Мы ползли, как черви в бетонном яблоке. Узкий лаз, пробитый в стене вентиляционной камеры, вывел нас в небольшую пустоту. «Карман», как мы это называем.

Здесь можно было встать, согнувшись в три погибели. Воздух был спертый, густой, с металлическим привкусом крови и сладковатым запахом фреона из лопнувших кондиционеров.

– Свет, – хрипло скомандовал я.

Лучи наших фонарей разрезали тьму, мечась по искореженному пространству. Это было какое-то подсобное помещение или серверная – стойки с оборудованием были смяты в гармошку, провода висели лианами.

– Твою мать… – выдохнул Чип за моим плечом.

В углу, придавленные рухнувшей потолочной плитой, лежали двое. Мужчина в форме охраны и женщина в гражданском. Я подполз к ним, хотя и так всё было ясно. Позы неестественные, сломанные куклы, отброшенные капризным ребенком.

Я стянул перчатку, приложил пальцы к шее мужчины. Ледяной. Женщина – то же самое.

– Давно. Видимо, сразу накрыло.

Внутри меня закипала черная, густая ярость. Я ударил кулаком по бетонной крошке на полу.

– Сука! – рыкнул я. – Где они?! Где этот чертов сектор «Б»?!

Я посмотрел на часы. Прошло четыре часа. Четыре гребаных часа мы грызли этот бетон, сантиметр за сантиметром. Моя спина превратилась в сплошной оголенный нерв, обезболивающее давно выветрилось, оставив только тупую, пульсирующую агонию при каждом движении. Но это было плевать.

Страшно было другое – время работало против нас. Воздух уходил. Тепло уходило. Жизнь уходила.

– Командир, тихо, – Петрович, протиснувшийся следом, положил тяжелую руку мне на плечо. Его лицо было серым от пыли, усы обвисли, но глаза смотрели спокойно и твердо. – Не кипятись. Злость силы жрет. Мы рядом. Судя по плану, Яна за той стеной. Метров пять, не больше.

– Пять метров бетона, Петрович! – огрызнулся я, светя фонарем на глухую стену перед нами. – Это час работы! У нас нет часа!

– Значит, сделаем за тридцать минут, – спокойно ответил водитель. – Чип, давай бензорез. Я начну, Глеб сменит.

Работа закипела снова. Это не было похоже на киношные спасательные операции, где герои бегут и кричат. Это была тяжелая, монотонная, грязная пахота.

Визг алмазного диска, вгрызающегося в арматуру, разрывал уши в замкнутом пространстве. Искры летели снопом, прожигая одежду, впиваясь в кожу, но мы даже не морщились. Пыль стояла такая, что дышать приходилось через раз, сплевывая серую жижу.

– Давай, меняемся! – орал я, когда Петрович начинал задыхаться.

Я перехватывал тяжелый инструмент. Вибрация била в руки, отдаваясь в позвоночнике разрядами тока. Я давил на рукоятку всем весом, ненавидя этот бетон, эту арматуру, этот город, который решил похоронить мою женщину.

– Держись, Сергеич! – орал мне на ухо Чип, поливая место реза водой из бутылки, чтобы диск не перегрелся. – Еще немного! Вон, арматура пошла!

Мы работали как единый организм. Один режет, второй держит, третий оттаскивает куски бетона, освобождая проход. Никаких лишних слов. Только хриплое дыхание и маты сквозь зубы, когда камень сдирал ногти или бил по коленям.

– Перекур! – скомандовал я через двадцать минут, чувствуя, что руки сейчас просто разожмутся сами.

Инструмент затих. Звон в ушах остался.

Я привалился к холодной стене, вытирая лицо рукавом. Пот заливал глаза, щипал ссадины.

Нужно было проверить её. Убедиться, что она еще здесь.

Я дрожащей рукой нащупал тангенту.

– Центр… – позвал я. Голос был сиплым, как у прокуренного старика. – Яна… Ты слышишь меня?

Тишина. Секунда, две, три. У меня похолодело внутри.

– Яна! – гаркнул я, забыв про конспирацию.

– Слышу… – тихий шелест. Еле различимый. – Глеб… тут тихо стало. Вы перестали шуметь. Вы ушли?

– Нет, дурочка, – я сполз по стене ниже, прижимая рацию к уху. – Мы не ушли. Мы просто диск меняем. Мы уже здесь, за стеной. Слышала, как мы долбились?

– Слышала… – слабый смешок. – Как будто зубы лечат. Громко.

– Потерпи еще немного. Мы сейчас эту пломбу выковыряем.

Я посмотрел на парней. Петрович менял диск на бензорезе, его руки тряслись от напряжения. Чип пил воду, жадно, проливая на боевку. Им нужна была минута. И ей нужна была минута.

