Яна

Сон был липким, тягучим и пах гнилой капустой.

Я снова была в той московской квартире. Стены пульсировали, сжимаясь, как легкие больного эмфиземой. Горы мусора – старые газеты, пакеты из-под молока, тряпье – шевелились. Они были живыми.

Посреди комнаты, на куче грязного белья, сидела та старуха. Она улыбалась мне беззубым ртом, и из уголков её губ стекала черная, маслянистая жижа.

– Иди ко мне, доченька, – шелестела она. – Мы с тобой одной крови. Грязной крови.

Я посмотрела на свои руки. Белые медицинские перчатки начали чернеть. Пятна расползались, как плесень на ускоренной съемке. Я терла их, сдирая латекс, сдирая кожу, но грязь была внутри. Под ногтями, в венах, в костях.

– Нет! – закричала я, пятясь к двери. Но двери не было. Вместо нее – стена из мусорных мешков.

Старуха встала. Из складок её халата посыпались жуки. Тысячи мелких, блестящих хитиновых панцирей. Они зацокали по полу, устремляясь ко мне единой черной волной.

Я зажмурилась, готовясь к тому, что меня сейчас сожрут.

И вдруг – тепло.

Большая, горячая ладонь легла мне на затылок. Кто-то сильный прижал меня к себе, закрывая собой от этого кошмара. Я уткнулась носом в грубую ткань, пахнущую дымом и мужским потом.

– Тихо, – раздался низкий, спокойный голос над ухом. – Я здесь. Они не пройдут.

Я подняла голову. Глеб. Он стоял, широко расставив ноги, в своей боевой экипировке, и смотрел на надвигающуюся тьму с ленивой усмешкой.

– Брысь, – сказал он просто.

И волна жуков рассыпалась в пыль. Старуха исчезла. Стены раздвинулись, впуская чистый, морозный воздух.

– Ты чистая, Яна, – сказал он, глядя мне в глаза. – Самая чистая…

Я проснулась от собственного крика, судорожно хватая ртом воздух.

Сердце колотилось так, что ребра болели. Простыня была мокрой от пота, прилипла к спине противным холодным компрессом.

06:14.

Я села, обхватив себя руками. Меня трясло.

«В душ. Срочно в душ. Смыть этот сон. Смыть этот запах».

Я метнулась в ванную. Включила воду, не дожидаясь, пока она нагреется, встала под ледяные струи. Дрожь не унималась. Мне казалось, что по ногам все еще бегают фантомные насекомые.

«Спокойно. Это просто сон. Реакция на стресс. Сейчас вымоюсь, выпью таблетки, протру полы – сегодня среда, дезинфекция дверных ручек и выключателей – и всё пройдет».

Я вышла из душа, завернувшись в халат. Кожа горела от жесткой мочалки.

И тут зазвонил телефон.

Резкий, требовательный звук разорвал тишину квартиры, как сирена воздушной тревоги. Я вздрогнула, выронив полотенце. Кто может звонить в такую рань?

На экране высветилось: «Работа. Начальник смены».

Внутри все похолодело.

– Алло? – голос предательски дрогнул.

– Яна Викторовна, доброе утро. Извините, что бужу, – голос шефа был напряженным. – У нас ЧП. Света заболела, ангина, температура под сорок. Вторая сменщица в отпуске. Выходить некому.

– Но… – я посмотрела на календарь на стене. – У меня сегодня выходной. У меня… график.

– Я знаю, Яна. Прости, я понимаю, что для тебя это сложно, но больше некому. Город на ушах, штормовое предупреждение, ожидаем вал звонков. Мне нужен опытный диспетчер. Через час жду. Выручай.

Гудки.

Я стояла посреди коридора с телефоном в руке, и чувствовала, как пол уходит из-под ног.

График.

Мой священный, незыблемый график. Сегодня среда. Среда – это день генеральной уборки ванной и кухни. Это день, когда я стираю шторы. Это день, когда я восстанавливаю свой барьер против хаоса.

Если я уйду сейчас… всё рухнет. Грязь накопится. Бактерии размножатся. Хаос просочится в щели.

