Двумя часами ранее...

Мир, как известно, держится на трех китах. А работа пожарного – на трех «П»: Потушить, Проверить, Пожрать. Именно в таком порядке. И если с первыми двумя пунктами у нас сегодня складывалось неплохо, то третий хронически страдал.

Мы стояли на заднем дворе какой-то промзоны в районе «Силуэта». Полчаса назад здесь весело горели мусорные контейнеры, прижатые к стене склада с лакокрасочными изделиями. Огонь мы сбили быстро, даже не разматывая магистральную линию, просто от ствола первой помощи.

Теперь мы занимались самым нудным делом на свете – проливкой.

– Чип, ты там уснул? – крикнул я, наблюдая, как мой стажер лениво ковыряет багром дымящуюся кучу горелого картона. – Шевели булками. Если там хоть одна искра осталась и через час снова полыхнет, я тебя лично заставлю это тушить. Пионерским способом.

– Да не сплю я, Глеб Сергеич, – огрызнулся Саня, вытирая сажу со лба. – Просто жрать охота. Желудок к позвоночнику прилип.

– Терпи, казак, атаманом будешь, – философски заметил Петрович, протирая зеркало заднего вида тряпкой. – Война войной, а обед по расписанию… которого у нас нет.

Я хмыкнул, прислонившись к теплому боку «Урала».

Спина ныла привычной, фоновой болью, ставшей моим постоянным спутником, как тень. Но это была терпимая боль. Рабочая.

В наушнике рации было тихо.

После того разговора с Яной прошла неделя. Семь дней ледяного спокойствия и идеальной субординации.

Мы остались «друзьями». Вернее, коллегами с расширенным пакетом вежливости. Она больше не подкалывала меня, я больше не флиртовал.

«Первое отделение, следуйте на базу». «Принято, Центр».

Сухо. Четко. Безопасно

Именно то, чего она хотела. Стабильность.

Я убедил себя, что так лучше. Яна была права. Я – пороховая бочка. Она – хрустальная ваза. Зачем портить жизнь хорошей женщине своими профессиональными рисками и тяжелым характером?

– Центр, Бес, – нажал я тангенту. – Ликвидация открытого горения. Проливка завершена. Возвращаемся в часть.

– Принято, Бес, – её голос прозвучал мгновенно. Ровный, спокойный, профессиональный. Никакой дрожи, никаких лишних эмоций. – Следуйте в расположение. Спасибо за работу.

– Конец связи.

Я повесил тангенту.

– Ну что, мужики? – я хлопнул ладонью по двери кабины. – По коням. Может, успеем доширак запарить, пока снова не началось.

Мы не успели даже тронуться.

Сначала пришел звук.

Это был не взрыв и не грохот. Это был гул. Низкий, утробный, идущий откуда-то из-под земли, от которого завибрировали зубы и заныли пломбы. Казалось, под асфальтом проснулся гигантский червь и решил перевернуться на другой бок.

А потом мир качнуло.

Тяжелый, многотонный «Урал» подпрыгнул на месте, как детская игрушка. Стоявший рядом бетонный столб освещения спружинил, как резиновый, и лопнул у основания, рухнув поперек дороги в облаке искр.

– Твою мать! – заорал Петрович, вцепившись в руль.

Земля ходила ходуном. Это было не легкое дрожание, к которому мы привыкли на Камчатке. Это был настоящий, мощный толчок баллов в семь. Асфальт перед нами пошел волнами, на стене склада змеей побежала трещина, расширяясь на глазах.

Грохот стоял такой, что закладывало уши. Где-то вдалеке выли сигнализации тысяч машин, сливаясь в один истеричный вопль.

Всё длилось секунд тридцать. Вечность.

Когда гул стих, оставив после себя лишь звон в ушах и облака пыли, поднимающиеся над городом, я первым выскочил из кабины.

– Живы?! – рявкнул я.

– Вроде целы! – отозвался Чип, бледный как мел. – Сергеич, это что было? Вулкан?

– Землетряс, Саня. Хороший такой, качественный.

Я схватил рацию. Эфир взорвался.

Крики, доклады, просьбы о помощи – всё смешалось в кашу. Диспетчеры других служб, патрульные, скорые – все орали одновременно.

