У огня есть кодекс чести. Это может звучать как бред сумасшедшего, надышавшегося угарным газом, но это так. Огонь никогда не врет. Если ты дашь ему кислород – он вспыхнет. Если ты польешь его водой – он погаснет. Он предсказуем в своей ярости. Он не притворяется другом, чтобы через секунду ударить тебя в спину. Он не просит о помощи, чтобы потом плюнуть тебе в лицо за то, что ты протянул руку.

Люди – другое дело. Люди куда опаснее открытого пламени. У них нет тепловизоров, чтобы просветить душу и увидеть, где там очаг гнили, а где – здоровая древесина. Ты идешь на свет, думая, что это маяк, а это оказывается ловушка.

Я сидел на кухне, сжимая в руке кружку с давно остывшим кофе, и смотрел в стену. Ту самую проклятую стену, за которой жила она.

– Ну и что это было, Тор? – спросил я пса.

Ньюфаундленд лежал у моих ног, положив тяжелую голову на лапы, и смотрел на меня с философской грустью. Ему было плевать на человеческие драмы, его волновало только то, что хозяин забыл насыпать вторую порцию корма.

– Она больная, брат, – я с грохотом поставил кружку на стол. – На всю голову больная.

Внутри меня клокотала злость. Не та горячая, рабочая ярость, которая помогает выбивать двери, а какая-то липкая, обидная горечь.

Я ведь, черт возьми, не напрашивался. Она сама прибежала. В одной футболке, босиком, с глазами по пять копеек. «Таблетки!». Тряслась как осиновый лист. Я её успокоил. Я нашел эти чертовы колеса. Я даже воды ей налил.

А в ответ?

«Ты лезешь в мою жизнь». «Эгоист». «Вали отсюда».

И этот взгляд. Полный такого отвращения, будто я не человек, а куча радиоактивного мусора.

– Архив, – фыркнул я. – В архиве она работает. Ага, конечно. Там, наверное, пыль стерильная. Или она каждую бумажку спиртом протирает перед тем, как в папку положить?

Я вспомнил её слова: «Я не хочу быть твоим очередным подвигом».

Да какой, к черту, подвиг? Найти банку с таблетками на полке – это теперь героизм? Или подвезти женщину в метель до работы?

– Дура, – резюмировал я, вставая и начиная мерить шагами кухню. Спина отозвалась привычным прострелом, но я даже не поморщился. Злость была лучшим анестетиком. – Просто истеричная, неблагодарная дура. И правильно, что она одна. Кто с такой выдержит? Только микробы, и те дохнут от скуки.

Я подошел к окну. Снаружи начиналось светопреставление. Небо упало на город свинцовым одеялом. Ветер гнул деревья, снег летел параллельно земле сплошной белой стеной. Настоящая пурга. В такую погоду хороший хозяин собаку на двор не выгонит, а моя соседка побежала на свою «архивную» работу пешком.

Пусть идет. Пусть мерзнет. Ей полезно, может, мозг охладит.

Телефон на столе завибрировал, прерывая мой поток желчи.

Я глянул на экран. Номер не определен. Но я знал, кто это. Только у одного человека хватало наглости звонить мне в семь утра после того, как он смешал меня с грязью.

Я сбросил вызов.

Телефон зазвонил снова через секунду. Настойчиво, требовательно.

Я вздохнул, взял трубку и, не дав собеседнику открыть рот, рявкнул:

– Я на больничном. Спина, нервы, моральное разложение. Перезвоните через две недели. Или лучше никогда.

– Глеб, не вешай трубку! – голос подполковника Зыкова звучал непривычно. В нем не было обычной канцелярской вальяжности. В нем слышалась паника. – Это приказ!

– Товарищ подполковник, – я растягивал слова с ядовитым удовольствием. – Какой приказ? Вы меня вчера уволили. Рапорт на столе, помните? «Нарушение субординации», «самоуправство». Я теперь гражданский. Я теперь вольная птица. Хочу – сплю, хочу – крестиком вышиваю.

– Глеб, прекрати паясничать! – заорал Зыков, но тут же закашлялся и сбавил тон. – У нас ЧП. Город встал. Штормовое по пятой категории. Видимость ноль.

– Сочувствую, – холодно ответил я. – Надеюсь, ваши инструкции помогут вам разгрести сугробы.

– Послушай, Бес… – Зыков вздохнул. Я прямо видел, как он вытирает лысину платком. – У нас людей нет. Слепцов с аппендицитом слег ночью. Макаров ногу сломал на гололеде, пока на смену шел. Второй караул на выезде уже три часа, там склад горит на окраине. У меня в части остался только молодняк и водители. А вызовов – шквал. Крыши срывает, провода рвет, машины бьются.

