Яна

Поцелуй был… нестерильным.

И это было лучшее, что случалось со мной в жизни.

Я целовала его жадно, отчаянно, вцепившись пальцами в его плечи, чувствуя жесткую ткань куртки и стальные мышцы под ней. Его губы были обветренными, чуть шершавыми, со вкусом мятной конфеты и того особого, морозного воздуха, который бывает только на высоте десять тысяч метров.

Где-то на задворках сознания, в той части мозга, которая раньше управляла моей паникой, должна была взвыть сирена. «Тревога! Бактерии! Чужая слюна! Вирусы из аэропорта!».

Но сирена молчала. Она сдохла. Сгорела к чертям собачьим.

Я целовала его и не думала о микробах. Я не считала секунды контакта. Я не планировала бежать полоскать рот хлоргексидином.

Все эти страхи, которые душили меня годами, остались там, под завалом. В тот день, когда я лежала в темноте, придавленная бетонной плитой, глотая пыль, чувствуя вкус собственной крови и грязи на зубах… В тот день я поняла простую истину. Грязь не убивает. Убивает одиночество. Убивает бетон. Убивает тишина.

А я выжила. Я валялась в строительном мусоре, меня тащили по грязному полу, и я не умерла от инфекции. Если меня не убил тот ад, то поцелуй любимого мужчины меня точно не прикончит. Даже если на нем пара пылинок с другого конца страны.

Да, я все еще убиралась каждый день. Я все еще любила порядок. Но теперь это было не из страха перед невидимыми монстрами, а из-за вполне видимого и очень лохматого монстра по имени Тор, который линял так, будто решил связать свитер для всего подъезда.

Глеб сжал меня крепче, приподнимая еще выше, так, что наши лица оказались на одном уровне. Я чувствовала, как колотится его сердце – мощно, гулко, в унисон с моим. Он целовал меня так, словно пил воду после долгой засухи, и я отвечала ему тем же, растворяясь в этом ощущении тепла и силы.

Мы оторвались друг от друга только тогда, когда легкие начали гореть от нехватки кислорода.

Глеб медленно опустил меня на пол, но рук не разжал. Мы стояли, прижавшись лбами, тяжело и сбивчиво дыша. Его глаза, потемневшие, шалые, смотрели на меня с такой нежностью, что у меня подгибались колени.

– Прости, – прохрипел он, пытаясь отдышаться. На его губах играла виноватая усмешка. – Я с самолета… Весь пыльный, потный. Меня бы продезинфицировать сначала, а не целовать. Спиртом протереть, кварцем облучить…

Я рассмеялась. Легко, звонко, запрокинув голову. Как же это было глупо и неважно теперь.

– Дурак ты, Бес, – выдохнула я и снова потянулась к нему, чмокнула быстро, крепко, прямо в губы. – Не нужно тебя дезинфицировать. У меня теперь иммунитет. К тебе – пожизненный.

Он удивленно вскинул брови, все еще не веря, что перед ним та самая Яна, которая шарахалась от его ботинок.

– Но… – я провела ладонью по его колючей щеке, спускаясь к шее. – Душ принять все-таки стоит. С дороги освежиться.

В его глазах вспыхнул тот самый огонек – хитрый, мужской, обещающий.

– Думаешь? – спросил он низким голосом, от которого по спине побежали мурашки.

Я кивнула, не в силах отвести взгляд.

– Уверена.

Он наклонился к моему уху, обжигая дыханием:

– Поможешь?

***

Мы ввалились в ванную, как два пьяных подростка, спотыкаясь о порог и не размыкая губ. Мои руки лихорадочно шарили по его мокрой от растаявшего снега куртке, пытаясь нащупать молнию, пуговицы, хоть что-нибудь, что отделяло меня от его кожи.