И сквозь этот хаос прорезался её голос. Центр.

– Внимание всем подразделениям! – она говорила громко, перекрывая панику в эфире. – Режим ЧС! Землетрясение магнитудой 6.8. Всем расчетам занять безопасные позиции, оценить обстановку, доложить о разрушениях в зоне видимости! Соблюдать радиомолчание, говорить только по существу!

Я выдохнул. Она была на месте. Она работала. В её голосе была сталь. Моя железная леди в своем безопасном бункере. С ней всё будет в порядке, их здание рассчитано на девять баллов.

– Центр, Бес на связи! – вклинился я в паузу. – Находимся в промзоне, квадрат 12. Видимых разрушений нет, повален столб ЛЭП. Личный состав цел.

– Принято, Бес. Ждите указаний. У нас шквал звонков. Город сыпется.

Следующий час превратился в марафон.

Мы даже не заезжали в часть. Вызовы падали один за другим.

Сначала – рухнувший козырек подъезда на улице Чубарова. Бетонная плита придавила ноги курьеру доставки еды. Парень орал благим матом, пока мы домкратами приподнимали плиту, а Ирка (ее бригада оказалась рядом) колола ему промедол прямо через штаны.

– Держись, братан! – орал Чип, налегая на рычаг домкрата. – Пиццу спас, значит и ноги спасем!

Мы вытащили его. Передали медикам.

Потом – утечка газа в пятиэтажке. Трубу рвануло по шву. Мы перекрывали вентиль, стоя по колено в ледяной воде в подвале, пока Петрович разгонял зевак.

И, наконец, склад автозапчастей.

Старое кирпичное здание не выдержало. Стена обвалилась внутрь, похоронив под собой подсобку, где, по словам сторожа, сидели двое кладовщиков.

– Туда нельзя, командир! – крикнул мне лейтенант полиции, оцепивший периметр. – Там крыша висит на соплях! Еще один толчок – и всё сложится!

Я посмотрел на руины. Из-под груды кирпичей доносился глухой стук. Люди были живы.

– Чип, гидравлику и распорки! – скомандовал я, игнорируя мента. – Петрович, подгони машину вплотную, будешь светить! Работаем быстро, как в постели с чужой женой!

Мы полезли в этот каменный мешок.

Пыль висела в воздухе такая, что лучи фонарей упирались в нее, как в стену. Мы ползли на брюхе, протаскивая тяжелые ножницы. Над головой скрипели балки, грозя рухнуть в любую секунду.

– Глеб Сергеич, тут узко! – сипел Саня сзади. – Я застреваю!

– Выдохни и ползи! Представь, что ты глист!

Мы добрались до завала. Плита перекрытия упала углом, образовав «карман жизни». Там, в темноте, сидели двое мужиков, серых от пыли, обнявшись как дети.

– Пацаны… – прохрипел один. – Воды…

– Будет вам вода, будет и пиво, – бормотал я, устанавливая гидравлический домкрат под плиту. – Сейчас, мужики. Немного поднимем, и на выход.

Мы работали филигранно. Миллиметр за миллиметром. Гидравлика гудела, металл стонал. Спина моя горела огнем, пот заливал глаза, но я чувствовал тот самый, ни с чем не сравнимый кайф. Мы делали невозможное. Мы вырывали их у смерти.

Когда мы вытащили последнего и передали врачам, я просто сел на кусок бетона и стянул шлем. Руки дрожали.

Чип упал рядом, жадно глотая воду из бутылки.

– Ну ты, командир, даешь, – выдохнул он, улыбаясь белозубой улыбкой на черном лице. – «Как глист». Я это запомню.

– Запиши в мемуары, – усмехнулся я.

Я достал рацию.

– Центр, Бес.

Тишина.

Странно. Обычно она отвечает мгновенно.

– Центр, ответь Бесу. Спасательные работы на складе завершены. Двое спасенных переданы СМП. Мы свободны.

Сквозь треск помех прорвался голос. Но это была не Яна.

Это был Влад, стажер.

– Бес… – голос парня срывался на фальцет. Он заикался. – Бес, это Спутник. Принято.

– Влад? – я нахмурился. – А где Центр? Она что, на перекур ушла посреди апокалипсиса?

Пауза.