Я молчал. Я знал, что это значит. Когда на Камчатке начинается пурга, город превращается в зону боевых действий. Скорые не проезжают, пожарные застревают.

– Мне некого сажать в первую машину, Глеб, – голос Зыкова стал почти жалобным. – Ты единственный командир отделения в доступе.

– А как же моя спина? – спросил я, глядя на Тора. Пес поднял уши, чувствуя изменение в моем голосе. – Я же инвалид, по вашим словам. Нарушитель техники безопасности.

– Да плевать мне на твою спину! – взорвался Зыков, но тут же осекся. – То есть… Глеб Сергеевич. Я прошу. Выйди на сутки. Просто поруководишь. Таскать рукава не будешь, пацаны справятся. Мне нужна голова. Мне нужен опыт.

Я усмехнулся своему отражению в темном стекле окна

– Просите? – переспросил я тихо. – То есть, приказ отменяется? И увольнение тоже?

В трубке повисло тяжелое молчание. Я слышал, как Зыков сопит, переступая через свою гордость. Для такого человека, как он, признать свою неправоту – это как съесть лимон целиком, не морщась.

– Отменяется, – наконец выдавил он. – Я… погорячился. Был неправ. Ситуация была стрессовая.

– Я не слышу волшебного слова, товарищ подполковник.

Зубовный скрежет был слышен даже через связь.

– Извини, – буркнул он. – Извини, Глеб. Я был неправ. Ты нужен караулу. Ты нужен городу. Выходи.

Я посмотрел на стену, за которой жила моя ненормальная соседка. Сидеть здесь, слушать тишину и переваривать обиду? Злиться на девчонку, у которой в голове тараканы размером с ньюфаундленда?

Или поехать туда, где все просто? Где огонь – враг, вода – друг, а в эфире звучит голос женщины, которая меня понимает?

Центр.

Сегодня её смена. Яна сказала, что она новенькая, значит, график сутки через трое. Она должна быть там.

Мне вдруг безумно захотелось услышать её голос. Нормальный, спокойный, адекватный. Услышать, как она говорит: «Принято, Бес». Почувствовать, что я не один в этом дурдоме.

– Ладно, – бросил я в трубку. – Буду через двадцать минут. Но с вас новая форма для моих парней. И чтобы никаких рапортов.

– Договорились! – выдохнул Зыков с таким облегчением, будто я пообещал ему почку отдать. – Ждем. «Урал» прогрет.

Я нажал отбой.

Адреналин, привычный и родной, начал разгонять кровь, вытесняя утреннюю хандру.

– Прости, брат, – я потрепал Тора по голове. – Папа снова уезжает спасать мир. Веди себя хорошо. И если эта психованная за стеной будет шуметь – вой громче. Разрешаю.

Я быстро оделся. Спина, словно испугавшись предстоящей работы, перестала ныть. Зтянул берцы, накинул куртку и вышел.

Ветер ударил в лицо, но мне было плевать. Я ехал к той, кто меня ждет. К той, которая называет меня «Бесом» не потому, что услышала это на лестнице, а потому, что мы – одна команда.

***

«Ленд Крузер» пробивался сквозь снежную кашу, как ледокол. Видимость была нулевая – дворники едва справлялись с налипающим мокрым снегом, а фары выхватывали из белой мглы лишь пару метров пространства. Авачинск накрыло так, что даже привычные к катаклизмам местные жители предпочли забаррикадироваться дома.

Когда я въехал на территорию части, ворота гаража уже ползли вверх, словно пасть голодного дракона, готового принять меня обратно.

Я загнал машину на парковку для личного транспорта, выдохнул и, стараясь не морщиться от прострела в пояснице, выбрался наружу.

В гараже стоял гул. Дизели «Уралов» молотили на холостых, наполняя воздух сизой дымкой. Пахло соляркой, мокрой резиной и мужским потом – запах, который был мне роднее, чем стерильная свежесть квартиры моей соседки.

Едва я вошел в бокс, как на меня налетел Саня.

– Глеб Сергеич! – Чип сиял, как начищенный пятак, несмотря на то, что под глазами у него залегли тени от недосыпа. – Приехал! А мы уж думали, Зыков блефует!

Он схватил мою руку и потряс её так, что у меня отдало в плечо.

– Куда ж я денусь с подводной лодки, – усмехнулся я, хлопая стажера по плечу. – Как обстановка?