В голове билась одна шальная, невероятная мысль: это происходит. По-настоящему. Не в моих больных фантазиях, когда я стояла у окна с биноклем, высматривая его силуэт. Не в тех мечтах, где я придумывала нам диалоги, пока драила кафель до скрипа. Я, Яна – сталкерша, которая знала график его смен лучше, чем расписание автобусов, – сейчас срываю одежду с мужчины, который стал моим наваждением.

Волнение накрыло меня горячей волной. А вдруг я разочарую? Вдруг я не такая, как он себе напридумывал за месяцы телефонных разговоров?

Глеб вдруг перехватил мои запястья и мягко, но настойчиво отстранил меня.

Я замерла, тяжело дыша. Неужели передумал?

Он смотрел на меня своими потемневшими глазами, и на его губах играла та самая кривая, обезоруживающая ухмылка.

– Тормози, Центр, – хрипло сказал он. – Мне нужно сделать чистосердечное признание.

– У тебя третья нога выросла? – нервно хихикнула я.

– Хуже, – он покачал головой, и его взгляд скользнул по моей шее вниз. – У меня… скажем так, очень давно не было женщины. Больницы, спина, реабилитация… Короче, я сейчас как пятнадцатилетний пацан на первом свидании. Боюсь, что финиш будет быстрым. Спринтерским.

Я моргнула, чувствуя, как волнение отступает, сменяясь приливом нежности и женского торжества.

– Насколько давно? – спросила я, делая шаг к нему.

Он на секунду задумался, словно подсчитывая дни в уме.

– Очень, Ян. Неприлично давно.

– Ну, значит, будем брать количеством подходов, – ляпнула я, чувствуя, как краснеют щеки. – У нас же пожарные выносливые?

– Заткнись, – выдохнул он и снова накрыл мои губы своими, заглушая любые попытки пошутить.

Он включил воду, не дожидаясь, пока она нагреется, и затащил нас обоих в кабину. Струи ударили по одежде, которая тут же стала тяжелой и лишней. Мы избавлялись от нее рывками, помогая друг другу, пока не остались кожа к коже.

Глеб подхватил меня под ягодицы, легко, словно я ничего не весила, и прижал к стене. Я обхватила его ногами, чувствуя твердость его бедер и жар, исходящий от его тела. Он склонился ниже, и его губы коснулись моей груди.

Меня выгнуло дугой. От каждого движения его рта, от каждого прикосновения шершавого языка внизу живота скручивался тугой, горячий узел. Всё тело откликалось на него, вибрировало, требуя большего. Вода стекала по нам, смывая остатки стеснения, страхов, прошлого.

В какой-то момент Глеб оторвался от моей груди и поднял голову.

Я посмотрела в его глаза и окончательно растворилась. Он смотрел на меня так… пьяно. С таким неприкрытым, звериным восхищением, которое лишало воли напрочь. Никто и никогда на меня так не смотрел. Будто я – единственная женщина в мире, будто я – само спасение.

Он смотрел вопросительно, ожидая разрешения, хотя мы оба знали, что оно уже дано.

Я легонько кивнула, запуская пальцы в его мокрые волосы.

Глеб начал медленно опускать меня на себя. Сантиметр за сантиметром. Плавно. Было очень скользко, горячо и тесно.

Он закусил губу, запрокинув голову и закрыв глаза, открыто, без стеснения демонстрируя наслаждение. Видя это, видя, как искажается его лицо от удовольствия, которое ему даю, я сорвалась на крупную дрожь.

Мы делаем это. Я столько его ждала. Столько ночей представляла это, глядя в потолок своей одинокой, стерильной квартиры. И вот мы здесь.

Он приоткрыл глаза – мутные, потемневшие от желания – и сделал первый, уверенный толчок.

Меня пронзило током. Чистым, концентрированным наслаждением, от которого перехватило дыхание. Я выгнулась, вскрикнула, впиваясь ногтями в его плечи.

Глеб замер, удерживая меня на весу, его мышцы окаменели от напряжения. Он давал мне привыкнуть, давал почувствовать его целиком. Ощущения жгли тело, пульсировали внизу живота, разнося этот пожар по венам.

