Авачинск – странное место для жизни. Если вдуматься, мы все здесь – заложники стокгольмского синдрома. Мы влюблены в землю, которая пытается нас убить.

Утро вступало в свои права неохотно, словно стесняясь осветить то, что натворила ночь. Солнце вставало из-за океана, ленивое и бледное, пробиваясь сквозь разрывы в свинцовых тучах. Его лучи падали на город, и это было ужасно красиво. Страшно и красиво.

Вулканы, эти белоснежные исполины в своих вечных шапках, стояли невозмутимо, сияя в розовом утреннем свете. Им было плевать. Они видели, как рождались острова, как приходили и уходили ледники, как суетились динозавры. Наши бетонные коробки, наши ипотеки, наши маленькие трагедии для них – лишь мгновение, пыль на ветру.

Город лежал внизу, у их подножия, похожий на побитого пса, который зализывает раны, но не скулит. Дым от пожарищ смешивался с утренним туманом, стелился по улицам, укрывая руины мягким саваном. Снег, свежий и чистый, присыпал черные проплешины на асфальте, пряча битое стекло и грязь. Контраст между величественным спокойствием природы и хаосом человеческого муравейника бил под дых. Мы строим, латаем, надеемся на вечность, а земля просто пожимает плечами – и всё рассыпается карточным домиком.

Но мы всё равно остаемся. Вгрызаемся в сопки, тянем провода, варим кофе по утрам, даже когда стены идут трещинами. Потому что этот суровый, шрамированный край – часть нашего ДНК. Мы такие же, как этот город. Ломаемся, но не падаем.

Я вытер пот со лба тыльной стороной грязной перчатки.

– Командир, проход есть! – крикнул Петрович, перекрывая гул генератора. – Узкий, как нора крота, но пролезть можно. Мы балку зафиксировали.

Мы стояли в подвале, по колено в воде и бетонной крошке. Мы пробивались к ним всю ночь. Сантиметр за сантиметром, вгрызаясь в завал сбоку, через вентиляционную шахту и пролом в стене.

– Отлично, – выдохнул я. Спина уже не болела – она просто онемела и превратилась в чужой кусок дерева. – Крепите свод. Чип, тащи носилки-волокуши.

Снаружи, в пролом стены, задувал ветер. И вместе с ним в душный, пыльный подвал залетали крупные хлопья снега. Он начал валить стеной, словно природа решила окончательно скрыть следы катастрофы под белым покрыалом. Крупные, пушистые хлопья оседали на закопченных касках, на черных от грязи лицах парней из пятой части, которые работали с нами плечом к плечу.

– Снег пошел, – сказал Леха, командир соседнего отделения, закуривая и глядя в дыру над головой. – Красиво, сука. Как в сказке «Морозко», только вместо елки – арматура.

– Ага, – кивнул я. – Романтика.

Я нажал тангенту. Мне нужно было услышать её. Убедиться, что нить не оборвалась.

– Центр, это Бес, – позвал я. Голос звучал хрипло, устало. – Как ты там, Королева?

Тишина длилась секунду, две. Потом раздался щелчок.

– Я здесь, Глеб, – её голос был тихим, шелестящим, как сухая листва. – Холодно стало. Очень холодно.

– Это снег пошел, Ян, – сказал я, стараясь вложить в голос максимум тепла, улыбаясь, хотя улыбаться не хотелось. – Представляешь? На улице настоящая зимняя сказка. Всё белое, чистое. Как ты любишь. Мы уже близко. Мы пробили коридор. Сейчас будем расширять.

– Снег… – повторила она мечтательно. – Я бы хотела посмотреть. Здесь темно и пыльно. Я… я устала бояться, Глеб.

– Не смей, – мягко перебил я. – Не смей уставать. Я же обещал. Мы с тобой еще на этот снег посмотрим. И кофе выпьем. И я тебе расскажу, какой я был дурак. Помнишь?

– Помню… – слабый смешок. – Ты и сейчас дурак, Бес. Бронированный.