– Жопа полная, командир, – радостно сообщил Саня. – Три вызова висят в очереди. Второй караул на складах завяз, там крыша рухнула, разгребают. А у нас тут… ну, сам понимаешь. Зыков в кабинете валерьянку пьет, боится выходить.

Из-за капота первой машины вынырнул Петрович. Он вытирал руки промасленной ветошью, и его моржовые усы топорщились в улыбке.

– О, блудный сын вернулся, – пробасил он, подходя ближе. – Живой, курилка? Как спина?

– Твоими молитвами, Петрович, – я пожал его широкую, шершавую ладонь. – Скрипит, но едет. Ты машину подготовил?

– А то. Полный бак, пенообразователь под завязку. Даже печку в кабине починил, чтоб тебе, инвалиду, теплее было.

– Спасибо, старый.

Парни обступили меня. Кто-то хлопнул по плечу, кто-то сунул сигарету. Я чувствовал, как напряжение отпускает. Здесь мне были рады. Здесь я был не «грязью», не «эгоистом», а Командиром. Тем, на кого надеются. Тем, кто знает, что делать.

Это чувство нужности пьянило лучше любого алкоголя.

– Так, хорош лясы точить, – скомандовал я, перекрикивая шум двигателей. – Чип, проверь гидравлику еще раз. Петрович, прогревай. Я переодеваться.

Я направился к шкафчикам с боевками, чувствуя на себе взгляды. Но один взгляд жег спину сильнее остальных.

У медицинской укладки, прислонившись бедром к капоту «Газели» скорой помощи, стояла Ирка.

Она не подошла, как обычно. Не кинулась обнимать, не стала шутить про генофонд. Она стояла, скрестив руки на груди, поверх теплого форменного бушлата, и смотрела на меня исподлобья.

В её взгляде не было радости. Там была смесь злости, тревоги и какой-то женской, интуитивной ревности, от которой мне стало не по себе.

Я подошел к своему шкафчику, начал стягивать куртку. Ирка отлипла от машины и медленно подошла ко мне.

– Ты идиот, Бес, – тихо сказала она, когда оказалась рядом. – Клинический.

Я замер, расстегивая рубашку.

– Привет, Ир. И тебе доброе утро.

– Какое к черту доброе? – она кивнула на мою спину. – Я вижу, как ты ходишь. Ты же ногу волочишь. Тебе лежать надо, а ты опять геройствовать приперся.

– Людей нет, Ира. Ты же знаешь.

– Людей нет, – передразнила она. – Или тебе просто дома не сидится?

Она подошла вплотную, заглядывая мне в глаза. Её зрачки были расширены, губы сжаты в тонкую линию.

– Ты ведь не ради города приехал, Глеб. И не ради Зыкова. И даже не ради пацанов.

– А ради чего? – я нахмурился, чувствуя, куда она клонит.

– Ради неё, – выплюнула Ирка. – Ради своего голоса в наушниках. Чтобы опять поиграть в рыцаря и даму сердца. Думаешь, я не понимаю? Тебе плевать на здоровье, плевать на то, что ты можешь там сложиться пополам в самый ответственный момент. Главное – услышать её.

Меня кольнуло раздражение. Ирка била по больному, и, что самое противное, она была права.

– Не начинай, – буркнул я, натягивая ватные штаны от боевки. – Это работа.

– Работа… – она горько усмехнулась. – Смотри, Глеб. Доиграешься. Однажды ты поймешь, что живые люди важнее твоих фантазий, но будет поздно.

Она развернулась и пошла к своей машине, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Но я чувствовал, как она продолжает коситься на меня, пока я застегивал карабины. Она следила за каждым моим неловким движением, когда я морщился от боли, надевая куртку. В этом взгляде была обида отвергнутой женщины и профессиональная злость медика, который видит, как пациент гробит себя.

«Да и черт с ним, – подумал я, затягивая пояс. – Пусть злится. Главное, что я здесь».

Я надел шлем. Опустил забрало.

Мир сузился до привычных рамок.

Я подошел к машине, забрался в кабину (спина стрельнула, но я лишь стиснул зубы). Петрович уже сидел за рулем, прогревая мотор. Чип возился сзади.

Я взял в руки тангенту. Пластик был холодным, приятным на ощупь.

Сердце забилось чаще. Сейчас. Сейчас я услышу её. Нормальную. Адекватную. Мою.

Я щелкнул тумблером, переключаясь на основную частоту.

– Центр, – произнес я, и мой голос в эфире прозвучал уверенно и твердо, отсекая все сомнения, всю боль и всю грязь этого утра. – Первое отделение третьей части на связи. Боевой расчет укомплектован. Начкар Бес на приеме. Готовы к работе.