Он подался вперед, прижимая меня к мокрой плитке, и я поцарапала его кожу, не в силах сдержаться.

– Ты как? – спросил он, тяжело, с присвистом дыша мне в ухо.

Я медленно выдохнула, пытаясь собрать мысли в кучу, но они рассыпались, как искры.

– Давай… потом поговорим, – простонала я.

Глеб улыбнулся – я почувствовала эту улыбку кожей шеи – и толкнулся еще раз, до упора, сильно и глубоко.

Я рассыпалась в громких стонах, забыв о соседях, о звукоизоляции и обо всем на свете. Существовал только этот ритм, шум воды и мужчина, который заполнял собой всю мою пустоту.

– Господи… – хриплый, сдавленный шепот обжег мне ухо. – Ты… ты такая узкая, Ян. Просто невыносимо.

Его пальцы на моих бедрах сжались до боли, до синяков, но эта боль была правильной, нужной.

— Глеб… — выдохнула я, пытаясь пошевелиться, найти ритм, но он удерживал меня стальной хваткой, не давая сдвинуться ни на миллиметр.

Он приподнял голову, заглядывая мне в глаза. Зрачки расширены, дыхание рваное, горячее.

– Потрясающе ощущаешься, – прорычал он, и в этом звуке было больше звериного, чем человеческого. – С ума сойти можно.

Он начал двигаться быстрее. Его движения стали резкими, сбивчивыми, немного неуклюжими – скользкая плитка и теснота душевой кабины делали свое дело, – но это совершенно не портило момент. Наоборот, в этой его неистовой, почти подростковой торопливости была такая искренность, такая жажда обладания, что меня накрыло новой волной возбуждения.

Я вцепилась в его плечи, чувствуя, как мир вокруг сужается до одной точки. Вода шумела где-то на периферии сознания. Я кусала губы, подавляя крик, чувствуя, как сладкая, тягучая волна поднимается всё выше, подступая к самому горлу. Я была на краю. На самом гребне. Ещё пара движений, еще секунда – и меня разорвет на тысячи счастливых атомов.

– Глеб, да… еще… – взмолилась я, закатывая глаза.

И в тот самый момент, когда я уже готова была сорваться в бездну, Глеб вдруг напрягся всем телом, словно наткнулся на невидимую преграду. Его мышцы под моими пальцами стали каменными.

– Черт… – выдохнул он.

Глухой рык, судорожный вздох – и он резко вышел из меня.

Я почувствовала горячие толчки на своем животе, смешивающиеся с прохладной водой душа. Его трясло крупной дрожью, он прижимал меня к стене так, словно боялся упасть.

А я… я зависла.

Из груди вырвался стон – но не тот, победный и звонкий, которого я ждала, а жалобный, тягучий, полный разочарования. Волна, которая уже накрывала меня с головой, вдруг схлынула, так и не разбившись о берег, оставив меня дрожащей, взвинченной и абсолютно неудовлетворенной.

В кабине повисла пауза, нарушаемая только шумом воды и нашим тяжелым дыханием.

Глеб уткнулся мокрым лбом мне в плечо, его дыхание обжигало кожу. Я чувствовала, как он сжимает кулаки, упираясь в стену по обе стороны от моей головы.

– Прости, моя хорошая… – прохрипел он виновато, не поднимая глаз. Голос его был полон искреннего раскаяния. – Я же предупреждал.

Я посмотрела на него – на его вздымающуюся грудь, на мокрые волосы, прилипшие к вискам. Злиться на него было невозможно. Он был здесь, живой, мой, и он хотел меня так сильно, что потерял контроль. Это льстило.

Но мое тело всё еще гудело, как высоковольтный провод, требуя разрядки. Адреналин бурлил в крови, не находя выхода.

Я провела мокрыми ладонями по его напряженным плечам, чувствуя, как он весь сжался, ожидая… чего? Упрека? Разочарованного вздоха? Господи, какой же он все-таки дурак. Мой любимый, бронированный дурак.