– Нет, нет, нет, – зашептала я, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

Дышать стало трудно. Воздух казался густым, пыльным.

«Таблетки. Мне нужны таблетки. Сейчас же».

Я побежала на кухню. Мой медицинский шкафчик. Вторая полка снизу. Справа.

Я распахнула дверцу.

Пусто.

Я моргнула. Этого не может быть. Я всегда ставлю пузырек на место. Всегда. Это закон.

Я пошарила рукой по полке. Пусто.

– Где?..

Я начала переставлять коробки с пластырями, бинты, витамины. Движения становились всё более резкими, дергаными. Банки падали, раскатываясь по полу, но мне было плевать.

Их нет.

Моего спасения нет на месте.

– Я же ставила… Я же помню… – бормотала я, чувствуя, как перед глазами начинают плыть черные точки.

Может, в комнате? Вчера… вчера был Глеб. Я делала ему укол. Я брала спирт отсюда. Может, я в суматохе унесла таблетки туда?

Я вбежала в комнату. Перевернула всё на столике. Скинула подушки с дивана. Заглянула под кровать.

Ничего.

Мне казалось, что стены квартиры надвигаются на меня, как во сне. Что углы зарастают грязью прямо на глазах.

«Я не смогу пойти на работу. Я не смогу выйти из дома. Без таблеток я – оголенный провод. Я сорвусь. Я начну кричать в эфир. Я убью кого-нибудь».

Я заметалась по квартире, как пойманная птица. В ванную – нет. В прихожую – нет. На кухню – снова нет.

– Куда я их дела?! – взвизгнула я, хватаясь за голову. – Кто их взял?!

В голове вспыхнула безумная, иррациональная мысль.

Глеб.

Он был здесь. Единственный чужой человек. Он лежал на диване. Он был рядом с шкафчиком. Может, он задел? Может, смахнул? Может, они упали ему в карман? Или… или я забыла их у него, когда ходила к нему первый раз, но не зашла? Нет, я не заходила.

Он – причина хаоса. Он нарушил стерильность.

Я не думала. Я не надевала тапочки. Босиком, в одной футболке и трениках, я выскочила на лестничную площадку.

Три шага до его двери.

Я начала колотить кулаками по железу. Громко, неистово.

– Открой! – крикнула я, и мой голос сорвался на хрип. – Глеб! Открой сейчас же!

За дверью послышался лай Тора, потом тяжелые шаги.

Щелкнул замок.

Дверь распахнулась.

На пороге стоял Глеб. Сонный, взлохмаченный, в одних спортивных штанах. На груди виднелся след от подушки. Он щурился от света лампы в подъезде.

– Яна? – спросил он хриплым спросонья голосом, увидев меня. – Ты чего? Пожар?

Он выглядел таким спокойным. Таким большим и безопасным. Как во сне.

Но сейчас это спокойствие меня взбесило.

Я налетела на него, уперевшись руками ему в грудь, пытаясь втолкнуть его обратно в квартиру.

– Где они?!

Глеб отступил на шаг, пропуская меня, но тут же перехватил мои руки, не давая себя ударить.

– Тише, тише! Кто «они»? Яна, что случилось? На тебе лица нет.

Я дрожала так, что у меня стучали зубы. Воздуха не хватало. Я пыталась вдохнуть, но легкие спазмировало.

– Таблетки! – прошипела я сквозь стиснутые зубы – Я не могу их найти! Их нет на месте! Ты был у меня… Ты брал?! Куда ты их дел?!

Глеб смотрел на меня сверху вниз, и в его взгляде не было злости. Только тревога. Он всё еще держал мои запястья, и его руки были горячими, как печка.

– Яна, стоп, – сказал он твердо, но очень мягко. – Я ничего не брал. Я лежал носом в подушку, помнишь?

– Но их нет! – я всхлипнула, и силы внезапно покинули меня. Ноги подкосились. – Мне на работу… Сейчас… А я не могу… Я задохнусь… Глеб, я их потеряла…

Я начала оседать на пол, прямо в его прихожей, забыв про шерсть, про грязь, про всё на свете.