В эфире повисла секундная пауза. Статика шипела, как змея. Я закрыл глаза, представляя её лицо. Не лицо соседки, боже упаси. А то, которое я придумал – красивое, спокойное, с легкой улыбкой.

– Слышу тебя, Бес, – раздался её голос.

Но что-то в нем было не так.

Он был тихим. Глухим. Словно она говорила через силу, проталкивая слова сквозь вату. В нем не было привычной иронии или стали. В нем была… дрожь?

– Принято, третье отделение, – продолжила она, и я услышал, как она сделала глубокий, судорожный вздох, прежде чем продолжить. – Рада… рада слышать, что вы в строю. У нас вызов. Улица Ленинская, 54. Обрыв проводов, угроза возгорания жилого дома. Следуйте.

Я нахмурился.

– Центр, у тебя все в порядке? – спросил я, нарушая протокол. – Голос какой-то… не такой.

– Следуйте к месту вызова, Бес, – отрезала она.

Но в этом «отрезала» не было силы. Было отчаяние. Словно она из последних сил держалась за край обрыва.

– Принято. Выезжаем, – ответил я, вешая тангенту.

– Что-то с нашей королевой не то сегодня, – заметил Петрович, выворачивая руль. – Заболела, что ли?

– Не знаю, – пробормотал я, глядя на метель за окном. – Но мы выясним.

***

Пурга за окном кабины превратилась в сплошное белое месиво. Казалось, кто-то наверху взбил город в гигантском блендере со льдом и снегом. «Урал» шел тяжело, рыкая дизелем на пониженной передаче. Дворники метались по стеклу в истерике, но толку от них было мало – мы двигались почти на ощупь, ориентируясь по редким рыжим пятнам уличных фонарей, которые еще не погасли.

– Ленинская, 54, – бормотал Петрович, вцепившись в баранку побелевшими пальцами. – Это ж частный сектор, старые засыпушки. Если там полыхнет при таком ветре – полквартала выгорит к чертям.

– Не каркай, – буркнул я, пытаясь найти положение, в котором спина не напоминала бы о себе каждым толчком. Обезбол действовал, но тупая, ноющая боль сидела в пояснице, как ржавый гвоздь.

Мы свернули в переулок. Фары выхватили из темноты сюрреалистичную картину.

Оборванный высоковольтный кабель, толстый, как анаконда, плясал на ветру. Его конец падал в сугроб, взрывался снопом ослепительно-синих искр, шипел, плавя снег до черной воды, а потом ветер снова подхватывал его и швырял на деревянный забор покосившегося домика. Забор уже занялся – мокрое дерево дымило, языки пламени жадно лизали доски, подбираясь к обшивке дома.

– Твою мать! – выдохнул Чип. – Фейерверк.

– Петрович, стоп машина! – скомандовал я. – Близко не подъезжай, там шаговое напряжение может быть. Ставь на гидрант, если найдешь его под снегом. Чип, стволы «А», пену готовь!

Я вывалился из кабины. Ветер тут же попытался сбить меня с ног, швырнув в лицо горсть ледяной дроби. Гул стоял такой, что собственных мыслей не слышно.

– Гражданские! – заорал я, увидев фигуру в тулупе, бегающую у крыльца. – Отойдите! Убьет!

Я нажал тангенту.

– Центр, Бес на месте. Обстановка сложная. Обрыв ЛЭП, провод под напряжением, фаза гуляет. Загорание забора, угроза перехода на жилой дом. Срочно обесточить район! Электрики где?!

– Бес, заявку передала в горсвет по аварийному приоритету, – голос Яны в наушнике был тихим, но четким. Дрожь ушла, осталась только напряженная сосредоточенность. – Но они не могут пробиться. У них «вышка» в сугробе села на соседней улице.

– Мне плевать, где они сели! – рявкнул я, прикрываясь рукавом от летящих искр. – Пусть рубильник на подстанции дергают! У меня тут сейчас дом вспыхнет, я водой лить не могу, пока ток не вырубят! Мы тут все ляжем!

Провод снова ударил в забор. Искры посыпались дождем на крышу дома. Шифер затрещал.

– Я поняла, Глеб. – В её голосе прорезались те самые стальные нотки, которые я так любил. – Дай мне две минуты. Я достану главного инженера из-под земли. Не лезьте пока! Держите периметр!

Я стоял, глядя на этот электрический танец смерти, и чувствовал бессилие. Самое паршивое чувство для пожарного. У тебя полная цистерна воды, рукава наготове, но ты не можешь сделать ни шага, потому что вода плюс электричество равно труп.

– Командир, крыша занялась! – крикнул Чип, указывая на конек крыши, где заплясал рыжий огонек.