Мне нужно было заставить её говорить. Чтобы мозг работал. Чтобы она не провалилась в ту темную яму, куда уходят замерзающие и теряющие кровь.

– Слушай, Ян… – начал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, как во время обычной болтовни на кухне. – Я тут думал, пока мы ползли. Про твой переезд. Про Москву.

– Зачем? – её голос был вялым. Плохой знак.

– Затем, чтобы ты не спала! – рявкнул я и тут же смягчился. – Расскажи мне. Почему ты уехала? Из столицы, в нашу глушь? Ты же говорила – была медсестрой, работала. Что случилось? Мужик обидел? Или просто надоело в пробках стоять?

– Мужик… – она помолчала. – И мужик тоже. Кирилл. Он не выдержал. Сказал, что я… странная. Что со мной стыдно.

– Идиот твой Кирилл, – зло бросил я. – Дальше что?

– Дальше… дальше меня уволили. Из клиники. – Она говорила медленно, слова давались с трудом. – Я стала ошибаться, Глеб. Не в лечении, нет. В ритуалах. Я перепроверяла всё по десять раз. Капельницы, шприцы. Пациенты пугались. Начальство сказало: «Вы выгорели, Яна Викторовна. Вам надо отдохнуть». А я не выгорела. Я просто… сломалась.

Я слушал этот тихий исповедальный шепот, и мне хотелось найти этого Кирилла и это начальство и объяснить им пару вещей с помощью пожарного топора.

– И ты сбежала? – спросил я. – На край света?

– Да. Просто ткнула пальцем и попала. Думала, здесь, где вулканы и океан… здесь чище. Здесь природа главная, а не люди. Думала, начну с нуля. Стану просто голосом. Без тела, без рук, которые нужно мыть. И у меня получалось, Глеб. Пока ты не появился.

– Прости, что испортил тебе малину, – усмехнулся я.

– Ты не испортил, – вдруг сказала она, и в её голосе прозвучало что-то теплое, живое. – Ты… ты задал мне цель.

У меня перехватило горло.

– А ты… – вдруг спросила она – Почему развелся?

– Ты и это знаешь? В личном деле про развод написано скупо: «холост». Без подробностей.

– Я не только личное дело читала, Глеб, – ее голос стал тише, но в нем проскользнули виноватые нотки. – Я соцсети нашла. Старые. Ее звали Марина. Она красивая. Вы выглядели счастливыми на фото с Алтая.

Я покачал головой, вытирая пот, смешанный с цементной пылью, со лба.

– Ого, – выдохнул я в рацию, даже присвистнул. – Прямо досье на Лубянку можно отправлять.

– Прости.

– Хватит извиняться, – резко оборвал я ее, чувствуя, как внутри поднимается старая, уже перегоревшая горечь. – Не за что тут прощения просить.

Я махнул Петровичу, чтобы тот готовил лом. Оставалось совсем немного. Стена поддавалась.

– Не выдержала она, Ян, – сказал я в рацию, глядя на вращающийся диск. – Все банально, как в дешевом сериале. Я женился в двадцать. Дураком был, романтиком. Думал, любовь все победит, и огонь, и воду. А потом вот на службу заступил. И началось. Сутки через трое, вызовы, гарь на одежде, звонки посреди ночи.

Я нажал на газ, диск взвизгнул, вгрызаясь в арматуру.

– Она не хотела нервничать, не зная, вернусь я домой или нет, – прокричал я сквозь шум инструмента. – Каждый раз, когда я уходил, она смотрела на меня как на покойника. А когда возвращался – скандал. «Ты эгоист», «ты адреналиновый наркоман». В итоге она поставила ультиматум: или она, или пожарка. Ну, я и выбрал.

– Пожарку?

– Себя. Я выбрал себя. Потому что без этого я – не я. А просто мужик на диване. Ну а этот Кирилл… – спросил я, выключая бензорез. В наступившей тишине мой голос прозвучал слишком громко, и я тут же перешел на шепот. Оставался последний рывок, нужно было работать ломом, аккуратно, как сапер на минном поле. Вибрация могла обрушить остатки плиты нам на головы. – Муж был?

– Нет, – ее шепот стал совсем тихим, едва различимым за шорохом осыпающегося бетона. – Жених. У нас свадьба должна была быть через две недели. Я уже и платье купила.

Я стиснул зубы, осторожно просовывая острие лома в щель между арматурой и куском стены.

– Красивое, наверное, – буркнул, налегая на рычаг всем весом, но плавно, без рывков.

– Очень… – выдохнула она. – Белое. Идеальное.