– Связи… связи нет, – выдавил Влад. – Я работаю с резервного пульта.

У меня похолодело внутри.

– В смысле «нет связи»? Влад, что случилось?

– По зданию ЕДДС… был удар. Там… там что-то рухнуло. Восточное крыло молчит.

Я вскочил на ноги, забыв про усталость.

– Как рухнуло?! Это же бункер!

– Старое перекрытие… над оперативным залом. Бес, я не знаю… Они не отвечают. Никто не отвечает.

Мир вокруг меня качнуло сильнее, чем во время землетрясения.

Яна. Она там. В оперативном зале.

«Мне нужна безопасность», – говорила она. «Мне нужен тот, кто гарантированно вернется домой».

Ирония судьбы, бессердечная ты сука.

Я стоял посреди руин склада, живой, целый, грязный как черт, а она… она была там, где должно было быть безопаснее всего.

И в этот момент моя личная рация, настроенная на аварийную частоту, которую мы используем только в крайних случаях, ожила.

Звук был тихим, далеким, с сильными помехами.

– Бес…

Я замер. Чип перестал пить.

– Бес… это Центр…

Это была она. Но голос… Господи, этот голос. В нем не было той спокойной силы. В нем была боль. И страх.

Я схватил рацию обеими руками, поднося к губам.

– Яна?! Яна, я здесь! Слышу тебя! Что у вас?!

– Бес… – она говорила с трудом, делая паузы между словами. – У нас «трехсотые». Двое тяжелых. Восточное крыло отрезано… Мы заблокированы в секторе «Б». Нам нужна эвакуация. Срочно.

Я услышал, как она всхлипнула, но тут же задавила этот звук.

– Бес, кроме вас некому, – прошептала она, и этот шепот ударил меня в сердце сильнее, чем любой разряд дефибриллятора. – Вытаскивайте нас. Я веду вас по аварийному каналу.

Я оглянулся на своих парней.

Петрович уже заводил машину, даже не дожидаясь команды. Чип закидывал инструмент в отсеки с такой скоростью, что мелькали только руки. Они всё слышали.

– Держись, девочка, – прорычал я в рацию, прыгая на подножку «Урала». – Только держись. Мы идем. Я разнесу этот город по кирпичику, но достану тебя.

– Принял, Центр, – сказал я уже официально, сдерживая бешенство и страх. – Держитесь. Будем через десять минут. Не отключайся.

«Урал» сорвался с места, взревев сиреной.

Я ехал спасать не город. Не людей. Я ехал спасать свою жизнь. Потому что без этого голоса в наушнике моя жизнь не стоила и ломаного гроша.

***

Мы гнали так, что «Урал» кренился на поворотах, рискуя лечь на бок. Петрович выжимал из старичка все соки, игнорируя красные сигналы светофоров – впрочем, они все равно не работали. Город был темен и страшен, как выбитый зуб.

Когда мы влетели на парковку перед зданием ЕДДС, я на секунду перестал дышать.

Главный корпус – тот самый бетонный куб, который должен был пережить ядерную войну, – стоял. Он выглядел зловеще в свете фар и редких прожекторов: темный, молчаливый монолит. Но восточное крыло…

Его просто не было.

Там, где раньше были окна кабинетов аналитиков и серверные, теперь дымилась груда битого кирпича и перекрученной арматуры. Крыло не просто обрушилось – оно словно провалилось внутрь земли, увлекая за собой перекрытия этажей. Сэндвич. Бетонный слоеный пирог с начинкой из людей.

– Твою мать… – выдохнул Чип, прилипнув к стеклу.

На площадке перед зданием уже царил организованный хаос. Стояли палатки, тарахтели генераторы, давая свет прожекторам, направленным на руины. Люди в форме МЧС и гражданском бегали туда-сюда, разматывали ленты ограждения.

Мы выпрыгнули из машины. Я даже не чувствовал боли в спине – адреналин заблокировал всё, кроме дикого, звериного страха за Яну.

Ко мне тут же подбежал парень. Худой, веснушчатый, в накинутой на плечи куртке спасателя, которая была ему явно велика. Его трясло, зубы выбивали чечетку.

– Глеб Сергеевич?! – крикнул он, хватая меня за рукав. – Вы приехали!