– Вижу! – зло сплюнул я. – Песок! Лопатами закидывайте, пока ток есть! Снегом кидайте!

Мы, как проклятые, начали швырять снег на горящий забор, стараясь держаться подальше от пляшущего кабеля. Спина отозвалась резкой болью при первом же броске, я зарычал, но не остановился.

– Центр! – орал я в рацию. – Где отключение?! У меня карниз горит!

– Сейчас, Бес, сейчас… – она говорила быстро, параллельно крича на кого-то по второму телефону. Я слышал обрывки: «…под трибунал пойдете! Отключайте сектор 4, мать вашу! Немедленно! Там люди!»

И вдруг провод, до этого бесновавшийся и сыпавший искрами, упал в снег мертвой черной змеей. Искры погасли. Гудение прекратилось.

– Есть отключение! – выдохнула она мне в ухо. – Сектор обесточен. Работай, Бес!

– Люблю тебя, Центр! – гаркнул я на эмоциях. – Чип! Подай воду! Бей по карнизу!

Струя ударила в горящее дерево, сбивая пламя, превращая его в грязный пар. Мы задавили огонь за пять минут. Забор дымился, угол дома почернел, но дом отстояли.

Когда всё закончилось, я прислонился к забору, тяжело дыша. Спина горела так, что хотелось выть. Нога пульсировала. Но мы сделали это.

– Отбой, Центр. Ликвидация, – прохрипел я, стягивая шлем. Снег падал на разгоряченное лицо, таял, смешиваясь с потом.

– Принято, Бес. – Пауза. – Ты как? Спина?

Я забрался в кабину «Урала». Здесь было тепло и относительно тихо. Парни сматывали рукава на улице. Я переключился на четвертый канал. Наш канал.

– Центр, – позвал я тихо.

– Я здесь, Глеб.

– Спасибо, – я откинул голову на подголовник. – Ты их там, кажется, по стенке размазала, энергетиков этих?

– Пришлось пригрозить звонком губернатору и личными связями в прокуратуре, которых у меня нет, – в её голосе проскользнула слабая, усталая улыбка. – Но сработало.

– Ты чудо, – искренне сказал я. – Слушай… Ян. Что с голосом было утром? Когда мы выезжали? Ты плакала?

В эфире повисла тишина. Только статика. Я представил её там, в бункере. Как она сидит, может быть, обхватив чашку руками. Моя высокая, уверенная брюнетка с зелеными глазами.

– День тяжелый, Глеб, – наконец ответила она. Голос был тихим, словно она признавалась в чем-то постыдном. – Просто… накопилось. Личное.

– Обидел кто? – я подобрался, чувствуя, как внутри просыпается желание защитить.

– Можно и так сказать. – Она вздохнула. – Сама себя обидела. Своей глупостью. Знаешь, бывает такое чувство, когда ты строишь, строишь стены, чтобы спрятаться, а потом понимаешь, что замуровала себя заживо. И воздуха не хватает.

Эти слова резонировали с чем-то внутри меня. С тем чувством, с которым я стоял сегодня утром перед закрытой дверью соседки.

– Понимаю, – кивнул я пустоте. – У меня похожее. Я сегодня утром… с соседкой окончательно разругался.

– Да? – её голос дрогнул. – И что… что случилось?

– Да дурак я, – я потер переносицу. – Она прибежала ко мне, вся в панике, лекарство потеряла. Я помог найти, успокоил вроде. А потом… слово за слово, она опять свои колючки выпустила. Начала орать, гнать меня. Ну я и вспылил. Наговорил гадостей. Назвал стервой. Хлопнул дверью.

Я помолчал, глядя, как снег залепляет лобовое стекло.

– А теперь сижу и думаю: она ведь реально не в себе была. Ей помощь нужна, а не мои нравоучения. Я видел её глаза, Ян. Там столько страха было. А я повел себя как… как тот самый «кирзовый сапог», которым она меня называла.

В наушнике было тихо. Слишком тихо.

– Ян? Ты тут?

– Тут, – отозвалась она. Голос звучал странно, сдавленно. – Глеб, а почему… почему тебе не всё равно? Ну, она же «городская сумасшедшая», как ты говорил. Истеричка. Зачем тебе переживать?

– Не знаю, – честно ответил я. – Зацепила она меня чем-то. Может, тем, что она настоящая в своих психах. Без масок. Или тем, что когда она нормальная – она… красивая. И хрупкая. Хочется взять и спрятать её. От её же собственных тараканов. Но она не дается. Кусается.

Вот продолжение в заданном стиле и с сохранением атмосферы оригинала.