– Эй, эй, – он подхватил меня под мышки, не давая упасть, и легко, как пушинку, приподнял. – Ну-ка дыши. Вдох-выдох. Смотри на меня.

Он прижал меня к себе. Одной рукой он гладил меня по спине, а другой придерживал за затылок.

– Никто ничего не брал, – шептал он мне в макушку. – Мы сейчас найдем. Мы всё найдем. Просто дыши, слышишь? Я с тобой.

И я задышала. Вдох – запах его кожи. Выдох – его тепло. Хаос отступал, разбиваясь о его броню.

– Я… я наверное схожу с ума, – прошептала я в его плечо.

– Не сходишь, – ответил он уверенно. – Ты просто устала. Пошли искать твою «наркоту». Вместе.

***

Мы вошли в квартиру, и я зажмурилась, желая, чтобы пол подо мной разверзся и поглотил меня целиком.

Мой стерильный храм. Моя операционная. Мой бастион порядка.

Всё было уничтожено.

В прихожей и на кухне царил не просто беспорядок – это был настоящий хаос, словно здесь искали наркотики во время полицейского рейда. Или словно здесь прошел ураган по имени «Яна».

Ящики были выдвинуты и вывернуты. На полу, на моем идеально чистом ламинате, валялись ватные диски, бинты, упаковки с пластырями, какие-то коробочки с витаминами. Полотенца были сдернуты с крючков и лежали комками.

Я смотрела на это и не верила своим глазам. Это сделала я. Пять минут назад, в приступе безумной паники, я разгромила собственный дом, пытаясь найти спасение от хаоса, и тем самым создала его своими руками.

– Господи… – выдохнула я, и ноги снова стали ватными.

Я схватилась за голову, запуская пальцы в волосы и сжимая виски. Мне стало физически больно смотреть на этот разгром. Грязь. Теперь всё это валялось на полу, собирая пыль, микробы, всё то, от чего я так старательно защищалась. Я сама впустила врага внутрь.

Глеб присвистнул. Тихо, едва слышно. Он стоял посреди этого бедлама, возвышаясь над раскиданными ватными палочками, как Гулливер в стране лилипутов. Но он не смеялся. И не смотрел на меня как на сумасшедшую. Он смотрел на бардак с тем профессиональным спокойствием, с каким пожарные оценивают завалы.

– Так, – сказал он своим низким, заземляющим голосом. – Отставить панику. Сейчас найдем.

Он шагнул вперед, аккуратно переступая через рассыпанные таблетки активированного угля, стараясь ничего не раздавить своими большими ступнями.

– Где ты их хранишь? – спросил он, не оборачиваясь. – Где они должны быть?

Я не могла говорить. Горло перехватило спазмом стыда. Я просто подняла дрожащую руку и указала пальцем на тот самый навесной шкафчик на кухне. Тот, который я перерыла первым.

Глеб кивнул.

Он подошел к шкафчику. Дверца была распахнута настежь, одна петля жалобно скрипнула.

Он заглянул внутрь. Никакой суеты. Просто спокойный, внимательный взгляд.

Секунда.

Он протянул руку куда-то вглубь.

– Эти? – спросил он.

Я подняла глаза.

В его огромной ладони лежал маленький, ярко-оранжевый пластиковый пузырек. Тот самый. С белой крышкой.

У меня перехватило дыхание. Я смотрела на баночку как на привидение.

– Где?.. – прошептала я, чувствуя, как реальность плывет. – Где ты их нашел? Я же смотрела… Я всё перерыла… Их там не было!

Глеб подошел ко мне и вложил пузырек в мою ледяную ладонь. Его пальцы были теплыми.

– На полке, Ян, – просто сказал он. – На второй полке, прямо за ромашкой. Ты просто не увидела. Так бывает.

– Не увидела? – повторила я эхом. – Но я же…

– Это называется туннельное зрение, – пояснил он спокойно, словно читал инструкцию. – Когда паника накрывает, мозг отключает периферию. Ты видишь только то, что хочешь видеть, а то, что ищешь, становится невидимым. Мы на пожарах такое часто наблюдаем. Человек ищет выход, а дверь прямо перед ним.

