Два года.

Семьсот тридцать дней с момента того ада под завалами.

Если бы мне тогда сказали, что моя жизнь превратится в этот странный, стерильно-безумный, но абсолютно счастливый симбио, я бы рассмеялся в лицо пророку. А потом сдал бы его в дурку.

Но вот я здесь.

Я встал, по привычке проверяя спину. Поясница отозвалась легкой, почти родной скованностью – титан в позвоночнике напоминал о себе на погоду, но я давно перестал считать себя инвалидом. Я вернулся в строй через полгода после той операции. Зыков сдержал слово, врачи совершили чудо, а Яна… Яна совершила невозможное. Она выдрессировала меня.

Я вышел на кухню.

Здесь пахло не пригорелой яичницей, как в мои холостяцкие годы, а свежемолотой арабикой и дорогим кондиционером для белья. Моя старая «сталинская» кухня исчезла. На её месте был высокотехнологичный отсек космического корабля: глянцевые фасады (на которых не дай бог оставить отпечаток пальца), встроенная техника и ни одной лишней крошки на столешнице.

Посреди этого великолепия, у миски с водой, сидел Тор.

Огромный, лохматый, черный медведь сидел по стойке смирно и ждал.

– Можно, – раздался спокойный голос Яны из коридора.

Тор деликатно, стараясь не брызгать, начал лакать воду.

Я покачал головой. Это было её главное достижение. Мой пес, который раньше сносил столы и слюнявил гостей, теперь знал команды «место», «лапы к осмотру» и «не дыши на стекло». Яна взялась за него с тем же маниакальным упорством, с которым боролась с микробами. И, черт возьми, у неё получилось.

– Доброе утро, тиран, – я подошел к ней сзади, когда она вешала тряпку на специальный крючок (строго третий слева).

Яна обернулась. На ней была моя форменная футболка, заправленная в строгие брюки. Волосы собраны в идеальный хвост. Никаких очков – она сделала лазерную коррекцию год назад, заявив, что хочет видеть каждую пылинку в 4К разрешении.

Она выглядела… дорого. Уверенно. В ней появилась та самая сталь, которую я слышал в эфире, но теперь она была не защитой, а стержнем.

– Доброе утро, Бес, – она чмокнула меня в щеку, но тут же машинально поправила воротник моей футболки. – Ты сумку собрал?

– Так точно. Сменное белье, мыльно-рыльное, банка с супом, которую ты насильно впихнула.

– Это не суп, это минестроне. И там витамины.

Мы сели завтракать. Я смотрел на неё и думал о том, как сильно всё изменилось.

Яна больше не была «девочкой на побегушках» в диспетчерской. Полгода назад старого начальника смены проводили на пенсию с почестями и аккордеоном, и на его место, обойдя трех мужиков с выслугой лет, села она. Яна Викторовна. Теперь она рулила всем «Центром». И, надо сказать, рулила жестко. Дисциплина в эфире стала такой, что муха не пролетит без доклада.

А её ОКР… Оно не ушло. Ирка сказала, что такие штуки не лечатся до конца, но с ними можно научиться жить. Яна научилась. Она больше не паниковала. Она просто превратила свои ритуалы в систему. У нас был график. Был порядок. И, если честно, мне это даже нравилось. В хаосе моей работы возвращаться в дом, где всё предсказуемо и чисто – это был кайф.

– Глеб, – вдруг сказала она, откладывая вилку. Тон был деловой, тот самый, которым она объявляет третий номер вызова.

– М? – я дожевывал тост.

– А ты завещание написал?

Я поперхнулся. Кусок хлеба встал поперек горла. Я закашлялся, стуча себя по груди. Тор заинтересованно поднял голову, ожидая, не перепадет ли ему кусочек.

– Чего? – прохрипел я, вытирая слезы.

Яна смотрела на меня абсолютно серьезно. Она даже не моргнула.

– Завещание, – повторила она спокойно, делая глоток кофе. – Документ такой. Нотариально заверенный. Распоряжение имуществом на случай смерти.

Я отложил бутерброд. Аппетит пропал. Иногда её черный юмор (или это была прагматичность?) переходил все границы.

– Нафига? – спросил я, чувствуя, как дергается левый глаз. – Я вроде помирать не собираюсь. Спина не болит, давление как у космонавта. Ты что-то знаешь, чего не знаю я? Яд в кофе подсыпала?