Я мягко взяла его за подбородок и заставила поднять голову. В его глазах читалась такая вселенская скорбь по утраченному мужскому достоинству, что мне захотелось рассмеяться. Но я сдержалась – момент был слишком хрупким. Вместо этого я расплылась в самой хитрой улыбке, на которую была способна.

– Ну, что ты нос повесил, спасатель? – прошептала я, стирая капли воды с его щеки большим пальцем. – Считай, что это была проверка систем оповещения. Тестовый запуск гидранта. Давление в рукаве было избыточным, клапан сорвало… бывает. Техника безопасности соблюдена, пострадавших нет.

Глеб моргнул, и в уголках его глаз начали собираться морщинки – верный признак того, что он расслабляется.

– Тестовый запуск? – переспросил он с сомнением, но уже без прежней горечи.

– Именно, – я поцеловала его в мокрый, холодный кончик носа. – Норматив по оперативному развертыванию сдан на «отлично». Реакция мгновенная, прибытие к месту вызова – рекордное. Министерство бы тебе медаль дало за такую скорость. Но…

Я прижалась к нему всем телом, чувствуя, как он снова начинает реагировать на мою близость.

– …но теперь, товарищ начальник караула, когда пожарная тревога отменена и основное пламя сбито, я требую полной, тщательной проливки конструкций. – Я многозначительно провела рукой вниз по его животу. – Чтобы ни одной искры не осталось. Ты же сам говорил про марафон и количество подходов? Вот и доказывай.

Глеб хрипло рассмеялся, и этот звук, смешанный с шумом воды, был музыкой для моих ушей. Он перехватил мою руку, прижал к губам мою ладонь, а потом его взгляд изменился. Вина исчезла. На ее месте загорелся тот самый темный, голодный огонь, который я видела в начале. Только теперь он был уверенным, расчетливым и бесконечно нежным.

– Проливка конструкций, говоришь? – прорычал он мне в губы. – Принято, Центр. Вызов принят.

Он выключил воду одним резким движением, подхватил меня на руки – снова легко, будто я была пушинкой, – и вынес из ванной, даже не дав нам толком вытереться.

Мы оставляли мокрые следы на ламинате, капали водой на ковер, но мне было плевать. Мой внутренний контролер чистоты, увидев этот беспредел, просто махнул рукой, взял отпуск и ушел пить валерьянку.

Глеб донес меня до спальни и бросил на ту самую новую кровать-аэродром, которую я так нахваливала по телефону. И, черт возьми, она действительно стоила своих денег.

А потом началось то, чего я так боялась и о чем так мечтала.

Глеб не шутил. Он действительно соскучился. И он действительно умел «работать».

Всю эту ночь мы не спали. Мы изучали друг друга заново, сантиметр за сантиметром, шрам за шрамом. Он был то неистовым, сминающим меня, заставляющим кричать в подушку, то пугающе нежным, едва касаясь губами кожи, доводя до дрожи одним лишь дыханием.

Мы перепробовали все возможные варианты, на которые была способна моя новая мебель и его восстановленная спина. Мы падали в бездну и взлетали обратно. Я забыла, где заканчиваюсь я и начинается он. Было жарко, мокро, бесстыдно и совсем не стерильно.

В какой-то момент, когда за окном уже начинало сереть предутреннее небо Авачинска, а мы лежали, спутавшись конечностями в мокрых от пота простынях, Глеб приподнялся на локте. Он убрал прилипшую прядь волос с моего лица и посмотрел на меня так, что сердце снова ухнуло куда-то вниз.

– Знаешь, – прошептал он, целуя меня в плечо. – Кажется, я готов написать рапорт о продлении смены. На всю жизнь.

Я улыбнулась, чувствуя приятную, сладкую ломоту во всем теле, и прижалась к нему крепче.

– Рапорт принят, Бес. Разрешаю заступить на вечное дежурство.