Яна

Глеб уехал. Его увезли в этот элитный центр, где врачи в белых халатах должны были совершить чудо и научить его спину держать этот безумный мир. А я осталась.

В его квартире. В его «берлоге».

Первые дни я ходила по комнатам как сапер по минному полю. С одной стороны, меня душил мой привычный страх: чужая пыль, чужие микробы, старый диван, который наверняка помнил еще динозавров. С другой стороны – это был его дом. И каждая вещь здесь пахла им. Даже выстиранная футболка, которую я натягивала на ночь, хранила фантомный запах его кожи и мятных леденцов.

Я начала с малого. Вызвала клининг (наблюдала за ними коршуном, заставляя менять воду каждые десять минут). Потом сама, вооружившись перчатками и парогенератором, прошла каждый сантиметр.

ОКР никуда не делось. Оно сидело внутри, как вредный старик на лавочке, и ворчало: «А ты уверена, что ручка чистая? А ты протерла пульт от телевизора?». Но после того, как меня достали из-под бетонной плиты, голос этого старика стал тише. Я научилась с ним договариваться. «Да, протерла. Отстань. Я хочу жить».

В одну из таких суббот, когда я медитативно расставляла книги Глеба по алфавиту (он бы меня убил, у него они стояли по принципу «что читаю, то и с краю»), в дверь позвонили.

Не постучали деликатно, а именно вдавили кнопку звонка и держали.

Я вздрогнула, поправила свои безразмерные домашние штаны и пошла открывать.

На пороге стояла Катя. Рыжая бестия, сестра Глеба. В ярком желтом пуховике она выглядела как маленькое солнце, случайно залетевшее в пасмурный Авачинск.

– Привет, затворница! – она бесцеремонно протиснулась мимо меня в квартиру, на ходу стягивая сапоги. – Фух, ну и погода. Ветер такой, что чайки хвостом вперед летают. Ты одета?

– Ну… – я оглядела свою растянутую футболку. – Технически, да.

– Технически ты похожа на домовенка Кузю, который впал в депрессию, – безапелляционно заявила Катя. – Собирайся. У нас спецоперация.

– Какая еще операция? – я попятилась. – Кать, я занята. У меня глава не пишется, и я хотела швы на плитке в ванной обновить…

– Плитка подождет. Глава тоже. А вот спина моего брата – нет. – Она уперла руки в боки, и в этом жесте я увидела точную копию Глеба. Та же упертость. – Он скоро вернется, Ян. Врачи говорят, прогресс бешеный. И куда он вернется? На этот диван, который продавлен еще в девяностых? Ему ортопедия нужна. Жесткость. Короче, мы едем покупать кровать.

– Кровать? – я растерялась.

– Кровать. И шторы. Эти серые тряпки меня вгоняют в тоску. И еще кое-что. Собирайся, даю десять минут.

Спорить с семейством этих «танков» было бесполезно. Это у них генетическое.

Через сорок минут мы уже бродили по огромному мебельному центру. Катя вела себя как полководец: щупала матрасы, спорила с консультантами, заставляла меня ложиться на выставочные образцы.

– Вот этот! – она хлопнула ладонью по огромному матрасу king-size. – Жесткий, но с эффектом памяти. Глебка спасибо скажет.

– Он огромный, – пробормотала я, прикидывая, как мы впихнем этот аэродром в спальню. – И дорогой.

– Зато качественный. Ты же хочешь, чтобы у него спина отдыхала? И потом… – она хитро подмигнула, – там места на двоих с запасом. Даже если вы поссоритесь, можно спать на разных континентах этого матраса.

Мы оформили доставку. Выбрали шторы – плотные, цвета грозового неба, но с теплой фактурой. Я поймала себя на мысли, что мне нравится. Нравится вить это гнездо. Не просто дезинфицировать его, а делать живым.

– А теперь – главное, – сказала Катя, когда мы вышли из мебельного. Она схватила меня за локоть и потащила в сторону бутиков одежды.

– Кать, нет, – я уперлась ногами. – Мне ничего не надо. У меня есть джинсы. И свитера.

– Яна, – она остановилась и посмотрела на меня серьезно. – Ты красивая баба. Ну правда. У тебя глаза – утонуть можно. Фигура – точеная, особенно после того, как ты похудела в больнице. А ты прячешься в эти балахоны, как в броню. Глеб приезжает. Он не видел тебя… женщиной. Он видел соседку, пациента, пострадавшую. Дай ему увидеть просто красивую девушку.

– Я не умею быть красивой, – тихо призналась я, чувствуя, как к горлу подступает ком. – Я чувствую себя… голой без этой одежды. Незащищенной.

– Вот и отлично, – отрезала Катя. – Хватит защищаться. Война окончена.