– Дурак, – она пожала плечами, словно мы обсуждали покупку туалетной бумаги. – Ну а вдруг? Ты пожарный, Глеб. Ты каждый раз лезешь в пекло. Кирпич на голову, балка, взрыв газа… Статистику я знаю лучше тебя.

Она обвела взглядом нашу кухню.

– Вдруг ты помрешь, а квартира и Тор кому достанутся? Замуж ты меня не зовешь, по документам я тебе никто. Просто сожительница с пропиской в другом районе.

– Так, стоп, – я нахмурился. – Ты сейчас серьезно?

– Абсолютно. – Она загибала пальцы. – Я вообще-то тут ремонт сделала. На свои, между прочим, премиальные. Я пса надрессировала, вложила в него душу и кучу денег на кинолога. Я шторы эти выбирала неделю! А если с тобой что случится…

– Ты чего меня хоронишь раньше времени, женщина?! – возмутился я. – Я, может, еще лет сорок скрипеть буду!

– Я не хороню, а перестраховываюсь, – невозмутимо парировала она. – Это называется риск-менеджмент. Если тебя не станет, квартира уйдет наследникам первой очереди. А это кто? Родители твои далеко, дай бог им здоровья. А вдруг… я не знаю, бывшая жена объявится? Марина эта? У неё прав нет, но нервы она мне попортит. А я не хочу отдавать свои идеально отмытые плинтуса какой-то левой бабе.

Я смотрел на неё и не знал, то ли ржать, то ли злиться. В этом была вся Яна. Смесь цинизма, практичности и какой-то трогательной заботы о «наших плинтусах».

– Яна, – предупреждающе сказал я, подаваясь вперед. – Ты сейчас договоришься. Какая бывшая жена? Мы разведены сто лет назад. И вообще…

Я сделал паузу, глядя ей прямо в зеленые глаза.

– Я делал тебе предложение. Полгода назад. На этой самой кухне. С кольцом. Ты отказалась.

Яна фыркнула и закатила глаза.

– Я не отказывалась, Бес. Не передергивай факты.

– Ты сказала «нет».

– Я сказала «не сейчас», – поправила она менторским тоном. – У меня повышение на носу было. Аттестация, комиссия из Москвы, нервы. Я не могла думать о свадьбе, когда у меня проверка пожарной безопасности в здании и новый регламент связи. Я бы превратилась в невесту-монстра. Ты бы сам сбежал.

– То есть повышение важнее меня? – прищурился я.

– Повышение – это стабильность, – отрезала она. – И зарплата. Кстати, меня утвердили окончательно на прошлой неделе. Приказ подписан.

Я замер.

– Утвердили?

– Да. Я теперь официально начальник Единой дежурно-диспетчерской службы. Твоя начальница, фактически.

Она самодовольно улыбнулась.

– Ну, поздравляю, товарищ начальник, – усмехнулся я. – Значит, отмазка про карьеру больше не работает?

Яна на секунду смутилась. Розовый румянец коснулся её щек, делая её похожей на ту девчонку, которую я когда-то встретил в подъезде с ведром.

– Ну… технически, да.

Я встал из-за стола. Подошел к ней. Тор тут же напрягся, но, увидев, что я не проявляю агрессии, снова положил морду на лапы.

Я развернул стул Яны к себе и уперся руками в подлокотники, зажимая её в кольцо.

– Значит так, Яна Викторовна, – сказал я тихо. – Завещание я писать не буду. Это плохая примета.

– Глеб, приметы – это мракобесие… – начала она.

– Молчать, – скомандовал я. – Слушать команду. Завещания не будет. Но будет другое заявление. В ЗАГС.

Она посмотрела на меня снизу вверх. В её глазах плясали чертики.

– Это предложение? Опять? Без кольца?

– Кольцо лежит в ящике с твоими носками, где ты его спрятала, думая, что я не найду, – усмехнулся я. – Так что считай, что оно на месте. Сегодня едем подавать. После смены.

– После смены я буду уставшая, – попыталась возразить она, но уголки губ уже ползли вверх. – И грязная.

– Я тебя отмою. Опыт есть.

Она рассмеялась – звонко, счастливо, так, что у меня самого внутри все завибрировало, – и крепко обняла меня за шею, притягивая к себе.

