Чемодан не застегивался. Он сопротивлялся, как пьяный десантник при задержании, выплевывая наружу рукав форменной рубашки и пару носков. Я навалился на крышку всем весом – теперь уже здоровым, восстановленным весом в девяносто пять килограммов живого мяса и костей, – и молния с жалобным визгом сдалась.

– Есть контакт, – выдохнул я, вытирая лоб.

Телефон, лежащий на тумбочке, вибрировал на громкой связи.

– Что там у тебя трещит? – голос Яны звучал так чисто и близко, будто она сидела у меня на плече, а не находилась за тысячи километров, на другом краю страны. – Ты опять что-то ломаешь? Глеб, если ты разнесешь инвентарь реабилитационного центра, Зыков тебя не уволит, он тебя расстреляет.

– Я не ломаю, я утрамбовываю, – усмехнулся я, садясь на побежденный чемодан. – Собираю вещи. Меня переводят в другую палату. С видом на парк.

Врать ей было сложно. За этот год мы научились чувствовать друг друга по интонации, по паузам, по дыханию. Мы стали экспертами в оттенках голоса. Но сейчас я старался изо всех сил. Сюрприз должен был оставаться сюрпризом до последней секунды.

– В другую палату? – переспросила она подозрительно. – Это хорошо. А то ты жаловался, что сосед храпит как трактор.

– Ага. Слушай, а у тебя там как? Слышу, гремишь чем-то. Опять перестановку затеяла?

– О, Глеб… – в её голосе послышалось самодовольство, смешанное с детским восторгом. – Ты не представляешь. Я купила кровать.

– Кровать? – я поднял бровь. – А старая чем не угодила? Мы на ней даже не спали толком. Вдвоем, я имею в виду.

– Старая была узкая и скрипела, – отрезала она. – А эта… Глеб, это аэродром. Кинг-сайз. С ортопедическим матрасом, который запоминает форму тела. И диван в гостиную привезли. Угловой. Цвет «мокрый асфальт», в тон моей любимой куртке. Твоя квартира теперь выглядит… ну, как квартира, а не как берлога холостяка-социопата.

– Эй! – возмутился я притворно. – Моя берлога была стильной. Минимализм и брутальность.

– Твоя берлога была пылесборником. Я там такие залежи под шкафом нашла, что можно было археологическую экспедицию вызывать.

На заднем фоне у неё что-то с грохотом рухнуло. Звук был глухой, тяжелый, словно упал мешок с цементом. А потом послышался странный скрежет и цокот.

– Блин! – рявкнула Яна куда-то в сторону от трубки. – Ах ты паразит!

Я напрягся.

– Ян? Ты с кем там?

В трубке повисла секундная пауза, наполненная какой-то возней и тяжелым сопением.

– А? – голос Яны вернулся, слегка запыхавшийся. – Ни с кем. Это… это соседи. Сверху. Они там ремонт делают, кажется, стену ломают. Слышимость же, сам знаешь. Картонные стены.

– Соседи? – уточнил я скептически.

– Глеб, не нуди. Ты когда возвращаешься-то? Врачи что говорят?

Я посмотрел на свой билет, лежащий рядом с телефоном. Вылет через четыре часа.

– Говорят, прогресс налицо, – уклончиво ответил я. – Может, через недельку выпишут. А может, через две. Хотят еще курс массажа прогнать.

– Еще две недели… – она вздохнула, и в этом вздохе было столько тоски, что мне захотелось телепортироваться прямо сейчас. – Ладно. Лечись. Я жду. Мы тут… в общем, ждем.

– Кто «мы»? Ты и новый диван?

– Я и город, дурак, – фыркнула она. – Всё, мне бежать надо. У меня совещание у шефа, теперь же я старший смены, статус обязывает. Скучаю бронированный.

– И я, сталкерша. До связи.

Я нажал отбой и расплылся в улыбке.

Совещание у неё. Старший смены. Моя девочка не просто вернулась в строй, она этот строй возглавила.

– Ну что, Авачинск, – я встал, потянулся так, что хрустнули суставы. Никакой боли. Спина держала. Ноги пружинили. Я снова был собой. – Встречай папу.