Я сжала оранжевый пластик в руке так, что он хрустнул. Они были там. Всё это время они были там. А я… я устроила погром. Я разбудила его. Я выставила себя полной идиоткой.

– Пей, – скомандовал Глеб, наливая воду в стакан, который чудом уцелел на столе. – Пей, пока тебя снова не накрыло.

Я трясущимися руками открутила крышку, вытряхнула две таблетки на ладонь и проглотила их всухую, запив водой уже потом.

Глеб стоял рядом, скрестив руки на груди, и ждал. Он не уходил. Он смотрел на меня, на разбросанные вещи, и в его взгляде читалось странное выражение. Не жалость. Скорее… понимание.

– Легче? – спросил он через минуту.

Я кивнула, прислонившись спиной к холодильнику. Химия еще не подействовала, но само осознание того, что лекарство внутри, начало распутывать тугой узел в груди.

– Прости, – прошептала я, глядя в пол. – За это всё. За то, что разбудила. За бардак.

– Бардак уберем, – отмахнулся он. – А будить меня можно. Я привык вскакивать по тревоге. Главное, что нашлась пропажа.

Он наклонился и поднял с пола упаковку бинтов. Положил её на стол. Потом поднял коробочку с пластырем.

– Не надо! – вскрикнула я рефлекторно. – Не трогай! Это… это грязно теперь!

Глеб замер с пластырем в руке. Посмотрел на меня, потом на пол.

– Ян, это твой пол. Он чистый. Ты же его вчера драила до дыр, я слышал.

– Но пыль… микробы… – я начала задыхаться снова, глядя на масштаб катастрофы. – Как я теперь всё это уберу? Мне придется дезинфицировать каждую баночку. Каждую ампулу. Это займет часы. А мне на работу.

– Так, стоп, – Глеб положил пластырь обратно. – Я понял. Тебе сейчас нельзя убираться. Тебя трясет. Тебе на работу надо?

– Да… – всхлипнула я. – Через сорок минут. Меня уволят.

– Какую работу?

Я сглотнула.

– В… в службе… – начала я на автомате и прикусила язык так сильно, что во рту появился солоноватый привкус.

Господи. Я чуть не сказала «в Службе спасения». Мозг, затуманенный паникой, выдал привычный скрипт.

Глеб замер, держа в руках коробку с ватными дисками.

– В какой службе? – переспросил он, чуть нахмурившись.

Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, как пойманная птица. Если я сейчас ляпну лишнее… Если он узнает… Он сложит два плюс два. Мой голос, мои словечки, моя работа в «службе». И всё. Конец игры. Конец моей безопасной анонимности. Он увидит во мне не просто сумасшедшую соседку, а ту самую «Яну-Центр», которая оказалась бракованной.

Страх обжег внутренности сильнее, чем ледяной душ пять минут назад.

– В архивной! – выкрикнула я слишком громко, слишком резко. – В городском архиве я работаю! Бумажки перекладываю! Пыль глотаю! Доволен?

Я выхватила у него из рук коробку с ватными дисками и швырнула её обратно в шкафчик. Диски рассыпались белым снегопадом по полке.

– В архиве? – Глеб недоверчиво хмыкнул. – Странно. Ты говорила, что пишешь книги. А теперь архив…

– Писатели тоже хотят кушать! – огрызнулась я, чувствуя, как меня начинает трясти уже не от паники, а от злости. Злости на себя, на него, на эту дурацкую ситуацию. – Хватит меня допрашивать! Тебе какое дело?

Я начала лихорадочно сгребать с пола рассыпанные бинты, стараясь не касаться их пальцами, подцепляя краем футболки. Это выглядело жалко и нелепо.

Глеб вздохнул – тяжело, как паровоз, выпускающий пар.

– Яна, успокойся. Я не допрашиваю. Я просто спросил, чтобы понять, куда тебя везти.

Я замерла, сидя на корточках.

