– Я парамедик, – поправила она спокойно. – И врачебную тайну чту. Но Глеб действительно повел себя как валенок. Извини его. Он контуженный, у него мозг от дыма иногда отключается.

Соседка перевела взгляд на Ирку, оценила её декольте, потом снова посмотрела на меня.

– Валенок? – фыркнула она. – Это кирзовый сапог 45-го размера. Грязный.

Она демонстративно отвернулась, схватила свой молочный коктейль и с громким хлюпаньем потянула трубочку, давая понять, что аудиенция окончена.

Я шумно выдохнул, чувствуя на спине взгляды друзей. Ирка смотрела с любопытством, Чип – с испугом, а Петрович просто жевал, мудро сохраняя нейтралитет. Ситуация была патовая. Я, здоровый мужик, только что прилюдно высмеял человека за болезнь, о которой не знал.

Совесть кольнула куда-то под ребра, посильнее, чем удар локтем на пожаре.

Я медленно встал, отодвигая стол. В конце концов, признавать ошибки – это тоже мужское дело. Я сделал шаг к ее столику, возвышаясь над ней скалой.

– Слушай, – начал я, стараясь говорить мягко. – Я был неправ. Я не знал про… ну, про нюансы. Извини. Я дурак, ляпнул не подумав.

Она даже не повернула головы. Продолжала сверлить взглядом свой пустой бокал, словно там были ответы на все вопросы вселенной.

– О, неужели совесть проснулась? – ядовито протянула она. – Или тебе просто перед дамой стыдно стало? – она кивнула в сторону Ирки. – Не напрягайся, «спасатель». Твои извинения мне нужны так же, как твоей собаке пятая нога. Они грязные. Ты их из себя выдавливаешь, как пасту из тюбика.

Меня передернуло. Я к ней с душой, а она опять за свое.

– Да что ты за человек такой? – вспылил я, чувствуя, как внутри снова поднимается раздражение. – Я к тебе по-человечески подошел, признал, что накосячил. А ты опять ядом плюешься. Сложно просто принять извинения и не хамить в ответ? Я, между прочим, не нанимался терпеть твои закидоны, какими бы справками ты ни прикрывалась.

Она резко вскинула голову. Без очков ее лицо казалось беззащитным, но глаза, даже расфокусированные, метали молнии.

– А я не нанималась выслушивать твои плоские шутки на весь бар! – огрызнулась она. – Отойди, ты мне свет загораживаешь. И воздух портишь своим… героизмом.

Я сжал кулаки. Хотелось рявкнуть, поставить на место эту мелкую занозу. Но я посмотрел на ее напряженные плечи, на то, как она вцепилась в край стола, и… выдохнул. Злость ушла так же быстро, как пришла. Ну чего я, в самом деле? Она же защищается. Как умеет.

Я погасил в себе этот пожар. Расслабил руки.

– Ладно, – спокойно сказал я. – Мир. Давай начнем сначала. Я Глеб. А тебя как зовут? Мы живем через стенку, собака моя тебе уже пятки лизала, а я до сих пор не знаю, как к тебе обращаться. «Эй, ты» или «Соседка» – это как-то невежливо.

Она медленно повернулась ко мне всем корпусом. Прищурилась, смешно сморщив нос, пытаясь разглядеть мое лицо. Видимо, зрение у нее было действительно ни к черту – минус три, не меньше.

– Не скажу, – буркнула она, отворачиваясь.

– Почему это? – удивился я.

– Потому что. Не хочу. Много будешь знать – плохо будешь спать. А тебе спать надо, ты же у нас герой, людей спасаешь.

– Ну это уже детский сад, – парировал я, усмехнувшись. – То есть ты знаешь, как меня зовут, знаешь, кем я работаю, знаешь, какая у меня собака и даже с кем я сплю… ну, по твоим предположениям. А я о тебе не знаю ровным счетом ничего. Игра в одни ворота получается.

Она вдруг хмыкнула. Потом еще раз. И неожиданно рассмеялась – сухо, коротко, с какой-то горькой иронией.

– Что смешного?

Она замотала головой, отсмеявшись, и посмотрела на меня своим фирменным прищуром.

– Господи, какой же ты… простой, как три рубля, – сказала она. – Что смешного? Да то, Глеб Сергеевич, что тебя тут каждая собака знает. Вон, – она махнула рукой в сторону барной стойки, не глядя, – бармен тебе пиво наливает без спроса. Девки на тебя вешаются. Друзья в рот заглядывают. Ты местная звезда, так сказать. Авачинский супермен. Все знают, кто ты.

Она сделала паузу, и ее голос стал тише, серьезнее.