У меня сжалось сердце. Она пыталась шутить. Моя маленькая, перепуганная соседка, которая боится микробов, сейчас лежала под тоннами бетона и пыталась шутить, чтобы не сойти с ума. Я знал теперь, кто она. Знал каждую её черточку, каждый её страх. И от этого знания желание вытащить её становилось просто невыносимым.

– Как там остальные? – спросил я, меняя тему, хотя боялся ответа. – Как Лена? Ты говорила, у неё нога…

Пауза в эфире стала вязкой, тяжелой.

– Лене… – голос Яны дрогнул. – Лене уже не больно, Глеб.

Я закрыл глаза, прислонившись лбом к холодному бетону стены.

– Понял тебя. Держись. Ты должна держаться за нас двоих. За всех.

– Я держусь. Только… поторопитесь. Воздух тяжелый.

– Мы летим, Центр. Конец связи.

Я опустил рацию и посмотрел на парней. Леха из пятой части, здоровый мужик, который на своем веку повидал всякое, отвел взгляд и сплюнул в воду.

– Двухсотый, значит, – констатировал он глухо.

– Да, – кивнул я. – Лена. Молодая девчонка, диспетчер. У неё двое детей, кажется.

Мы не стали устраивать минуту молчания. Лучшая дань уважения сейчас – это работа.

– Вперед! – рыкнул, хватая лом. – Рвите эту дрянь! Там живые есть!

Мы работали как одержимые. Из «норы» мы передавали обломки по цепочке. Парни из соседней бригады стояли в цепи, передавая камни, куски мебели, искореженный пластик.

В какой-то момент мы наткнулись на пустоту.

– Стоп!

Посветил фонарем. Из темноты торчала рука. В форме охранника.

Мы начали разгребать быстрее. Голова пробита, лицо спокойное, покрытое серой пылью, как маской.

– Принимайте, – скомандовал я тихо.

Мы вытаскивали тело аккуратно, с уважением. Передавали из рук в руки по узкому коридору, который мы пробили. Парни снаружи принимали груз молча, укладывали в черные мешки. Никто не говорил лишних слов. Только тяжелое дыхание, скрежет камней и тихие команды: «Взяли», «Держи», «Осторожно, голова».

Это конвейер смерти и жизни. Ты отключаешь эмоции. Ты не думаешь о том, что у этого парня были планы на выходные, что он кого-то любил. Ты просто делаешь работу. Груз – передал – принял.

– Глеб, – тронул меня за плечо Леха. – Сменись. Ты еле стоишь. Дай моим парням поработать ломом.

– Нет. Я сам. Я должен дойти до неё сам.

Я не мог объяснить им почему. Я не мог сказать: «Там моя женщина». Потому что она еще не моя. И, может быть, никогда не будет. Но я знал одно: первым, кого она увидит, когда этот ад закончится, должен быть я. Не «Бес» из рации. А Глеб. Её сосед.

***

Пока Леха с парнями из пятой части заводили мощный гидравлический домкрат, чтобы подпереть провисшую плиту, меня буквально оттеснили в сторону.

– Сядь, Бес, – рыкнул Петрович, пихая мне в руки бутылку с водой. – Не мельтеши. Сейчас свод закрепим и полезешь дальше. Дай нам минуту, иначе мы тут все ляжем.

Спорить сил не было. Я сполз по шершавой бетонной стене на пол, усыпанный крошкой и битым стеклом. Ноги гудели, спина, казалось, превратилась в один сплошной раскаленный прут. Я сделал глоток – вода была теплой и пахла пластиком, но мне показалась вкуснее шампанского.

В ушах звенела тишина, прерываемая лишь натужным скрипом домкрата и тяжелым дыханием парней.

Я снова поднес рацию к губам. Мне нужно было, чтобы она говорила. Пока она говорит – она держится за жизнь.

– Ян… – позвал я тихо.

– Я тут, – отозвалась она сразу. Голос стал совсем слабым, почти прозрачным. Словно батарейка садилась.

– Расскажи мне что-нибудь, – попросил я, прикрыв глаза. – Просто говори. Чтобы я слышал.

– Что рассказать? – в эфире послышался судорожный вздох. – У меня мысли путаются, Глеб. Темнота давит.