Она затащила меня в примерочную и начала закидывать вещами. Никаких худи. Платья. Блузки. Мягкий трикотаж по фигуре.

– Примерь это, – она сунула мне платье. Темно-зеленое, простого кроя, но из какой-то невероятно приятной ткани. – Под цвет глаз.

Я стояла перед зеркалом в примерочной. Руки дрожали, когда я застегивала молнию. Ткань легла на кожу прохладой.

Я подняла глаза.

Из зеркала на меня смотрела не «стерильная мышь». На меня смотрела молодая женщина. Уставшая, да, но… красивая. Платье обнимало талию, подчеркивало грудь.

Я вышла к Кате.

Она сидела на пуфике, листая телефон. Подняла голову и замерла.

– Офигеть… – выдохнула она. – Ян, ты бомба. Глеб упадет. В хорошем смысле.

Я села рядом с ней, комкая край платья. Внутри снова зашевелился червячок сомнения.

– Кать… – начала я тихо. – А вдруг… вдруг я ему не подхожу? Ну, по-настоящему?

– В смысле?

– Ну посмотри на него. Он герой. Скала. На него женщины вешаются пачками, я видела эту Ирку, да и других. А я? Я бывшая психованная с набором фобий и шрамом на полживота. Я сложная. Я нудная. Я заставляю его мыть руки. Зачем ему это «счастье»?

Катя отложила телефон. Её лицо, обычно смешливое, стало серьезным.

– Знаешь, – сказала она задумчиво. – Глеб ведь не всегда был таким… бронированным. В детстве он был самым добрым мальчишкой во дворе. Тащил домой всех котят, голубей с перебитыми крыльями. Он всегда хотел всех спасти. Это его суть.

Она вздохнула.

– А потом была Марина. Его бывшая жена.

Я напряглась. Глеб говорил о ней вскользь, там, под завалом.

– Она была… правильной, – продолжила Катя, подбирая слова. – Красивая, успешная. Но холодная. Ей нужен был муж-функция. Чтобы на фото красиво смотрелся, зарплату приносил и на даче полку прибил. А его работа… она её бесила. Она считала это блажью. Глеб приходил после смены, вымотанный, с запахом гари, а она морщила нос и говорила: «Иди помойся, от тебя воняет». Она не пускала его в душу. У них дома было чисто, Ян. Идеально чисто. Но пусто. Как в музее.

Катя взяла меня за руку. Я даже не дернулась, хотя раньше чужое прикосновение вызывало панику.

– Он потух с ней. Стал циником. Застегнулся на все пуговицы. А потом они развелись, и я думала – всё, он так и останется бирюком. Будет жить работой и собакой.

Она сжала мою ладонь.

– А потом появилась ты. С этой твоей войной за чистоту, с твоими истериками в пять утра. И знаешь что? Он впервые за пять лет начал гореть. Он злился на тебя, он смеялся над тобой, он переживал. Ты его разбудила, Ян. Ты живая. Да, со своими тараканами, но у кого их нет? Ему не нужна идеальная картинка. Он наелся идеальности с Мариной. Ему нужно, чтобы его ждали. Чтобы о нем заботились. Даже если эта забота выражается в том, что ты заставляешь его протирать телефон спиртом.

У меня защипало в глазах.

– Ты думаешь?

– Я знаю, – твердо сказала Катя. – Я видела, как он смотрел на телефон, когда ты ему писала в больницу. Как на икону. Ты – первая, ради кого он захотел встать. Реально встать, через «не могу». Так что прекрати заниматься самобичеванием. Ты ему подходишь. Идиально. Как пазл. Он – хаос и огонь, ты – порядок и вода. Баланс.

Я посмотрела на свое отражение в зеркале. Зеленое платье. Живые глаза.

– Ладно, – выдохнула я, чувствуя, как страх отступает, растворяясь в тепле Катиных слов. – Берем платье. И то, красное, тоже берем.

– Вот это разговор! – Катя расплылась в улыбке. – А теперь пошли есть пирожные. И не смей говорить мне про калории и антисанитарию. Сегодня у нас день нарушения правил.

Мы вышли из магазина с ворохом пакетов. Я шла по торговому центру и ловила себя на мысли, что впервые за долгое время не сканирую пол на предмет грязи. Я смотрела на витрины, на людей и думала только об одном: скорее бы вернулся Глеб.

Я хотела, чтобы он увидел меня такой. В этом платье. В этой новой квартире, где теперь была кровать, на которой можно спать вдвоем, не боясь упасть.

«Возвращайся, Бес, – подумала я. – Твоя сталкерша готова к встрече».