– Ладно, – шепнула она мне в губы, щекоча дыханием. – Уговорил, шантажист. А теперь вали на свою службу. Ах да… там в твоем монстре масло поменять нужно, лампочка мигнула. Я сегодня так и быть поеду на ней, а завтра загонишь в сервис.

– Я понял. Все будет, – кивнул я, целуя её в нос.

Яна уже полгода ездила на моем «Крузере». Её красный «Матиз», эту бешеную капсулу смерти, я лично продал на запчасти. Я просто запретил ей садиться в эту консервную банку.

– Ты возишь самое ценное, что у меня есть – себя, – сказал я ей тогда. – Поэтому ты будешь ездить на танке.

Она поворчала для порядка про габариты и парковку, но быстро привыкла. А я превратился в личного автомеханика. Я следил за этим старым японцем тщательнее, чем за пожарным «Уралом». Тормоза, масло, резина – все должно было быть идеальным. Не дай бог где-то застучит или, упаси господь, я нарушу график техобслуживания – Яна вынесет мозг профессионально, с расстановкой и ссылками на регламент.

– Аккуратно там, – бросил я уже в дверях. – И пристегнись.

– Иди уже, нянька!

***

До части мы добрались быстро – благо, пробок в такую рань еще не было, да и Петрович на своем служебном «Патриоте» знал все дворы и срезки Авачинска.

Пока мы тряслись по ухабам, я смотрел в окно на просыпающийся город. Серый, неуютный, присыпанный свежим снегом, он вдруг показался мне самым лучшим местом на земле. У меня была работа, которую я любил до дрожи в руках. Была собака, которая стала воспитаннее английского лорда. И была женщина, ради которой хотелось не только умирать, но и жить. Долго и счастливо.

Мы въехали в ворота части.

В гараже, как всегда, пахло соляркой и мокрой резиной. У третьей машины, нашего боевого «Урала», наблюдалась картина маслом, от которой у меня невольно поползла улыбка.

Саня «Чип», раздавшийся в плечах и отрастивший солидную щетину, стоял смирно, как на плацу. А вокруг него порхала Ирка. Наша боевая Валькирия, которая когда-то чуть не прожгла меня взглядом насквозь, теперь поправляла стажеру (хотя какой он уже стажер, полноценный боец) воротник боевки.

– Ты шарф надел? – донеслось до меня. – Там ветер северный. Опять горло прихватит, кто тебя лечить будет? Я на смене.

– Да надел я, Ир, надел, – бубнил Саня, краснея, но не отстраняясь. – Ну хватит, пацаны смотрят.

– Пусть смотрят и завидуют, что у них нет личного парамедика.

Они сошлись полгода назад. Тихо, без фейерверков. Просто в какой-то момент мы заметили, что Ирка все чаще ошивается в нашей комнате отдыха, а Чип таскает ей шоколадки из автомата. И знаете… они подходили друг другу. Её бешеный темперамент и его спокойная, немного флегматичная надежность. Пазл сложился.

– Совет да любовь! – гаркнул я, выпрыгивая из машины.

Ирка показала мне язык, а Чип расплылся в улыбке.

– С добрым утром, командир!

Спокойно кофе попить нам, конечно, не дали. Закон подлости в пожарной охране работает безотказно: стоит только поднести кружку ко рту, как…

– Тревога! Первое отделение, на выезд! – ожил динамик. – Частный сектор, 2-я Шевченко. Горит хозпостройка.

– Ну, началось, – вздохнул Петрович, но в его движениях не было суеты.

Через минуту мы уже летели по улицам.

Пожар оказался плевым. Старый сарай, забитый хламом, решил, что ему пора на покой. Огонь даже не успел перекинуться на забор. Мы раскатали один рукав, Чип дал струю, и через пять минут от огненного зверя осталось только шипящее облако пара и куча углей.

– Отбой, – скомандовал я, пиная носком сапога головешку. – Сматываемся. Даже вспотеть не успели.

Я стоял у машины, вытирая руки ветошью. Ирка, которая приехала следом на своей «Газели» (по инструкции положено), стояла рядом, заполняя какие-то бумаги и перемигиваясь с Саней.

И тут рация на моей груди ожила.

– Бес, ответь Центру.

Голос Яны. Но какой-то… странный. Не командный, не рабочий. А сдавленный, с хитринкой и легкой дрожью.

Я нажал тангенту.

– На связи, Центр. Пожар ликвидирован. Возвращаемся.

– Глеб… – она сделала паузу. – Ты там как? Стоишь? Или сел уже?