– Ну… расскажи о книге, – ляпнул я первое, что пришло в голову, пытаясь зацепиться за ту, нашу «квартирную» реальность. – Ты же говорила, что пишешь роман. О пожарном и враче… Чем там всё закончилось?

В наушнике повисла мертвая тишина. Даже статика, казалось, замерла.

– Ты знаешь? – вдруг спросила она. Голос изменился. В нем прозвучал испуг, смешанный с недоверием.

Я замер. Черт. Язык мой – враг мой. Я же спалился. Я же признался, что знаю про книгу, про которую она говорила мне *как соседка*, а не как диспетчер.

– Блять… – выругался я вполголоса, ударив кулаком по колену.

– Глеб? – она ждала ответа.

– Прости, Ян, – выдохнул я, понимая, что играть в прятки больше нет смысла. – Я… я хотел по-другому. Хотел красиво, глядя в глаза. Просто… устал, голова не варит, язык заплетается. Да, я знаю. Я всё знаю.

С той стороны завала послышался странный звук – то ли всхлип, то ли нервный смешок.

– Значит, догадался… – прошептала она. – А я думала, ты слепой. Бронированный.

– Какой есть, – усмехнулся я горько. – Так что там с книгой? Рассказывай. Отвлекись. Кто там кого спас?

– Она… – Яна замолчала, собираясь с силами. – Она не просто о пожарном и враче, Глеб. Она о пожарном и… сталкерше.

Я нахмурился, открывая глаза. Парни уже закрепили балку и махали мне рукой, но я жестом показал «секунду».

– Сталкерше? – переспросил я. – В смысле? Маньячка, что ли?

– Ага, – её голос звучал глухо, с нотками обреченности. – Почти. Она следила за ним. Долго. Узнала о нем всё – где служит, какой кофе пьет, во сколько гуляет с собакой. Нашла его адрес в базе данных…

Меня обдало холодком. Картинка складывалась. Слишком знакомая картинка.

– Даже переехала в соседнюю квартиру, когда та освободилась, – продолжала она, и слова лились из неё потоком, как исповедь приговоренного. – Специально. Чтобы быть рядом. Чтобы слышать его голос через стенку. Она знала его график смен, подгадывала встречи в подъезде… Она придумала себе идеальный мир, где они вместе, но боялась подойти в реальности, потому что… потому что она больная. Дефектная.

Я слушал и чувствовал, как у меня шевелятся волосы на затылке. Это была не книга. Это была она. Яна. Моя маленькая, правильная, стерильная Яна… следила за мной? Переехала ради меня?

– Она всё знала, Глеб, – шептала она, и я слышал, что она плачет. – Всё про него. И про то, как он спит, и про то, как злится. Она жила его жизнью, потому что своей у неё не было.

– Ян… – я попытался вставить слово, ошарашенный этим признанием.

– Прости меня, – перебила она.

– За что? – тупо спросил я. В голове не укладывалось.

– За то, что была твоим сталкером? – горько усмехнулась она. – За то, что обманывала. За то, что влезла в твою жизнь без спроса. Я не хотела пугать, честно. Я просто… я просто влюбилась в голос, а потом не смогла остановиться. Прости меня, пожалуйста. Я знаю, это мерзко, это патология, ты теперь будешь ненавидеть меня, и правильно…

– В смысле? – я вскочил на ноги, чувствуя, как внутри закипает не злость, а какая-то дикая, щемящая нежность к этой дурехе.

Но она не слушала. Её понесло. Она говорила так, будто прощалась. Будто торопилась выговориться перед смертью.

– …я должна была уехать, исчезнуть, чтобы ты не узнал, но не успела. И теперь всё так глупо заканчивается. Глеб, ты только не злись на меня потом, ладно? Я правда не хотела ничего плохого, я просто…

– А ну заткнись! – заорал я в рацию так, что парни подпрыгнули. – Замолчи немедленно!

– Глеб? – она осеклась.

– Ты что, хоронишь себя?! – я шагнул в узкий лаз, который пробили парни, игнорируя боль и тесноту. – Прощаешься?! «Сталкерша», блин! Да мне плевать, хоть инопланетянка! Ты мне живая нужна, поняла?! Будь на связи и не дай бог я позову и ты не ответишь.