Тишина бывает разной.

Бывает тишина перед взрывом – натянутая, звенящая, когда воздух густеет от напряжения. Бывает тишина после боя – мертвая, оглушающая, пахнущая гарью и бедой.

А бывает тишина, которая наступает, когда у тебя забирают смысл.

Это вакуум. Черная дыра, которая схлопывается прямо в солнечном сплетении, высасывая из тебя всё: силы, волю, даже способность чувствовать боль. Ты превращаешься в пустую гильзу. Оболочку, из которой выстрелили, и теперь она валяется на земле, никому не нужная, дымящаяся и остывающая.

Я сидел прямо в снежной каше, привалившись спиной к колесу пожарной машины.

Вокруг всё еще суетились люди, мигали проблесковые маячки, рычали генераторы, но для меня звук выключили. Я смотрел в одну точку – туда, где красные габаритные огни реанимобиля растворялись в метели.

Они забрали её.

Это произошло быстро, как перемотка пленки.

– Живая! – крик Петровича. Беготня с носилками. Ирка, влетевшая в пролом, как фурия, с капельницей в зубах. Короткие, рубленые команды: «Давление падает!», «Ставь катетер!», «Грузите, быстро, она уходит!»

Я пытался помочь. Я рвался нести носилки, но ноги меня предали. Они просто перестали быть моими. Я сделал шаг и рухнул на колени, как подстреленный лось. Меня оттащили в сторону, чтобы не мешал.

И вот теперь я сидел здесь. Грязный, мокрый, с сорванной спиной, которая пульсировала тупым, раскаленным свинцом. Но эта боль была где-то далеко, словно болело не у меня, а у кого-то другого.

Я смотрел на свои руки.

Краги я снял. Ладони были черными от сажи и красными от её крови. Она засохла в линиях жизни, въелась под ногти.

«Стерильность», – вспомнил я её шепот.

Я испачкал её. Я не уберег её от грязи. Я вытащил её, но какой ценой?

Ко мне подошли чьи-то ноги в синих форменных брюках с светоотражающими полосами.

Я медленно поднял голову. Шея хрустнула.

Надо мной стояла Ирка.

Валькирия выглядела так, будто только что вернулась из ада. Волосы растрепаны, тушь размазалась, куртка расстегнута, на белой футболке – пятна крови. Чужой крови.

Она курила. Тонкую дамскую сигарету, зажатую в дрожащих пальцах. Дым, смешиваясь с паром изо рта, улетал в черное небо.

Она смотрела на меня сверху вниз. Долго. В её взгляде не было привычной игривости или обиды. Там была только бесконечная, свинцовая усталость профессионала, который только что заглянул за грань.

– Ну что, Ромео, – хрипло сказала она, выпуская струю дыма. – Сидишь?

– Сижу, – отозвался я. Голос был похож на скрип ржавых петель. – Как она?

Ирка затянулась, прищурив глаза от едкого дыма.

– Плохо, Глеб. Врать не буду – плохо. Кровопотеря большая. Шок второй степени. Рваная рана брюшной полости, подозрение на повреждение селезенки. Плюс переохлаждение.

У меня внутри всё сжалось в ледяной комок.

– Но… – Ирка сделала паузу, стряхивая пепел на снег. – Жить будет.

Я выдохнул. Воздух с шумом покинул легкие, и я обмяк, ударившись затылком о резину колеса.

– Точно?

– Точно, – кивнула она жестко. – Я её стабилизировала. Влили плазмозаменитель, давление подняли. Довезли до областной, там уже хирурги ждали. Операционная готова.

Она бросила окурок в снег и придавила его ботинком. Потом присела передо мной на корточки, глядя мне прямо в глаза.

– Знаешь, Глеб… Я многое видела. Я видела здоровых мужиков, десантников, которые умирали от царапины, потому что сдавались. Потому что духом падали.

Она усмехнулась, но улыбка вышла грустной.

– А эта твоя… мышь стерильная… Она, блин, из стали сделана.

Я моргнул, глядя на Ирку.

– Она всю дорогу, пока мы ехали, в сознание приходила, – продолжила Ирка. – Бредила, конечно. Звала тебя. Просила прощения за какие-то бинты. Но держалась. Вцепилась мне в руку так, что синяки останутся. Жить она хочет, Глеб. Очень хочет. Видимо, есть ради кого.

Ирка протянула руку и, неожиданно нежно, стерла грязь с моей щеки большим пальцем.

– Я, конечно, злилась на тебя. Ревновала. Думала: на кой черт ему эта невидимка, когда я рядом? Но сегодня, когда мы её вытаскивали… Я увидела, как ты на неё смотришь. И как она на тебя смотрела, пока не вырубилась.

Она вздохнула и поднялась.

– Короче, Бес. Если ты её упустишь теперь – я тебя сама добью. Лично. Понял?

– Понял, Ир, – прошептал я. – Спасибо.

– «Спасибо» на хлеб не намажешь, – буркнула она, возвращая себе привычную броню цинизма. – Спину лечи. И в больницу к ней пока не суйся, её в реанимацию положат, туда не пустят. Езжай домой, отмойся. Ты воняешь, как копченый окорок. Она такого не оценит.

Ирка развернулась и пошла к своей машине, шатаясь от усталости.

– Ира! – окликнул я её.

Она остановилась, не оборачиваясь.

– Ты лучшая, – сказал я громко.

Она махнула рукой, не глядя, и скрылась в кабине скорой.

Я остался один.

Жить будет.

Эти два слова бились в голове, как пульс. Жить будет.

Я попытался встать. Уперся руками в колени, стиснул зубы. Спина отозвалась такой болью, что в глазах потемнело, но я заставил себя выпрямиться.

Я стоял, шатаясь, посреди разрушенного двора.

Миссия выполнена. Огонь потушен (пусть и фигурально). Принцесса спасена.

Теперь предстояло самое сложное.

Вернуться в пустую квартиру. Смыть с себя эту ночь. И ждать.

Ждать, когда можно будет прийти к ней. Не с тортом. Не с оправданиями. А просто прийти и сесть рядом.

И, может быть, впервые в жизни просто помолчать.

Я побрел к машине Петровича, который дремал за рулем, ожидая меня.

– Домой, Сергеич? – спросил он, открывая один глаз, когда я ввалился в кабину.

– Домой, – кивнул я, откидываясь на сиденье. – И знаешь, Петрович… Заедем по дороге в круглосуточный?

– За водкой? – понимающе спросил водитель.

– Нет, – я посмотрел на свои грязные руки. – За мылом. Мне нужно много хорошего, антибактериального мыла. И хлорки.

Петрович удивленно посмотрел на меня, покрутил ус, но вопросов задавать не стал.

– Как скажешь, командир. Хоть за скафандром.

Машина тронулась, увозя меня прочь от руин, под которыми я оставил прежнего Глеба. Того, который искал идеальный образ.

Теперь я знал: идеал – это не высокая брюнетка на шпильках. Идеал – это маленькая, перепачканная пылью девчонка, которая боится микробов, но не боится любить идиота.

И я собирался стать достаточно чистым для неё. Даже если мне придется стерилизовать весь мир.