Бетон подался. Без грохота, с глухим, тяжелым вздохом кусок стены вывалился внутрь, в темноту. Из пролома пахнуло сыростью, затхлостью и тем самым сладковатым запахом, от которого у любого спасателя шерсть встает дыбом. Запах крови.

– Стоять, – шепнул я парням за спиной, выставляя руку. – Ни звука. Дышим через раз.

Я посветил фонарем в дыру. Луч выхватил клубы пыли, висящие в воздухе плотной завесой.

Я протиснулся в пролом первым. Спина отозвалась вспышкой боли, но я загнал ее куда-то на задворки сознания.

Сектор «Б» превратился в каменный гроб. Потолок лег углом, оставив крошечное пространство у несущей стены. И там, в этом треугольнике жизни, сидела она.

Яна.

Она была похожа на маленького серого призрака. Пыль покрывала ее с головы до ног, превратив волосы, лицо и одежду в единую монолитную маску. Очков не было.

Увидев свет фонаря, она попыталась пошевелиться. Дернулась вперед, навстречу мне, словно хотела встать, но силы оставили ее в ту же секунду. Она просто рухнула вперед, прямо мне в руки, как подкошенная.

Я подхватил ее, не давая удариться о бетонный пол.

Она была легкой, пугающе легкой. И горячей. Даже через плотную ткань боевки я почувствовал этот жар. Ее колотило, как в лихорадке.

– Свет! – рявкнул я шепотом, и луч фонаря Чипа ударил нам в лица.

Яна была белой. Не бледной, а именно белой, как бумага, с синими тенями под глазами. На виске запеклась корка крови, смешанная с грязью.

Я опустил взгляд ниже.

Ее левый бок. Из рваной раны на боку, там, где куртка была разодрана торчащим куском арматуры, сочилась темная, густая кровь, пропитывая серую пыль на джинсах. Рана была рваной, неаккуратной, и крови было много. Слишком много для того, чтобы просто отшутиться.

– Привет, – прошелестела она.

Я поднял глаза на ее лицо. Она смотрела на меня, пытаясь сфокусировать взгляд, и уголки ее губ дрогнули в слабой попытке улыбнуться.

– Привет, – выдохнул я, чувствуя, как горло перехватывает спазм. – Нашел.

Я аккуратно прижал ладонь к ее боку, пытаясь зажать рану, но стараясь не причинить боль. Кровь была горячей и липкой.

Яна скосила глаза вниз, на мою руку, которая мгновенно окрасилась в красное.

– Скверно выглядит, да? – спросила она тихо, и ее голос звучал странно спокойно, отрешенно. – Но уже не болит. Вообще не болит, Глеб. Это хорошо, правда?

У меня внутри все похолодело. Шок. Обезболивание организма перед концом.

– Конечно, хорошо, – соврал я, лихорадочно соображая, как ее вытаскивать с такой травмой, не сделав хуже. – Сейчас Ирка тебя подлатает, будешь как новенькая.

Она вдруг хихикнула. Звук был булькающим, страшным. Она подняла дрожащую руку и провела пальцем по моему шлему, оставляя кровавый след на пластике.

– Ты опять грязный, Бес, – прошептала она, глядя на меня мутным, расфокусированным взглядом. – Пришел в мой чистый дом и снова наследил… Какой же ты… неисправимый.

– Я помоюсь, Ян. Обещаю. Я буду стерильным, как скальпель хирурга. Только держись.

– Стерильным… – она прикрыла глаза, потом снова с усилием открыла их. Ее дыхание стало поверхностным, частым. – Глеб… я не хотела умирать, не увидев тебя. Я так боялась, что темнота наступит раньше.

Я сжал ее плечо, чувствуя, как жизнь пульсирует под моими пальцами – слабо, с перебоями.

– Ты меня видишь? – спросил я, приблизив лицо к ее лицу. – Я здесь. Я настоящий.

Она моргнула медленно, как кукла с тяжелыми веками. Ее зрачки были расширены, они плавали, не в силах зацепиться за мой образ.

– Вижу… – соврала она. – Ты большой. И теплый. Только… почему так темно, Глеб? Ты выключил фонарь?

Фонари светили на полную мощность.

– Яна, смотри на меня! – я слегка встряхнул ее. – Не закрывай глаза! Слышишь? Запрещаю!

Она слабо улыбнулась, ее голова качнулась и легла мне на грудь, прямо на карабин разгрузки.

– Не кричи… – ее голос стал еле слышным шелестом. – Я просто… немного посплю. В моей книге… хороший конец…

Ее ресницы дрогнули и опустились. Тело в моих руках обмякло, став пугающе тяжелым.

– Носилки! Бегом, сука! – заорал я так, что с потолка посыпалась крошка, но мне было уже плевать на обвал. – Мы ее теряем!