***

Камчатка встретила так, как умеет только она: ветром, который пытался оторвать уши, и запахом океанской соли пополам с авиационным керосином.

Я вышел из терминала аэропорта Елизово, вдохнул этот воздух полной грудью и почувствовал, как внутри включается какой-то важный механизм. Я дома.

У края парковки стоял знакомый служебный «Патриот» красного цвета. Возле него, переминаясь с ноги на ногу и кутаясь в бушлаты, топталась моя банда.

Петрович, постаревший, кажется, еще больше, но с неизменно пышными усами. Чип, который за этот год раздался в плечах и отрастил модную бородку. И еще пара ребят из караула.

Увидев меня, они замерли.

Я шел к ним. Не ковылял, не опирался на трость. Я шел своей обычной, тяжелой походкой, закинув сумку на плечо.

– Ни хрена себе… – выдохнул Чип, когда я подошел. – Терминатор вернулся.

– Здорово, орлы! – я швырнул сумку в снег и раскинул руки.

Через секунду меня уже мяли, хлопали по спине (осторожно, правда, помня о травме), трясли руку. Петрович обнял меня крепко, по-отцовски, пахнув табаком и дешевым кофе.

– С возвращением, Глеб Сергеич, – прогудел он мне в ухо. – Заждались. Зыков уже весь календарь исчеркал, дни считая.

– Как вы тут без меня? Не спалили город?

– Старались, но Яна Викторовна не дала, – ржал Чип. – Она нас теперь так дрючит по связи, что мы выезжаем еще до того, как сирена завоет. Ведьма, а не баба. В хорошем смысле.

Мы загрузились в машину. Я сел на переднее сиденье, привычно положив руку на панель.

– Петрович, – спросил я, когда мы выехали на трассу. Вопрос этот мучил меня давно, но по телефону я старался не давить. – Как там Тор? Живой?

Петрович, не отрывая взгляда от дороги, как-то странно хмыкнул в усы.

– А что ему сделается? – отозвался он тоном школьника, отвечающего урок. – Жив. Здоров. Ест.

– Ест? Ты его не раскормил там на своих харчах? Он же ньюфаундленд, ему диета нужна, а не макароны с тушенкой.

– Да нормально он ест, – вступил Чип с заднего сиденья, и я заметил в зеркале, как он прячет ухмылку. – Премиум-корм, все дела. Шерсть блестит, хвост пистолетом.

– Ну, добро, – кивнул я. – Завтра, наверное, заберу его. Сил набрался, спина в норме, справлюсь. Соскучился по лохматому жуть. Яна, конечно, будет в шоке, но… пора их знакомить по-настоящему. Квартира теперь чистая, пусть привыкает.

В салоне повисла тишина. Петрович и Чип переглянулись.

– Без проблем, Сергеич, – сказал Петрович, включая поворотник. – Заберешь. Как скажешь.

– Ты чего лыбишься?

– Я? Да я просто рад. Командир вернулся, семья воссоединится. Счастье же.

Мы въехали в город. Знакомые серые панельки, сопки на горизонте, разбитый асфальт. Всё было таким родным, что щемило сердце.

Подъезжая к моему дому, я почувствовал, как начинает колотиться сердце.

– Здесь тормозни, – сказал я у подъезда. – Дальше я сам. Сюрприз буду делать.

– Удачи, Бес, – Петрович подмигнул. – Она тебе сейчас такой сюрприз устроит, что закачаешься.

– В смысле?

– В смысле, с возвращением! – хохотнул он и дал по газам, оставляя меня одного перед дверью в мою новую старую жизнь.

Я посмотрел на окна пятого этажа. Там горел свет. Теплый, желтый свет.

Я поправил сумку и шагнул к домофону. Ключи у меня были, но руки вдруг вспотели от волнения.

«Ну, держись, Королева. Твой бронированный идиот вернулся».

***

Лифт, слава богу, работал. Я поднялся на пятый этаж, чувствуя, как с каждым метром нарастает волнение, похожее на предстартовый мандраж перед сложным вызовом. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели.

