План был идеальным. Купить мыло, купить хлорку, залить квартиру химикатами, чтобы она сияла, как операционная, и ждать.

Но у моего организма были свои планы. И, как выяснилось, они включали в себя не дезинфекцию, а отключение всех систем жизнеобеспечения.

Мы даже не доехали до круглосуточного супермаркета.

– Петрович, тормози, – прохрипел я, чувствуя, как мир перед глазами начинает сворачиваться в черную воронку.

– Что, укачало, командир? – усмехнулся в усы водитель, сбрасывая скорость.

Я хотел ответить, что меня не укачивает даже в центрифуге, но язык вдруг стал ватным и чужим. Боль в спине, которую я так старательно игнорировал последние сутки, загоняя её в угол адреналином, вырвалась на свободу.

Это была не просто боль. Это было так, словно кто-то перекусил мой позвоночник гидравлическими ножницами, а потом решил поковыряться в открытой ране раскаленным ломом. Ноги онемели мгновенно. Словно их просто выключили из розетки.

– Глеб? – голос Петровича доносился откуда-то из-под воды.

Я попытался вдохнуть, но ребра свело спазмом. Последнее, что я увидел – испуганное лицо Петровича, склонившегося надо мной, и желтый свет уличного фонаря, расплывающийся в грязное пятно.

А потом свет выключили.

***

Я очнулся в палате. Белый потолок, запах лекарств и тихий писк монитора. Классика жанра. Только на этот раз в роли пострадавшего был я.

Надо мной нависал врач – не тот интеллигент в очках, которого я видел на ДТП, а крепкий мужик с лицом мясника и глазами шахматиста. Нейрохирург.

– Очнулся, «Бес»? – спросил он без предисловий. – Ну, поздравляю. Ты добегался.

– Что со мной? – голос звучал как хруст гравия.

– Секвестрированная грыжа поясничного отдела. L5-S1. Плюс компрессия корешков. Ты когда под балкой валялся, позвонок треснул, а ты потом еще сутки тяжести таскал и прыгал. В общем, спинной мозг передавлен. Ноги чувствуешь?

Я попробовал пошевелить пальцами. Ничего. Глухая, ватная пустота ниже пояса.

Меня накрыл холодный, липкий ужас. Страшнее, чем в огне.

– Я… я не буду ходить?

– Будешь, – жестко сказал врач. – Если мы тебя срочно прооперируем. Прямо сейчас. Имплант поставим, зафиксируем. Шансы отличные, организм у тебя как у быка, хоть и изношенный. Но о службе на ближайшие полгода забудь.

– Режьте, – выдохнул я, закрывая глаза. – Только верните меня в строй.

***

Следующие четыре месяца слились в один бесконечный день сурка.

Операция прошла успешно. Ноги «включились» через три дня – сначала мурашками, потом дикой болью, и это была самая сладкая боль в моей жизни. Но путь предстоял долгий.

Я лежал в палате травматологии, прикованный к койке, и учился смирению. Для человека, который привык вышибать двери ногами, учиться заново переворачиваться на бок без посторонней помощи было унизительно.

Но у меня был телефон.

– Привет, бронированный, – её голос в трубке звучал слабо, но в нем уже пробивались те самые ироничные нотки. Яна лежала в хирургии, двумя этажами выше. Ей удалили селезенку, зашили брюшину, и она шла на поправку.

– Привет, сталкерша, – улыбался я в потолок. – Как там твой шов?

– Чешется. Ирка говорит – заживает. А твоя спина?

– Спина говорит, что я идиот, но она готова дать мне второй шанс.

Мы разговаривали часами. Днем, ночью, между процедурами. Мы говорили обо всем, о чем не успели сказать тогда, через стенку. Я узнал, что она любит джаз, что в детстве мечтала стать балериной, но была слишком «неуклюжей». Она узнала, почему я ненавижу вареный лук и что Тора я забрал из приюта, когда его хотели усыпить за «агрессию», которой не было.

Это был странный роман. Телефонный. Без прикосновений.

Через две недели Яне разрешили вставать.

– Я приду к тебе, – сказала она решительно. – Спущусь на лифте. Я хочу тебя увидеть.

– Нет, – отрезал я.

– Почему? Глеб, я соскучилась. Я…

– Яна, пожалуйста, – перебил я её. Мне было стыдно, но я был непреклонен. – Не надо. Я сейчас… не в форме. Я лежу тут, обвешанный трубками, небритый, беспомощный. Пожалей мое мужское самолюбие. Я хочу, чтобы ты увидела меня, когда я буду стоять на ногах. Крепко стоять.