– Куда везти?

– На работу, – он пожал плечами, словно это было само собой разумеющимся. – Ты же сама сказала: опаздываешь, уволят. На улице метель начинается, ты не в состоянии сейчас за руль садиться. Я тебя подброшу. Собирайся.

Меня обдало жаром. Подбросит. На своем «Крузере». Прямо к крыльцу ЕДДС.

– Нет! – визгнула я, вскакивая на ноги. – Никуда я с тобой не поеду!

Глеб удивленно поднял брови.

– Почему? Я на машине, прогрею сейчас…

– Потому что не надо мне твоих одолжений! – я начала оттеснять его к выходу из кухни, хотя сдвинуть эту гору мышц было все равно, что толкать скалу. – Уходи! Ты и так уже… уже всё испортил!

– Что я испортил? – он уперся, не желая уходить. В его голосе прорезалось раздражение. – Я таблетки тебе нашел! Я помочь пытаюсь! Чего ты бесишься?

– Ты лезешь! – закричала я, и слезы брызнули из глаз. – Ты везде лезешь! В мою квартиру, в мою жизнь, в мои шкафы! Ты трогаешь мои вещи! Ты стоишь тут и дышишь своими… своими выхлопными газами!

– Яна, прекрати истерику, – он сделал шаг ко мне, подняв руки в примирительном жесте. – Тебя все еще трясет. Сядь, воды попей. Я просто довезу тебя, молча, высажу за углом, если ты так стесняешься моего «танка».

– Не подходи! – я шарахнулась от него, врезавшись бедром в стол. Боль прострелила ногу, но это только подлило масла в огонь. – Не надо меня спасать! Я не котенок на дереве и не мужик в трубе! Я не хочу быть твоим очередным подвигом!

Глеб замер. Его лицо отвердело.

– Причем тут подвиг? – спросил он тихо, но с угрожающими нотками. – Я по-соседски. По-человечески.

– Нет у тебя ничего человеческого! – несла я, не в силах остановиться. Слова вылетали сами, злые, несправедливые, призванные только оттолкнуть его подальше, чтобы он не узнал правду. – Ты просто эгоист, которому нужно почесать свое геройское эго! «Ой, смотрите, я помог убогой соседке, какой я молодец»! Вали отсюда! Вон! Чтобы духу твоего здесь не было! И бинты эти… – я пнула упаковку на полу, – забери! Они теперь грязные, они твои!

Глеб смотрел на меня несколько секунд. В его глазах я увидела, как гаснет то теплое понимание, которое было там минуту назад. На его место приходил холод.

– Знаешь, – произнес он ледяным тоном. – А я ведь почти поверил, что ты нормальная. Подумал: ну, бывает, болезнь, нервы. Но ты не больная, Яна. Ты просто злобная стерва.

Эти слова ударили больнее пощечины.

– Да! – крикнула я ему в лицо. – Да, я стерва! Я психопатка! Я ненормальная! Поэтому уходи! Спасай кого-нибудь другого, кто будет тебе в рот заглядывать! А меня оставь в моем болоте!

Он сжал челюсти так, что заходили желваки.

– С удовольствием, – бросил он.

Глеб развернулся и пошел в прихожую.

– И не надейся, – сказал он уже от двери, не оборачиваясь. – Больше я к тебе не постучу. Хоть ты там сдохни в своей стерильности.

Дверь захлопнулась с грохотом, от которого задребезжали стекла в кухонном окне.

Я осталась одна посреди разгромленной кухни.

Таблетки наконец начали действовать, но облегчения это не принесло. Меня накрыло черной, беспросветной тоской.

Я спасла свой секрет. Я отшила его. Он больше не придет. Он ненавидит меня.

– Молодец, Яна, – прошептала я в пустоту, сползая по холодильнику на пол. – Ты снова всех победила.

Я сидела на полу в окружении бинтов и пластырей и выла, уткнувшись лицом в колени, пока телефон в кармане не завибрировал снова, напоминая, что мне нужно идти спасать город, хотя я не смогла спасти даже саму себя.