«Соберись, Бес, – приказал я себе. – Ты не на минное поле идешь, а домой».

Двери лифта разъехались. Я шагнул на площадку, повернул голову влево и… замер.

Сумка с вещами глухо стукнулась о пол, выскользнув из ослабевших пальцев.

Я стоял и тупо моргал, пытаясь понять, не ошибся ли я этажом или подъездом. Но нет, номер квартиры был мой – 45. Вот только всё остальное было чужим.

Моей старой, доброй, обитой дермантином двери, которая помнила еще Брежнева и хранила следы когтей Тора, больше не было. Вместо неё в проеме красовался неприступный стальной монолит цвета «темный венге» с хромированными ручками и глазком, похожим на объектив камеры слежения.

Я подошел ближе, чувствуя, как закипает глухое раздражение. Замки. Два сувальдных, один цилиндровый, какая-то хитрая броненакладка. Сменила. Всё сменила под чистую. И даже не сказала.

– Вот, значит, о каком сюрпризе предупреждал Петрович, – прошипел я сквозь зубы. – «Сюрприз будет, закачаешься». Ага. Я теперь в собственную квартиру зайти не могу. Ключи мои к этому форту Боярд подойдут разве что как отмычка к сейфу.

Я поднял руку, чтобы постучать – звонка на новом месте я сходу не обнаружил, – но кулак замер в сантиметре от металла.

Из-за двери донесся крик.

Глухой, приглушенный звукоизоляцией (хорошая дверь, качественная, будь она неладна), но вполне различимый. Это был голос Яны. И она не просто говорила – она орала.

– Да стой ты смирно, паразит такой! – визжала она. – Я кому сказала?! Хватит вертеться! Ты меня уже достал! Я сейчас тебя…

Меня обдало жаром.

В квартире кто-то был. Мужик?

– Ну иди сюда, иди, мой хороший… – её голос вдруг сменился на ласковый, тягучий, но с нотками раздражения. – Дай я тебя потрогаю… Ну что ты такой вредный, а? Весь в папочку своего!

Папочку?

Кровь ударила в виски так, что в глазах потемнело. Ревность, горячая и злая, скрутила внутренности в узел. Какой еще «папочка»? Любовник? Ремонтник? Сосед?

Она там с кем-то. Пока я по больницам валялся, пока спину себе заново собирал, чтобы на руках её носить, она там… «трогает» кого-то?!

Я сжал кулаки так, что костяшки побелели. Ярость застилала глаза. Я готов был вынести эту новую дверь вместе с косяком, плевать на замки.

И тут раздался звук.

Громкий, басовитый, раскатистый.

ГАВ!

Я замер, прижавшись ухом к холодной стали.

Лай. Знакомый до боли, гулкий лай, от которого, казалось, вибрирует пол.

– Тор? – выдохнул я, не веря своим ушам.

– Да сидеть, я сказала! – снова завопила Яна за дверью. – Тор, фу! Не смей слюнявить диван! Я только чехлы постирала! Ну прости, прости, – её голос снова стал мягким, воркующим. – Иди пожалею, лохматое чудовище. Ты ж мой сладкий, ты ж мой грязный… Дай лапу вытру, ну куда ты по помытому?!

У меня перехватило дыхание.

Она забрала Тора? Моя стерильная Яна, которая шарахалась от каждой пылинки, которая боялась шерсти как огня, забрала к себе семидесятикилограммового пса?

Злость улетучилась мгновенно, сменившись каким-то теплым, щемящим чувством в груди.

Я больше не мог ждать ни секунды.

Забарабанил в дверь кулаком – громко, требовательно, по-хозяйски.

За дверью мгновенно наступила тишина. Потом послышался цокот когтей и тяжелые шаги.

– Кто там еще? – недовольно спросила Яна прямо из-за двери. – Мы доставку не заказывали!

– Открывай, сова, медведь пришел! – крикнул я, улыбаясь во весь рот.

Лязгнул один замок. Второй. Третий. Щелкнула ручка.

Тяжелая дверь распахнулась.

И у меня перехватило дыхание во второй раз.