Я узнал его. Голос. Тот самый, который заикался в эфире.

– Влад? – рявкнул я. – Спутник?

– Да, да, это я! – он кивнул так, что чуть голова не отвалилась. – Мы… нам всем приказали покинуть здание. Главный корпус цел, но там трещины пошли по несущим. Начальник сказал – на выход, потому что целое здание сейчас опаснее рухнувшего. Если афтершок долбанет, оно нас всех похоронит.

Он махнул рукой в сторону палаток:

– Мы базу на улице развернули. Резервный канал подняли, генераторы запустили. Принимаем звонки с колес, буквально на коленке.

Я смотрел на него, но слушал вполуха. Мой взгляд был прикован к груде бетона.

– Яна где?! – я схпил Влада за плечи. – Она вышла?!

Парень сглотнул, и в его глазах я увидел приговор.

– Нет… Она в секторе «Б». Это… это там.

Он указал на завал.

– Яна Викторовна любила это крыло, там людей мало и помещение небольшое, убирать не долго.

Влад шмыгнул носом, глядя на дымящиеся руины, и нервно поправил сбившуюся куртку.

– Убирать? – переспросил я, чувствуя, как внутри нарастает глухое раздражение. – Парень, ты о чем вообще? Там всё рухнуло, а ты про уборку?

– Вы не понимаете, Глеб Сергеевич, – Влад заговорил быстро, сбиваясь, пытаясь оправдать то, что казалось мне сейчас безумием. – Яна Викторовна… она же не просто диспетчер. Она – мозг этой смены. Она лучший специалист, которого я видел. Она держит в голове карту всего города, помнит все гидранты, все экипажи. Мы на неё молимся тут. Если она в смене – значит, бардака не будет.

Он перевел дыхание, глядя на завал с какой-то детской преданностью.

– Её здесь все очень уважают. Даже начальник смены лишний раз не лезет, когда она работает. Она профи. Машина. Поэтому никто… ну, никто особо и не обращал внимания на её особенность. Привыкли все. Ну, есть и есть. Главное, что работу тащит за троих.

Я замер. Какое-то нехорошее предчувствие кольнуло под ребрами.

– Какую особенность? – спросил я очень тихо.

Влад посмотрел на меня удивленно, словно я спросил, почему вода мокрая.

– Ну… вы же с ней общались по эфиру. Неужели не замечали? Или вам не говорили?

– Влад, не тяни! – рявкнул я. – Что за особенность?

– ОКР у неё, – выпалил парень. – Обсессивно-компульсивное. Помешана на чистоте. Она свое рабочее место спиртом протирает по пять раз за смену. Кружка у неё своя, никто трогать не смеет. Руки моет постоянно. Если кто-то чихнет рядом – она чуть ли не в скафандр прячется. Мы сначала смеялись, а потом поняли, что это болезнь… Но она такой профессионал, что мы просто закрыли глаза. Ну, моет и моет. Зато спасает сотни людей…

Меня словно ледяной водой из брандспойта окатило. С головы до ног.

Мир вокруг – мигающие маячки, крики спасателей, гул генераторов – всё исчезло. Остался только звон в ушах и голос Влада.

«Помешана на чистоте».

«Спиртом протирает».

«Никто трогать не смеет».

В голове со щелчком, похожим на выстрел, встал на место последний, недостающий пазл.

Картинки замелькали перед глазами, как в стробоскопе.

Соседка в нелепой шапке, моющая подъезд в пять утра.

Истерика из-за потерянных таблеток.

«Ты грязный! Ты дышишь на мои вещи!».

Её панический страх перед Тором.

И голос. Тот самый голос, который орал на меня: «Бронированная скотина!» – сначала из-за стены, а потом в наушнике.

Яна-соседка.

Яна-Центр.

Это был один и тот же человек.

Я пошатнулся, хватаясь за борт пожарной машины, чтобы не упасть. Ноги стали ватными.

Господи, какой же я идиот.

Я искал её по всему городу. Я придумал себе образ высокой брюнетки. Я мечтал о встрече с ней. А она жила за моей стеной. Она приходила ко мне босиком. Она делала мне укол, перебарывая свой дикий страх перед моей «грязной» квартирой.