Тишина. В эфире повисла тяжелая, ватная пауза, которую не перебивал даже треск статики. Я слышал, как она дышит – тихо, прерывисто, словно сдерживая что-то внутри.

– Центр, ты тут? – спросил я, чувствуя себя последней сволочью, но отступать было некуда.

– Тут, – отозвалась она. Голос был ровным, безжизненным.

– Ты извини, конечно, ты мне нравишься и все такое, но… – я сжал тангенту так, что пластик скрипнул. Слова давались тяжело, как камни, которые я ворочал на пожарище. – Ты не хочешь встретиться, вечно прячешься, играешь в эти шпионские игры. А я, ну… мужчина. Мне иногда живая человеческая ласка нужна, а не…

Я запнулся, подбирая слово, которое не ранило бы, но объяснило всё.

– …а не фантом в эфире, Ян. Не голос, каким бы красивым он ни был. Я не могу обнять радиоволну. Не могу почувствовать тепло. Я когда чуть не сдох под этой балкой, и знаешь, чего мне хотелось больше всего? Чтобы кто-то живой был рядом. По-настоящему.

– Я понимаю, все хорошо, – перебила она. Быстро. Слишком быстро.

В её голосе прозвучала нотка, от которой у меня внутри всё сжалось. Это была не обида. Это было смирение. Так звучит человек, который заранее знал, что проиграет, и просто ждал финального свистка.

– Не обижайся, – буркнул я, глядя, как дворники размазывают мокрый снег по стеклу. – Просто я, наверное, слишком простой для твоих загадок. Мне нужно видеть глаза. Чувствовать руку.

– Я не обижаюсь, Глеб. Ты прав. Живая женщина лучше идеальной картинки в голове. И ты ее найдешь, я уверена, ты прекрасный человек, просто… Не мой.

– Вот как? – спросил я, чувствуя, как внутри что-то оборвалось. Словно трос лифта, который держал меня на высоте все эти месяцы.

– Да, Глеб. Именно так. – Её голос стал тверже, но я слышал, чего ей это стоит. Она говорила так, будто читала приговор. Себе или мне – непонятно. – Пойми меня правильно. Ты замечательный мужик. Честный, смелый. Настоящий. Но… мне нужен не такой.

– А какой? – ядовито усмехнулся я. – Офисный планктон? Бухгалтер, который тяжелее степлера ничего не поднимает?

– Мне нужен тот, кто вечером гарантированно вернется домой, – тихо, но отчетливо произнесла она. – Тот, за кого мне не придется умирать от страха каждую смену. Мне нужна стабильность, Глеб. Тишина. Уверенность в завтрашнем дне. А ты… Ты – пороховая бочка.

Я открыл рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле.

– Ты каждый раз уходишь в огонь, как в последний, – продолжала она, и теперь я слышал в её голосе неприкрытую боль. – Тогда я думала, что потеряла тебя. Я сидела здесь, смотрела на этот проклятый монитор с прямой линией и понимала, что не могу. Просто физически не могу это вывозить. У меня сердце не казенное.

Она сделала паузу, глубокий вдох.

– Я не хочу вздрагивать от каждого звонка. Не хочу гадать: вернется он сегодня или мне привезут обгоревшую каску. Я слишком… слишком слабая для этого, понимаешь? Мне нужен покой. А с тобой покоя не будет. Никогда.

Я молчал. Крыть было нечем. Это была правда – жестокая, голая правда нашей профессии. Женщины уходят от нас не потому, что мы плохие, а потому, что устают ждать и бояться. Я слышал это уже дважды в своей жизни. Но от неё… от той, которая сама посылает меня в пекло, это слышать было больнее всего.

– Значит, испугалась? – глухо спросил я.

– Называй как хочешь. Прости, Бес. Ты классный друг. Самый лучший. С тобой легко, с тобой надежно… в эфире. Но в жизни мы не увидимся. Только по этой причине. Я не потяну героя. Извини.

Щелчок.

Эфир отозвался равнодушным шипением статики.

– Центр? – позвал я в пустоту. – Ян?

Тишина. Она отключилась. Ушла с канала. Спряталась в свою раковину, захлопнув створки прямо перед моим носом.

Я сидел в остывающей кабине «Урала», сжимая в руке бесполезный кусок пластика, и смотрел, как метель заносит лобовое стекло.

Классный друг. Пороховая бочка. Не потянет.

– Ну вот и поговорили, – прохрипел я.

Я швырнул тангенту на панель. Ярость, обида, разочарование – всё смешалось в один горький коктейль. Сначала соседка выставила меня за дверь, потому что я «грязный». Теперь Яна отшила меня, потому что я «опасный».