В трубке повисла тишина. Я боялся, что она обидится. Что подумает, будто я её отталкиваю.

– Хорошо, – тихо сказала она. – Я понимаю. Мужское эго – штука хрупкая, хуже хрусталя. Я подожду.

Она ждала.

Еще через неделю её выписали.

И тут выяснилось то, о чем я догадывался, но боялся спросить.

– Глеб, – её голос дрожал. – Мне… мне некуда идти.

Я сжал телефон.

– В смысле?

– Дом я оплачивать больше не могу, денег не осталось. А квартиру уже сдали, там жильцы с договором на год. И денег у меня… почти не осталось. Все ушло на тот залог и на переезд.

Она плакала. Тихо, беззвучно, но я слышал эти всхлипы. Она снова оказалась в той же ловушке – одна, в чужом городе, после тяжелой операции, без крыши над головой.

– Так, отставить сырость, – скомандовал я, чувствуя, как во мне просыпается командир. – Слушай внимательно. Ключи от моей квартиры у Петровича. Он сейчас приедет за тобой в больницу.

– Глеб, нет… я не могу… – начала она.

– Можешь. И будешь. Ты едешь ко мне.

– Но там… – она запнулась. Я знал, что она хочет сказать. Там грязно. Там собака.

– Тора забрал Петрович, – мягко сказал я. – Еще в ту ночь. Пес сейчас живет у него на даче, гоняет кур и счастлив. Квартира пустая. Петрович там прибрался… ну, как умеет мужик с усами, но крупный мусор вынес. Вызовешь клининг, я оплачу. Сделают тебе полную дезинфекцию. Хоть кварцевание.

– Глеб… это неудобно. Это твоя берлога.

– Теперь это наша берлога, Яна. Хотя бы временно. Живи там. Пиши свою книгу. Пожалуйста. Мне будет спокойнее знать, что ты там, за моей дверью, а не где-то на вокзале.

Она молчала долго.

– Спасибо, – прошептала она наконец. – Я… я постараюсь ничего не переставлять. Сильно.

– Переставляй что хочешь. Только мой бар с виски не трогай, это святое.

***

Так мы начали жить вместе, находясь в разных концах города.

Яна поселилась в моей квартире. Она скидывала мне фотоотчеты: «Смотри, я отмыла плиту. Она была черная, Глеб! Как ты на ней готовил?», «Купила новые шторы, твои пахли гарью даже после стирки», «Нашла твой тайник с конфетами, извини, съела половину».

Я смотрел на эти фото и улыбался как дурак. Моя квартира менялась. Она становилась светлее, чище, уютнее. Но при этом она не превращалась в стерильную палату. Яна училась компромиссам.

А я… я учился ходить заново.

Через месяц меня перевели из городской больницы в реабилитационный центр МВД. Это было элитное заведение, куда простым смертным не попасть.

Тут постарался Зыков.

Подполковник пришел ко мне, когда я еще лежал пластом. Пришел не с пустыми руками – принес пакет мандаринов и папку с документами.

– Ну что, герой, – буркнул он, садясь на стул. – Напугал ты нас.

– Виноват, исправлюсь, – съязвил я.

– Исправишься, куда ты денешься, – серьезно сказал Зыков. – Я договорился. Тебя берут в центр восстановительной медицины. Там лучшие спецы, тренажеры, бассейны. Поставят на ноги за три месяца.

Я удивленно посмотрел на начальника.

– С чего такая щедрость, товарищ подполковник? Вы же меня уволить хотели.

Зыков пожевал губами, глядя в окно.

– Хотел. За характер твой поганый. Но специалистов такого уровня у меня больше нет, Глеб. Ты людей пачками с того света тащишь. И если я тебя сейчас спишу по инвалидности – грош мне цена как командиру. Так что давай, работай. Страна на тебя деньги тратит, отрабатывать придется.

Это было лучше любой медали. Я понял: меня ждут. Пожарка не в прошлом.

И я пахал.

Реабилитация – это ад, только медленный и монотонный. ЛФК, массажи, от которых искры из глаз, тренажеры, бассейн. Я учил свои мышцы работать заново. Я сжимал зубы до скрипа, когда спину простреливало, но делал еще один подход.

– Ради чего ты так убиваешься? – спросил меня как-то сосед по палате, спецназовец с простреленным коленом.

Я достал телефон, открыл фото, которое мне прислала Яна. Она сидела на моей кухне, в моем свитере (который был ей велик и который я «разрешил» надеть), без очков, с растрепанными волосами, и что-то печатала на ноутбуке. Она выглядела домашней. Моей.

– Ради неё, – сказал я. – И ради того, чтобы занести её на пятый этаж на руках, когда вернусь.