Она пыталась мне сказать. Там, в баре. Она назвала свое имя. Она сняла очки. А я… я посмеялся. Я сказал, что это «флешмоб Ян».

А потом я выгнал её. Я назвал её стервой и психопаткой. Я сказал, что она и близко не стояла с Центром.

А она стояла передо мной. Настоящая. Живая. Сломанная своей болезнью, но сильная. Та, которая спасала людей по радио, а потом приходила домой и рыдала от страха перед микробами.

– Глеб Сергеевич? – испуганный голос Влада пробился сквозь туман. – Вы чего? Вам плохо? Вы белый весь…

– Я в норме, – отрезал я, отталкивая руку стажера. – Соберись, Влад. Ты сейчас единственный связной.

Я сделал шаг к руинам. В груди клокотало что-то страшное, горячее – смесь вины, ужаса и дикого желания разнести эти бетонные плиты голыми руками. Она там. Моя маленькая, напуганная соседка, которую я довел до слез. Моя «Центр», которую я боготворил. И она там одна, в темноте и грязи, которых боится больше смерти.

– Глеб! – крик Зыкова хлестнул меня по ушам.

Но я уже не слышал. Я рванул вперед, к нагромождению плит, туда, где из месива арматуры тянуло могильным холодом. Я должен быть там. Прямо сейчас.

– Стой, дурак! – чьи-то сильные руки схватили меня за лямки боевки и резко дернули назад.

Я зарычал, пытаясь вырваться, развернулся, готовый ударить. Передо мной стоял Петрович. Его усы топорщились, глаза были злыми

– Куда попер?! – рявкнул он мне в лицо, удерживая на месте своей медвежьей хваткой. – Ты на плиту посмотри! Она на соплях висит! Сейчас наступишь не туда – и всё это сложится внутрь! Ты её не спасешь, ты её похоронишь, Глеб!

Эти слова ударили сильнее, чем пощечина. «Похоронишь».

Я замер, тяжело дыша. Адреналин бил в виски, требуя действия, но мозг, холодный профессиональный мозг пожарного, начал просыпаться.

– Отпусти, – прохрипел я. – Я понял.

Петрович разжал руки, но остался стоять рядом, готовый перехватить меня снова. Подошел Зыков, бледный, с картой здания в руках.

– Петрович прав, Бес, – сказал подполковник жестко. – Импульсивность сейчас убьет их. Нам нужен план. Без плана мы никуда не сунемся.

– Скольких нет? – хрипло спросил я, глядя на провал, где раньше были окна.

– Двадцать человек, Глеб. Смена диспетчеров, техники, дежурный офицер. Все, кто был в восточном крыле и переходе.

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони даже сквозь краги. Двадцать. И среди них – она.

– Мы разрабатываем план действий, – продолжил Зыков, но звучало это как заученная мантра, в которую он сам не верил. – Здесь три бригады, остальные работают в городе, разгребают завалы в жилых районах. Но я дал команду: как только закончат с первоочередными, они немедленно явятся сюда. Все свободные силы стягиваем.

– «Как только закончат»?! – взвился я. – Товарищ подполковник, у нас там люди живые! Яна выходила на связь! Она ранена, там еще двое тяжелых! У них нет времени ждать, пока остальные освободятся!

***

Я стоял и смотрел на груду бетона, под которой лежала моя соседка. В голове, словно в замедленной съемке, прокручивались моменты наших встреч. Её паника из-за таблеток. Её чистая квартира. Её глаза без очков в баре. И голос. Тот самый голос.

Как я мог быть таким слепым?

Но времени на самобичевание не было. Если я сейчас начну рвать на себе волосы от вины, она там просто задохнется. Или сойдет с ума от ужаса в этой темноте и грязи – в её персональном аду, которого она боялась больше всего на свете.

– Зыков! – рявкнул я, поворачиваясь к подполковнику. Голос мой звучал страшно, даже для меня самого. – Карту коммуникаций. Живо! Где проходят короба вентиляции? Где несущие балки?

Зыков, видя мое лицо, даже не стал спорить о субординации. Он дрожащими руками развернул на капоте машины план здания.

– Вот здесь, – ткнул он пальцем в синюю линию. – Основная шахта. Она идет прямо над сектором «Б». Если плита упала под углом, там могла остаться пустота.