Одной подавай стерильность, другой – безопасность. А мне, живому человеку, куда деваться?

– Петрович! – гаркнул я, открывая дверь кабины. – Заводи! Поехали в часть. С меня хватит на сегодня разговоров по душам.

Я захлопнул дверь, отрезая себя от внешнего мира. Спина снова заныла, напоминая, что я действительно ходячая катастрофа. Но теперь эта боль казалась ерундой по сравнению с той дырой, которая образовалась где-то в районе солнечного сплетения.

Иллюзия рассыпалась. Королевы не будет. Кофе не будет.

Осталась только работа. И пустая квартира с воющей собакой и сумасшедшей соседкой за стеной.

– Отличное комбо, Глеб Сергеевич, – поздравил я сам себя. – Просто джекпот.

***

Трое суток.

Семьдесят два часа, слипшихся в один бесконечный, серый, воющий ком.

В календаре это называлось «усиленный режим несения службы в связи с прохождением циклона». В реальности это был ад, замерзший до состояния бетона.

Авачинск не просто завалило. Его похоронило. Снег шел горизонтально, забивая воздухозаборники, залепляя маски, проникая под одежду ледяной крошкой, которая таяла на разгоряченном теле и стекала по спине холодными ручьями.

Мы не возвращались в часть. Мы жили в «Урале». Спали урывками, по двадцать минут, сидя, прижавшись плечами друг к другу, пока машина гребла сугробы на очередной вызов. Ели сухпайки, разогревая банки с тушенкой прямо на дефлекторах печки.

– Давай, родной, давай, не подведи, – шептал Петрович, когда мы пробивались к поселку Завойко, где ветром сорвало крышу с котельной.

Мы пилили поваленные тополя, которые перегородили дорогу скорой. Мы вытаскивали из кюветов легковушки, чьи водители, поверив в свое бессмертие, выехали в пургу. Мы тушили баню в частном секторе, где воду приходилось брать из сугробов, потому что гидранты замерзли намертво.

Спина моя превратилась в сплошной, ноющий нерв. Обезболивающее, которое дала Ирка, кончилось на вторые сутки, и я держался на чистом адреналине и злой упертости.

В эфире звучал её голос.

Центр.

Она была безупречна. Никаких лишних эмоций, никакой «личной» шелухи. Сухая, четкая, профессиональная машина. Она разводила караулы по городу, как гроссмейстер двигает фигуры на доске.

«Первое отделение, следуйте на Ленинградскую». «Бес, подтверди прибытие». «Давление в сети упало, работайте от цистерны».

Я отвечал так же сухо. «Принято». «Выполняем». «Отбой».

Между нами выросла ледяная стена, толще, чем сугробы на улице. Она сказала, что ей нужна тишина и безопасность. Она сказала, что я – пороховая бочка. Что ж, эти трое суток я доказывал ей и себе, что я просто функция. Инструмент. Пожарный ствол, который льет воду, и ничего больше.

Но внутри, где-то под слоями термобелья и усталости, жгло. Обида, разочарование и глупая, мальчишеская тоска по тому, чего не случилось.

На третьи сутки, ближе к вечеру, циклон выдохся. Ветер стих, оставив город погребенным под двухметровыми сугробами. Небо очистилось, явив холодные, равнодушные звезды.

Мы вернулись в гараж черные от копоти, с красными от недосыпа глазами. «Урал» был похож на ледяную глыбу на колесах.

В дверях диспетчерской меня перехватил Зыков. Подполковник выглядел не лучше нас – помятый, небритый.

– Глеб, – он положил руку мне на плечо. Тяжелую руку. – Вали домой.

– Я могу еще… – начал я на автомате, язык ворочался с трудом.

– Не можешь, – отрезал он. – Ты на себя в зеркало смотрел? Краше в гроб кладут. Ты трое суток на ногах, со своей спиной. Если ты сейчас же не уедешь отсыпаться, я тебя лично в госпиталь сдам. Принудительно. Это приказ, Бес. Двое суток отгулов. Чтобы духу твоего здесь не было.

Я хотел поспорить. Сказать, что дома меня никто не ждет, кроме голодной собаки и тишины. Но ноги вдруг стали ватными. Тело поняло, что война окончена, и просто отказалось повиноваться.

– Есть, – выдохнул я. – Домой так домой.

– Петрович тебя подбросит, твой джип мы откопать не успели, он там под сугробом размером с дом.

Петрович высадил меня у подъезда и, махнув рукой, уехал спать.