***

Тишина в квартире была другой. Не той стерильной, ватной тишиной одиночества, к которой я привыкла за годы жизни в своем “пузыре”. Эта тишина была живой. Она дышала. Тяжело, ритмично, с легким присвистом.

Я сидела на полу в гостиной, подтянув колени к груди, и смотрела на Него.

Тор.

Огромная, черная, лохматая гора мышц и шерсти лежала на моем новом ковре цвета “мокрый асфальт”.

Петрович, когда я приехала к нему на дачу забирать пса, смотрел на меня как на умалишенную.

– Яна Викторовна, ты уверенна? – спрашивал он, крутя ус. – Он же… ну, собака. Он линяет. Он слюни пускает. А ты… ты же у нас, ну…

– Я справлюсь, Петрович, – отрезала я тогда, запихивая поводок в сумку. – Это пес Глеба. Он не должен жить на даче, пока хозяин лечится. Он должен ждать его дома.

Я забрала его. Я привезла его сюда. Я совершила подвиг.

А теперь я сидела в углу дивана и меня трясло.

Мой внутренний голос, мой старый друг-невроз, орал благим матом. «Посмотри на него! Это же инкубатор бактерий! Он ходил лапами по земле! У него в шерсти пыль, клещи, микробы! Он дышит одним воздухом с тобой!».

Тор поднял массивную голову и посмотрел на меня. В его карих глазах была такая вселенская тоска, что мне стало физически больно. Он не понимал, почему его привезли сюда, но здесь нет Глеба. Он обнюхал тапки хозяина в коридоре, тихонько поскулил у двери в спальню, а потом просто лег посреди комнаты и тяжело вздохнул.

Он скучал. Так же невыносимо, до скрежета в зубах, как и я.

Я посмотрела на свои руки. Чистые, вымытые пять минут назад. Если я сейчас к нему прикоснусь… мне придется мыться целиком. С хлоркой.

– Глеб вернется, – тихо сказала я в пустоту.

Тор дернул ухом. Услышал имя. Он медленно встал, цокая когтями по ламинату (звук, от которого раньше я бы полезла на стену), и направился ко мне.

Паника ударила в грудь.

«Не подходи! Не трогай меня! Уйди на свое место!» – кричало всё внутри. Я вжалась в спинку дивана, поджимая ноги.

Но он не остановился. Он подошел вплотную. Огромный, теплый, пахнущий псиной и улицей.

Тор остановился напротив. Постоял секунду, изучая мое перепуганное лицо, а потом просто шагнул вперед и положил свою тяжелую, лобастую голову мне на колени. Прямо на мои чистые домашние брюки.

Из его пасти свисала ниточка слюны. Она капнула на ткань.

Я замерла. Я перестала дышать.

Вот оно. Грязь. Контакт. Нарушение периметра.

Но вместо желания вскочить и побежать за дезинфектором, к горлу подкатил горячий ком. Слезы брызнули из глаз мгновенно, без предупреждения.

Я вдруг остро, до боли почувствовала, как нам обоим плохо без Него. Мы были двумя сиротами в этой квартире. Я – со своими страхами, Тор – со своей преданностью. Глеб любил этого пса больше жизни. Он гладил эту шерсть, он целовал этот мокрый нос.

Если я люблю Глеба… я должна принять и ту часть его жизни, которая не поддается стерилизации.

Я всхлипнула. Тор тихонько вздохнул, не убирая головы, и посмотрел на меня снизу вверх. В этом взгляде было столько доверия и тепла, что мой ледяной панцирь треснул.

– Ты же хороший мальчик… – прошептала я сквозь слезы.

Моя рука, дрожащая, нерешительная, зависла над его черной холкой. Пальцы сводило судорогой от страха.

«Давай, Яна. Это просто собака. Это просто жизнь. Нельзя прожить жизнь в бахилах».

Я зажмурилась и опустила ладонь.

Пальцы погрузились в густую, жесткую, теплую шерсть.

Мир не рухнул. Меня не сожрали бактерии.

Наоборот. От этого прикосновения по телу разлилось странное спокойствие. Он был живой. Горячий. Настоящий. Я запустила пальцы глубже, почесывая его за ухом, как это делал Глеб.

Тор блаженно прикрыл глаза и шумно выдохнул мне в колени, прижимаясь плотнее.

Я плакала, размазывая слезы по щекам, и гладила огромного черного зверя, пачкая руки в его шерсти, в его жизни.

– Мы его дождемся, слышишь? – шептала я, зарываясь лицом в его холку, вдыхая этот странный, но теперь уже не пугающий запах. – Мы обязательно его дождемся. Вместе.

В этот вечер я впервые не пошла мыть руки сразу. Я просто сидела в обнимку с псом, и мне казалось, что Глеб где-то рядом, улыбается и говорит: «Ну вот, Центр. А ты боялась».