Мы общались по видеосвязи каждый день. Я видел её лицо на экране телефона – пиксельное, иногда зависающее. Но экран – это стекло. Он не передает объема. Не передает запаха. Не передает жизни.

Яна стояла на пороге, вцепившись в ручку двери.

Она изменилась. За эти месяцы она… расцвела. Щеки порозовели, исчезла та болезненная бледность и худоба, которая пугала меня раньше. Она немного поправилась, и это ей чертовски шло – стала мягче, уютнее, аппетитнее.

Волосы были собраны в небрежный высокий хвост, открывая шею. На ней была моя старая футболка, которая теперь сидела на ней плотнее, обрисовывая грудь.

И никаких очков. Глаза – яркие, зеленые, живые – смотрели на меня широко и немигающе.

Секунду мы просто молчали, пожирая друг друга взглядами.

А потом её лицо исказилось. Брови сошлись на переносице, губы сжались.

– Ты?! – выдохнула она, и в голосе звучал не восторг, а праведный гнев. – Глеб?! Какого хрена?!

Я растерялся.

– В смысле? Сюрприз…

– Сюрприз?! – взвизгнула она, делая шаг вперед и тыча пальцем мне в грудь (палец уперся твердо, уверенно). – Ты сказал – две недели! Ты сказал – массаж! Я тут, понимаешь, готовлюсь! Я хотела марафет навести! Я хотела платье надеть! А ты вваливаешься вот так, без предупреждения, когда у меня голова не мыта и собака не чесана?!

Она наступала на меня, маленькая, разгневанная фурия, и я смотрел на неё с восхищением.

– Ты нормальный вообще?! – продолжала она отчитывать меня. – Мог бы позвонить! Мог бы…

Договорить я ей не дал. Я просто шагнул вперед, сгреб её в охапку и прижал к себе.

– Ах ты ж… – начала она, но тут же её гнев сменился чем-то другим.

Она судорожно вздохнула и кинулась мне на шею. Обвила руками, прижалась всем телом, уткнулась носом в куртку.

– Идиот, – прошептала она мне в шею. – Какой же ты идиот…

И тут она дернулась, словно её током ударило.

– Ой! – она попыталась отстраниться, в глазах мелькнула паника. – Спина! Глеб, прости, я забыла! Я же тяжелая! Отпусти, тебе нельзя поднимать!

Она забилась в моих руках, пытаясь сползти на пол, боясь причинить мне боль.

Но я не отпустил.

Я перехватил её удобнее, подхватил под бедра и легко, без единого скрипа и прострела, поднял в воздух. Моя спина держала. Мои новые мышцы, закаченные месяцами адского труда, работали как гидравлика.

– Тише, Центр, – прошептал я, глядя ей в глаза сверху вниз. – Держу. Видишь? Держу. Я теперь и не такое подниму.

Она замерла, обхватив меня ногами за талию. Провела ладонями по моим плечам, ощупывая, проверяя.

– Не больно?

– Вообще нет.

Она улыбнулась – той самой улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивалось.

И тут между нами вклинилась третья сила.

Огромная черная мохнатая голова просунулась в проем двери и ткнулась холодным носом мне в бок.

– Ты забрала Тора? – спросил я, глядя на пса, который радостно молотил хвостом по косяку.

Яна не успела ответить. Тор, решив, что объятия длятся слишком долго без его участия, попытался встать на задние лапы и положить передние мне на плечи, прямо поверх Яны.

И тут случилось невероятное.

Яна, моя Яна, которая чуть ли не падала в обморок от вида собачьей шерсти, повернула голову к огромному зверю и рявкнула своим командным диспетчерским голосом:

– Место! Тор, а ну отошел! Я первая в очереди!

Пес опешил. Он клацнул челюстью, посмотрел на хозяйку с уважением и послушно сел, виновато склонив голову набок.

– Ого, – присвистнул я. – Ты его дрессируешь?

– Я с ним договариваюсь, – фыркнула она, поправляя выбившийся локон. – Он меня слушается лучше, чем ты. А теперь заткнись, Бес.

Она обхватила мое лицо ладонями, притянула к себе и поцеловала.