– Пустота… – пробормотал я, лихорадочно соображая. – Петрович, тащи бензорез и гидравлику! Чип, готовь «подушки»! Мы не будем разбирать завал сверху, мы пойдем сбоку. Через подвал. Пробьем стену в вентиляционную камеру и попробуем подлезть снизу.

– Там узко, Глеб, – предупредил Петрович, уже хватая инструмент. – Ты со своей спиной не пролезешь.

– Пролезу, – отрезал я. – Даже если придется ползти на зубах.

Мы начали работать. Мозги переключились в боевой режим. Эмоции – в морозилку. Сейчас я был не влюбленным идиотом и не соседом-хамом, а машиной по спасению людей.

И тут рация на моей груди снова ожила.

– Бес… – тихий, еле слышный шепот. Сквозь треск помех и скрежет бетона.

Я замер. Жестом приказал всем заткнуться. Тишина на площадке стала звенящей.

Я поднес рацию к губам. Рука не дрожала. Теперь – нет. Я знал, с кем говорю. Я знал, кто она. И я знал, что ей сейчас нужно. Не жалость. Ей нужна опора.

– Я здесь, Центр, – произнес я максимально спокойно, понизив голос до того самого бархатного тембра, который, как я надеялся, действовал на неё успокаивающе. – Я рядом. Мы уже начинаем пробиваться.

– Тут темно, Глеб… – её голос дрожал, срываясь на плач. – И пыльно. Очень пыльно. Я чувствую её на зубах. Она везде. Стас… Стас не дышит. Видимо кровоизлияние в мозг, он сильно ударился. А у Лены нога… тут кровь.

Я закрыл глаза. Представил её – мою стерильную Яну, зажатую в каменном мешке, в грязи и чужой крови. Для неё это было хуже смерти.

– Слушай меня, – твердо сказал я, не выдавая, что знаю её секрет. Не сейчас. Сейчас это её добьет. – Не думай о пыли. Это просто бетон. Это не грязь, Яна. Это стерильная бетонная крошка. Ты контролируешь ситуацию.

– Я не контролирую… – всхлипнула она. – Плита трещит. Глеб… скажи честно.

Пауза. Тяжелая, как могильная плита.

– Все плохо, да? – спросила она. В голосе не было истерики, только детская, обреченная покорность. Она спрашивала не как диспетчер, а как маленькая девочка, которая хочет знать, будет ли больно.

У меня сжалось сердце.

– Отставить панику, Центр, – мягко, но уверенно соврал я. – Ситуация рабочая. Сложная, но рабочая. Мы знаем, где вы. Мы идем коротким путем. Я тебя вижу на тепловизоре, ты светишься как новогодняя елка. Так что не вздумай раскисать. Ты же Королева, забыла?

Я врал. У нас не было тепловизора, способного пробить такую толщу. Я не знал точно, выдержит ли плита. Но я должен был дать ей надежду.

– Ты врешь, – тихо сказала она. И вдруг, совершенно неожиданно, добавила: – Глеб, я должна рассказать тебе кое-что. Это важно. Пока… пока еще есть связь.

Я понял. Она хотела признаться. Сейчас, думая, что умирает, она хотела сбросить маски. Рассказать про соседку, про очки, про то, как выгнала меня.

Я не мог этого допустить. Не так. Не в эфире, который слушают полгорода. И не как прощание.

– Молчать, – перебил я её резко. – Не смей прощаться. И не смей ничего рассказывать сейчас.

– Но Глеб, ты не понимаешь, это про нас…

– Я сказал – отставить! – рыкнул я, вгрызаясь бензорезом в арматуру, перекрывающую вход в подвал. – Прибереги свои секреты для личной встречи. Когда я достану вас оттуда – тогда и расскажешь. Всё расскажешь. И про то, кто кого обидел, и про то, какой я дурак. Глядя мне в глаза. Поняла?

В эфире повисла тишина. Только её дыхание – тяжелое, прерывистое.

– Глеб… – прошептала она.

Я вытер пот со лба, чувствуя, как спина взрывается болью от напряжения, но продолжал давить на инструмент.

– Когда выберешься, Яна, – сказал я с обещанием. – Только когда выберешься.

– Хорошо… – выдохнула она. – Я буду ждать.