Я нахмурился.

– Стою. А что, надо сесть? Ты чего, мать? Регламент нарушаем? Эфир не для светских бесед.

– Сядь, – настойчиво сказала она. – Или за борт держись. Я тут… забыла тебе кое-что сказать утром. Пока ты мне про ЗАГС мозги пудрил.

– Что сказать? – напрягся я. – Масло в «Крузаке» совсем вытекло? Или Тор диван сожрал?

– В телефон посмотри, – буркнула она. – Я тебе сообщение отправила.

– Ян, я на пожаре, у меня руки грязные…

– Посмотри в телефон, Бес! Это приказ начальника смены!

Я чертыхнулся, стянул крагу зубами и достал смартфон из внутреннего кармана. Парни – Петрович, Чип, да и Ирка, подошедшая ближе, – уставились на меня с любопытством.

На экране висело непрочитанное сообщение в мессенджере. От контакта «Моя».

Я ткнул пальцем.

Картинка загрузилась.

Черно-белое фото. Какое-то мутное, зернистое. Темный фон, серые разводы и посередине – непонятное белое пятно. Камни в почках?

Я тупо смотрел на экран, пытаясь понять, что это за абстракционизм. Снимок МРТ? Рентген?

Сердце екнуло. Неужели последствия той травмы? Селезенка? Что-то не долечили?

Я снова схватил рацию.

– Ян… – мой голос прозвучал растерянно, и это слышали все: и мой караул, и другие части, и, наверное, половина города, сидящая на наших частотах. – Я посмотрел. И ни хрена не понял. Это что? Что-то серьезное? Тебе операция нужна? Лечиться надо? Ты не молчи!

В эфире повисла тишина. Петрович перестал крутить ус. Чип вытянул шею.

– Ты идиот, Глеб, – раздался в динамике усталый, но теплый голос Яны. – Ты просто сказочный, бронированный идиот.

Щелчок. Она отключилась.

Я стоял, хлопая глазами, с телефоном в одной руке и рацией в другой.

– Да что происходит-то?! – рявкнул я в пространство.

И тут прямо у меня под ухом раздался визг. Такой ультразвуковой, что я чуть не присел.

Ирка, которая бессовестно заглядывала в мой телефон через плечо, вдруг подпрыгнула на месте и захлопала в ладоши.

– А-а-а! – верещала она. – Боже мой! Глеб!

– Чего ты орешь?! – я шарахнулся от неё. – Что там? Опухоль? Грыжа?

Ирка смотрела на меня как на умалишенного, но с такой счастливой улыбкой, что её лицо, казалось, треснет.

– Какая грыжа, дурак?! – она ткнула пальцем в экран, прямо в белую точку. – Ты посмотри! Вот голова, вот ручки, вот ножки! Это УЗИ, Глеб! Беременность!

Вокруг повисла тишина. Петрович выронил ветошь. Чип открыл рот.

Я перевел взгляд на экран. Голова… ручки…

Мир качнулся. Сильнее, чем при землетрясении.

– Беременность?.. – прошептал я.

– Да, да, да! – хохотала Ирка, прыгая на месте – Срок… – она прищурилась профессиональным взглядом. – Недели двенадцать-тринадцать. Конец первого триместра.

Она сияла, глядя на меня.

– Поздравляю, папаша! Свершилось! У вас там… – она прикинула на глаз размер пятна на экране. – У вас там маленький лайм. Размером с лайм, понимаешь?

– Лайм… – повторил я, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в идиотской улыбке.

Лайм. У нас будет лайм.

– Ура!!! – заорал Чип, подбрасывая каску в воздух.

– Ну, Сергеич! Ну, снайпер! – прогудел Петрович, стискивая меня в объятиях так, что хрустнули ребра.

А я стоял посреди дымящегося двора, прижимая телефон к груди, и слушал, как в ушах шумит кровь.

Яна. Моя Яна. Мой маленький сталкер. Мать моего… лайма.

Я схватил тангенту. Плевать на регламент. Плевать на всё.

– Центр! – заорал я в эфир. – Яна! Я люблю тебя! Слышишь?! Люблю! Жди! Мы летим в ЗАГС! Прямо сейчас! С мигалками!

И где-то там, в далеком бункере диспетчерской, я услышал, как она смеется – счастливо, заливисто.

– Принято, Бес. Принято. Конец связи.