Я стоял во дворе и курил. Первая сигарета за сутки, выкуренная не на бегу. Дым смешивался с паром изо рта. Было тихо. Той самой ватной, звенящей тишиной, которая бывает после большой бури.

Двор был завален снегом, прочищена только узкая колея для машин.

И в этой колее, прямо у моего подъезда, стояла грузовая «Газель» с открытым кузовом.

Я нахмурился.

Два грузчика, матерясь сквозь зубы и скользя по наледи, тащили к машине что-то объемное, замотанное в пленку. Коробки. Узлы. Какой-то торшер, торчащий из кузова как сломанная мачта.

Кто-то переезжал. В такую погоду? Ночью?

Я бросил окурок в урну и пошел к подъезду, мечтая только об одном – упасть лицом в подушку. Мне было все равно, кто там съезжает. Лишь бы лифт работал.

Я вошел в подъезд. Лифт, конечно же, стоял с распахнутыми дверями на первом этаже – грузчики заблокировали его коробкой, чтобы не закрывался.

– Да вы издеваетесь, – прохрипел я.

Пришлось идти пешком. Каждый шаг отдавался в позвоночнике тупым ударом.

Второй этаж. Третий. Четвертый.

На площадке между четвертым и пятым я остановился, чтобы перевести дух. И поднял голову.

На моей площадке, у распахнутой настежь двери соседней квартиры, стояла она.

Яна.

Она выглядела как маленький, испуганный пингвин, потерявшийся в Антарктике. На ней была та самая огромная, дутая куртка цвета мокрого асфальта, в которой она в первый раз врезалась в мою машину. На голове – нелепая вязаная шапка с помпоном, натянутая до самых бровей.

Она стояла, прижимая к груди ноутбук и какую-то объемную сумку, словно это были последние ценности на Земле.

Она смотрела, как грузчики выносят из её квартиры идеально упакованные коробки.

Я поднялся на последние ступени.

Она вздрогнула всем телом, дернулась, будто ожидала удара, и резко обернулась.

Наши взгляды встретились.

За стеклами очков её глаза были огромными, обведенными темными кругами. Она выглядела измотанной. Еще хуже, чем я.

– Что происходит?

Она моргнула, поправляя очки свободным пальцем, но ноутбук из рук не выпустила.

– Переезжаю, – коротко бросила она. Голос дрожал.

Я замер, забыв про усталость и больную спину.

– Куда? – вырвалось у меня. – Ты же только въехала? Месяца не прошло.

Грузчик с пыхтением пронес мимо нас скрученный в рулон ковер. Яна отшатнулась к стене, чтобы он её не коснулся.

– Это было ошибкой сюда поселиться, – сказала она, глядя куда-то мне в грудь, избегая смотреть в глаза. – Мне тут не нравится. Слишком… громко. Слишком грязно. Слишком много людей.

Она нервно передернула плечами, кутаясь в свой безразмерный пуховик.

– Нашла частный дом, – продолжила она быстро, словно оправдываясь перед самой собой. – На окраине. Там тихо. Там нет соседей за стеной. Нет собак. Нет… лишних раздражителей.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то обрывается.

Она бежала. Она бежала от меня.

– Из-за меня? – спросил я прямо.

Она наконец подняла глаза. В них плескалась такая тоска и такая усталость, что мне захотелось выть.

– Нет, – тихо сказала она. – Я.. я просто… я ошиблась. Я сглупила, думая что смогу… а, не получилось.

Она покрепче прижала к себе ноутбук.

– В частном доме я смогу контролировать всё. Там будет мой порядок. Моя крепость.

– Я не понимаю, где ты ошиблась?

– Ни чего не спрашивай Глеб. Продолжай думать, что я истеричка и сумасшедшая, так проще.

Снизу донесся крик грузчика: – Хозяйка! Последнюю коробку забираем, спускайтесь!

Она вздрогнула.

– Мне пора, – она сделала шаг к лестнице, пытаясь обойти меня.

Я преградил ей путь. Просто стоял и не двигался.

– Проще для кого?

– Пусти, – прошипела она, и я увидел в её глазах слезы. – Глеб, пожалуйста. Я просто хочу уехать. Дай мне пройти.

Я смотрел на её дрожащие губы, на этот нелепый помпон, на руки, вцепившиеся в ноутбук, где, наверное, лежала её книга про пожарного и врача.

– Да что вообще с вами не так?

Она вдруг рванулась. Резко, отчаянно, как зверек из капкана. Я не ожидал этого рывка. Моя рука, преграждавшая путь, соскользнула с ее скользкой куртки.

Яна нырнула под мой локоть, больно задев плечом по перилам, и побежала вниз.