– А я… я предпочитаю оставаться в тени. Не отсвечивать. Быть просто соседкой, мимо которой проходят и не замечают. Так безопаснее. И спокойнее. Поэтому нет, имя я тебе не скажу. Обойдешься.

С этими словами она резко встала. Движение было порывистым, нервным.

– Всего хорошего, – бросила она в пространство, даже не глядя на меня.

Она развернулась к выходу и решительно зашагала прочь, но глазомер ее подвел. Со всего маху она задела бедром тяжелый барный стул.

Грохот. Стул качнулся, но устоял. Она тихо ойкнула, прижала руку к ушибленному месту, но даже не остановилась – только ускорила шаг, почти побежала, гордо задрав подбородок, чтобы скрыть неловкость.

Я смотрел ей столик. Пустой бокал, салфетка… и очки.

Ее огромные роговые очки лежали на краю стола. Она забыла их. Ушла вслепую, лишь бы не оставаться рядом со мной лишнюю секунду.

- Она заставила меня обдать кипятком стакан три раза и надеть перчатки, - почти шепотом сказал бармен Пашка, поднимая руки, на которых действительно были одноразовые перчатки.

– Черт, – выругался я. – Она же сейчас шею свернет на лестнице. Там лед.

Я схватил очки, прогнорировав откровения бармена.

– Парни, я сейчас! – бросил своим и рванул к выходу.

– Глеб! – крикнула вслед Ирка, но я уже не слушал.

Я вылетел из бара на морозный воздух. Улица встретила меня темнотой и колючим снегом.

Она успела отойти недалеко – топталась у пешеходного перехода, щурясь на светофор и не решаясь ступить на «зебру». Машины проносились мимо, обдавая ее грязной жижей.

– Эй! – крикнул я, подбегая. – Стой!

Она вздрогнула и обернулась.

– Чего тебе еще?! – крикнула она, ежась от холода в своем огромной куртке. – Дай мне уйти спокойно!

Я подбежал к ней и протянул очки.

– Ты глаза свои забыла, «тень», – сказал я, вкладывая оправу в ее замерзшую ладонь. – Куда ты без них собралась? Под колеса?

Она замерла. Пальцы судорожно сжали пластик, а потом достала из кармана влажные салфетки, протерла их, потом еще раз сухой и быстро, неловким движением нацепила очки на нос.

– Ой… – выдохнула она, и вся ее колючесть на секунду исчезла. – Я… спасибо.

– Не за что, – буркнул, переминаясь с ноги на ногу. Холод уже пробирал до костей. – Иди домой. Соседка.

– Яна, – вдруг тихо сказала она.

Я замер.

– Что?

Она поправила очки, глядя мне прямо в глаза.

– Меня зовут Яна.

Я моргнул. Раз, другой.

Снежинки падали в просвет между нами, таяли на её смешных очках, а я смотрел на неё и чувствовал, как уголки губ сами ползут вверх. Сначала это была просто ухмылка, а потом меня прорвало.

Я рассмеялся. Громко, искренне, выпуская облачка пара в морозное небо.

– Яна? – переспросил сквозь смех, утирая выступившую слезу. – Серьезно? Да что ж такое-то…

Она стояла неподвижно. Её лицо, секунду назад открытое и даже немного беззащитное, снова начало каменеть.

– Что смешного?

– Да ничего, – махнул рукой, пытаясь успокоиться. – Просто совпадение забавное. У меня на работе – Яна. Тут – Яна. Много вас развелось в последнее время. В Авачинске что, мёдом намазано для Ян? Или это какой-то флешмоб, о котором я не знаю?

Я ждал, что она улыбнется. Ну, хотя бы усмехнется абсурдности ситуации. Но она смотрела на меня с каким-то странным выражением – смесью разочарования и усталой жалости. Будто я только что не сдал самый важный экзамен в своей жизни, даже не поняв вопроса.

– Мёдом, значит… – тихо повторила она.

Покачала головой, поправляя дужку очков замерзшими пальцами. В этом жесте было столько снисхождения, что я даже перестал улыбаться.

– Какой же ты идиот Глеб, – сказала она. – Тебе ломом по голове стукни – ты только каску поправишь. Броня в три палца, а за ней – пустота.

– Эй, полегче, – начал было я, но она уже развернулась.

Её маленькая фигурка в огромной куртке который делал её похожей на нахохлившегося воробья, двинулась прочь по заснеженному тротуару. Решительно, быстро, стараясь как можно скорее разорвать дистанцию.

Я хотел крикнуть ей вслед что-то примирительное, или, наоборот, колкое, чтобы не оставлять последнее слово за ней. Но не успел.

– Почему идиот то?